you're here

ключ повернулся в замке с сухим, усталым щелчком. медкит вошёл в квартиру банхаммера так, будто нёс на плечах целую ночь - тяжёлую, промятую, с чужой постелью и кофе из автомата. или не ночь. или неделю. или месяц. никто никогда не знал наверняка, где он пропадает и возвращается ли вообще. бирюзовые рога тускло блестели в темноте прихожей, отражая свет уличных фонарей за окном. он выглядел заебанно - это было даже не состояние, а профессия. рубашка цвета ядовитой бирюзы выбилась из выглаженных до скрипа штанов. галстук болтался где-то на уровне солнечного сплетения. здесь пахло домом. фиалками, старым деревом и кем-то большим, тёплым. - ты вернулся, - голос банхаммера раздался из глубины комнаты: низкий, вязкий, как патока. медкит не вздрогнул. он уже знал, что страж всегда его услышит. чёртовы рефлексы. бан появился в проёме двери, заполнив его собой полностью. огромный, чернокожий, в мягких чёрных штанах с фиолетовыми вставками и старой футболке, которая обтягивала мощные плечи. длинные дреды собраны в высокий хвост на затылке, перетянуты фиолетовой повязкой - точно под цвет рогов. хаммер не был красавцем - лицо грубоватое, даже глуповатое, но в глазах всегда горел тот самый свет. - тебя долго не было, - сказал бан. сделал шаг. и замолчал. он не спросил где. никогда не спрашивал. медик усмехнулся краешком губ, сунул руки в карманы штанов. - соскучился? - спросил мед, зная ответ. - я всегда скучаю, док. банхаммер подошёл ближе. вдохнул запах - чужой, вымораживающий, который привозят с собой из мест, где нет места для двоих. и ничего не сказал. не спросил, где пропадал. не потребовал объяснений. медкит выдохнул. ртом, носом, каждой клеткой. - я не был ни у кого, - сказал он тихо. и это было единственное объяснение, на которое он оказался способен. - я знаю, - ответил бан. и накрыл его рот своим. поцелуй вышел глубоким, мокрым, неаккуратным. не потому что они не умели, а потому что разлука не спрашивает сколько. руки хаммера сжали талию медкита, приподняв почти на цыпочки. мед запустил пятерню в дреды на затылке стража, сжал их в кулак, притягивая ближе, кусая за нижнюю губу. пальцы банхаммера скользнули под рубашку - не раздевая, просто касаясь, просто проверяя: ты здесь, ты не пропал насовсем, ты снова вернулся. - в душ, - прохрипел медкит, отрываясь. - от меня несет - ты пахнешь лекарствами, - перебил бан. - ты всегда так пахнешь, когда возвращаешься. дальше всё произошло без слов. банхаммер развернул медкита к себе спиной, потянул за ворот рубашки. пуговицы послушно выскользнули из петель. бирюзовая ткань упала на пол следом за галстуком. штаны, бельё - всё оказалось на полу за секунду. медкит, нагишом, бледный в тусклом свете, с россыпью старых шрамов на рёбрах и руках, выглядел хрупким. бан смотрел на него так, будто видел впервые. и в тысячный раз одновременно. хаммер подхватил его под колени, заставляя обхватить ногами свою талию, и понёс в спальню. мед уткнулся носом в шею стража, вдыхая запах мыла, пота и того самого «дома», которого ему не хватало там, где бы он ни был. они опустились на кровать почти бесшумно. только скрипнули пружины. а потом медкит оказался на животе. банхаммер устроился сверху, накрывая его телом, как тяжёлым одеялом. шире в плечах, массивнее - это давило, но давило правильно, вытесняя из лёгких весь чужой воздух, всю дорожную пыль, все вопросы, которые никто не задал. бан не спрашивал «хочешь ли ты». он просто двигался медленно, тихо, входя в медкита так, будто извинялся за то, что не был рядом. плавно. глубоко. невыносимо бережно. медкит зарылся лицом в подушку, вцепившись в неё побелевшими пальцами. ни звука. только сдавленные всхлипы в ткань, только гортанное «м-м-м», когда бан попадал особенно точно. его единственный здоровый глаз закатился куда-то в потолок, невидящий, потерянный - от усталости, от наслаждения, от всего сразу. бан не торопился. он знал каждую родинку на спине доктора, каждый шрам. он ловил каждый прерывистый вздох, каждое дрожание ресниц - того единственного глаза, который сейчас ничего не видел, потому что видел слишком много. - поверни голову, - впервые попросил хаммер. тихо. почти беззвучно. медкит послушался. и повязка, и так сползшая набок, окончательно съехала, открывая уродливый багровый шрам вместо правого глаза. веко сомкнуто навсегда, кожа вокруг стянута ожогом. мед кивнул, разрешая. бан наклонился и поцеловал его в губы - жадно, неровно, продолжая двигаться внутри. солёный поцелуй. или слёзы. какая разница. они кончили почти синхронно, без криков. бан зарычал куда-то в лопатку медкита, глухо, отрывисто. мед просто замер, выгнулся, вцепился в простыню - и всё. тишина. только дыхание. только два тела, которые не хотят расцепляться. банхаммер не говорил красивых слов. он лежал сверху, боясь раздавить, но не отпуская, и дышал в затылок доктору так, будто это могло заменить все объяснения, которых не было и не будет. --- они пролежали в тишине долго. может, час. может, вечность. бан первым откатился, уложил медкита себе на грудь, накрыл одеялом. дреды рассыпались по подушке, фиолетовая повязка съехала на лоб. медкит лежал неподвижно, моргая единственным глазом. второй, закрытый сползшей повязкой, невидимый - но бан знал, что там, под тканью, шрам тоже сейчас смотрит в потолок. - живой? - хрипло спросил бан. - почти. - голова кружится? - как на карусели в аду. бан усмехнулся, и от этой усмешки грудная клетка завибрировала у щеки медкита, убаюкивая. - отлежись. - не могу. я хочу курить. медкит сполз с кровати, нашарил ногами пол, нашёл на спинке стула огромную чёрную рубашку банхаммера с фиолетовыми нашивками и натянул её. рукава болтались, подол доходил почти до колен. босиком, пошатываясь, он добрался до окна. в спальне всегда было душно - фрамугу держали приоткрытой даже зимой. сейчас на улице стояла ранняя весна: днём - лужи, ночью - звёзды, вымороженные до хруста. холод ударил в голые лодыжки. медкит выудил из кармана рубашки пачку сигарет (свою, он всегда забывал их где попало, а бан терпеливо собирал), щёлкнул зажигалкой. первая затяжка ударила по лёгким, разливаясь по телу противным, родным теплом. он выпустил дым в открытое окно, наблюдая, как тот тает в ночи. за окном медленно догорала темнота. где-то вдали начинали меркнуть фонари - утро ещё не пришло, но уже дышало в затылок. на правой стороне лица повязка так и не была поправлена. шрам смотрел в темноту уродливой, честной улыбкой. кончики пальцев левой руки, той, что держала сигарету, уже посинели. сзади зашевелилась кровать. банхаммер сел, потянулся, собирая дреды в свободный пучок. фиолетовая повязка упала на подушку - теперь неважно. он смотрел на медкита тёмными глазами, и в них не было ни вопроса, ни упрёка. только что-то большое, тяжёлое, невысказанное. - простынешь, - сказал он. голос сонный, низкий. - отойди от окна. простудишься. медкит не обернулся. затянулся снова. ветер трепал волосы на затылке. - ничего страшного, - выдохнул он вместе с дымом. - может, останусь у тебя подольше. тишина стала густой, как патока. банхаммер молчал долго. потом медленно поднялся, подошёл босиком по холодному полу. встал сзади, обнял, уткнувшись носом в макушку. дреды упали вперёд, укрывая их обоих. он не сказал «оставайся». не спросил «надолго ли». только аккуратно, дрожащими пальцами поправил повязку на лице медкита - закрыл шрам. не потому что стыдно. а потому что знал: доктор не любит, когда на это смотрят. даже в темноте. даже им. медкит докурил, затушил о подоконник, бросил окурок в пустую банку. откинулся спиной на тёплую грудь банхаммера. и вдруг - не оборачиваясь, в стекло, в отражение - тихо, почти беззвучно сказал: - ты никогда не спрашиваешь. - нет, - ответил бан. - почему? хаммер задумался. потом просто сжал его крепче. - потому что какая разница, где ты был. ты здесь. медкит закрыл единственный глаз. и улыбнулся - той улыбкой, которая появлялась только здесь, в этой комнате, в этой слишком большой рубашке, в этих руках, которые держали его так, будто он был сделан из стекла и вечности. банхаммер поцеловал его в макушку, туда, где между бирюзовых рогов рос мягкий, светлый ёжик волос. - иди в кровать, - сказал он. - замерзнешь совсем. медкит не двинулся. стоял, вжавшись спиной в чужую грудь, чувствуя, как бьётся сердце стража - ровно, надёжно, как маяк. - ты мог бы спросить, - прошептал мед в темноту. - я бы, может, даже ответил. - не нужно, - бан уткнулся носом ему в висок. - я не буду слушать. что бы ты ни сказал. просто останься. за окном догорала ночь. где-то далеко - командировки, смены, поезда, причины, которые не имели значения. а здесь, в этой комнате, был только дым, только фиолетовая повязка на подушке, только дреды, рассыпавшиеся по плечам, и бирюзовые рога в отражении тёмного стекла. медкит развернулся в кольце рук. посмотрел снизу вверх - единственным глазом, усталый, сломанный, живой. - я остаюсь, - сказал он. - на сегодня точно. бан ничего не ответил. просто подхватил его на руки - легко, как котёнка - и унёс обратно в кровать, укутывая одеялом, зарываясь носом в спутанные волосы. окно они закрыли вместе. и когда утро погасило последние фонари за окном, они всё ещё спали - переплетённые, укрытые одной слишком большой чёрной рубашкой с фиолетовыми нашивками. и никто никому ничего не объяснял. медкит сквозь сон чувствовал, как бан поправляет на нём одеяло, и подумал, что в этом мире есть всего одна вещь, которую не нужно объяснять словами. - я бы всё равно не слушал. что бы ты ни сказал. ты здесь - и этого достаточно.