Дорниец

Бейлор никогда не думал, что будет искренне и истово проклинать свою собственную мать за её происхождение. Тем не менее в его голове сейчас вертятся исключительно проклятья их дорнийской крови, дорнийской моде, дорнийским тканям и, что самое главное — дорнийским танцам. Мейкара Бейлор проклинать не смеет. Только, мелко подрагивая от ожидания, разглядывает костюм. Драгоценные камни, монеты, летящий шёлк, тонкий, обнимающий все изгибы сильного и ладного юношеского тела. Трепещущая от дыхания вуаль. Первый удар барабана. Мейкар, застывший до того в изящной позе, словно танцовщица с гаремных фресок, оживает. Взмахивает руками плавно и грациозно, как птица со сказочной гравюры. Звенят на запястьях золотые браслеты, вспыхивают в свете свечей камни наряда. Первый шаг мягкий, текучий, словно весь он не человек, а песок в часах, отсчитывающий для Бейлора конец. Ненастоящий. Прекрасный настолько, что не верится в само его существование. Бейлор старается не сжимать кулаки. Иначе он выдаст себя. Ещё Бейлор старается смотреть на брата не слишком жадно. Так, в пределах приличий. И не слишком часто сглатывать слюну. И не ёрзать. И не думать даже о том, чтобы натянуть пониже свой камзол. И не думать о бёдрах брата. Бейлор видел такие танцы. Бейлор видел эти движения, слышал эту музыку. Ему танцевали в борделях смуглые девицы с оголенными грудями и тонкие юноши с цепочками на плечах. Ему вызывающе танцевали придворные дамы, откровенно перед ним выкатывали в мир грудь служанки, но ничто и никогда не делало Бейлора… животным. Ничто. Кроме Мейкара. Размеренно бьют в барабаны скрытые за шторкой музыканты — только семье дозволено видеть принца в такой одежде. Звенят бубны, вторят им монетки на плечах, груди, запястьях, лодыжках, бёдрах Мейкара. Он движется, будто един с мелодией дудочек и каких-то струнных. Бейлору безразлично, каких именно. Мама наконец-то вспоминает о виноградинке. Проталкивает её себе в рот, раскусывает, давится соком. Закрывает всё-таки рот, подбирает отвиснувшую челюсть. Даже Рейгель отвлекается от своих игр, во все глаза глядит на младшего брата. Тяжело опирается о спинку кресла окоченевшего Эйриса Бринден. Мейкар лениво бьёт бедром, короткими, грациозными шажками подходя к ним. Крутит восьмёрку тазом, воздевает руки вверх и лёгкий, полупрозрачный шёлк взлетает следом. Он красиво выгибается, запрокинув голову. Вуаль очерчивает губы, трепещет от дыхания, серебро волос соскальзывает с плеч за спину, переливаются в прядях капельки камней, будто иней и звёзды запутались в них. Мейкар двигается так медленно, будто само время ради него замедлилось, а боги задержали дыхание в ожидании, когда ступня коснётся ковра. Грёбаный Дорн. Бейлор не знает, что делать. Ему стоит перебить тех, кто научил Мейкара этому? Или целовать им руки и ноги? Что делать-то? Из всех присутствующих только Мейкар знает, что ему делать дальше. Он выпрямляется. Бейлор готов покляться: Мейкар подмигивает. Два оборота вокруг своей оси, и он пускает телом волну. Проклятье. Он изгибается плавно, красиво, безупречно. Даже танцовщицы в лучшем борделе столицы ему и в подмётки не годились. А Мейкар ладонями ведёт от плеч к бёдрам, взмахивает ими, бьёт плечами и бёдрами, подходит ещё ближе. Дорнийский шёлк. Дядя Марон не поскупился. Мейкар обмотан во множество слоёв ткани, но кажется почти голым. На грани. Оно полупрозрачное. Бейлор видит его бёдра. Нижнее бельё, крепкие мышцы. Проклятые всеми богами цепочки на белой коже, под одеждой. Боги, здесь же их мать. Бейлор косится на неё и давит усмешку. Королева выглядит так, словно собирается вскоре заставить короля станцевать ей так же. И она, безусловно, в шоке. Блестит в свете свечей кожа его обнажённого торса. Ебаное масло. Мейкар кажется мраморным, ледяным, твёрдым. Мейкар гнётся, как мягкая глина. И кажется ещё бледнее от сочетания алого и чёрного. Бейлор прикипает взглядом к упругим покачиваниям бёдер, к трепетной и насмешливой игре кистей, к золотым цепочкам на груди, съехавшим и перекосившимся от танца. К тому, как липнет ко взмокшим щекам вуаль, очерчивая контур губ. Бейлор следит за теперь совсем ленивыми, плавными, тягучими движениями. Мейкар крутит эти безумные восьмёрки плечами и бёдрами, будто только их и умеет. У Бейлора мушки перед глазами. Живот, покоряясь ритму музыки, идёт мягкими волнами, как летний прибой, ласково целующий белые пляжи. До отъезда Мейкара Бейлор старался бороться со своими противоестественными желаниями. Сейчас он признаётся сам себе, глядя на младшего брата: «Такого только валить и трахать». Бейлор об этом своём заключении, конечно, никому не расскажет. Мейкар ещё юноша. Бейлор забывает все слова септонов, когда капелька пота скользит по прессу Мейкара и теряется за поясом штанов. Или это юбка? Ему это неважно. Ускоряется музыка и Мейкар следом. Он протягивает в танце руки к Бейлору, потом снова бьёт бёдрами, повернувшись к зрителям боком он пускает волну от плеч, ловит её бёдрами и возвращает обратно. «Дерьмо» — думает Бейлор. А Мейкар достаёт откуда-то кинжал и вот тут-то Бейлор дуреет окончательно. Мейкар замедляется, плавно из стороны в сторону качает бёдрами, коротко трясет грудью. Грудью. И она, мать их, колышется. Совсем немного, но Бейлор едва не давится от того, как это выглядит. А Мейкар, будь он проклят, играет мышцами, заставляя её подпрыгивать. Затем его танец из тягучего, на грани приличий, становится агрессивным, несдержанным. Резкие удары, задержки, плавные скольжения. Бейлор искренне старается смотреть ему в лицо, но звон монет на поясе заставляет стекать взглядом по ладному телу ниже, одними лишь глазами жадно впиваться в гибкую и тонкую талию. Музыка едва поспевает за движениями Мейкара, за звоном золота на нём, за его неутомимостью и яростью. Больше не музыка ведёт Мейкара, а он её. Он прежде податливо подчинялся её течению, подстраивался под её нежность, плавность, тонкую грациозность. Сейчас он ведёт музыку. Сейчас она пытается соответствовать ему и проигрывает безбожно. Сейчас он ударами бёдер задаёт ритм барабанов и сердца Бейлора, сейчас Мейкар взмахами рук и плавными движениями кистей приказывает дудочкам заливаться, надрываться, пытаться поспеть за ним. Мейкар живёт в этом танце свою маленькую, бурную и свободную жизнь. Бейлор готов себе глотку вскрыть, если Мейкар велит. Если бы музыкантов не огородили шторой Бейлор бы перебил их всех. Мейкар сочетает волну с ударами бёдрами, прогибается, почти касаясь макушкой пола позади себя. Он резко выпрямляется, замирает на мгновение, стоя к ним полубоком. Бейлор мечтает поймать его взгляд и он готов спорить: Мейкар, чуть повернув голову, мимолётно подмигивает. Лёгкий круг плечами превращает простой вздох и эту мелкую деталь, если она не привиделась, в обещание. Сверкает в руках сталь, кинжал становится частью его тела и танца. Бейлор готов взвыть. Он перестаёт следить за движениями. Он жадно, одержимо пытается поймать взгляд брата и умирает, когда понимает: Мейкар смотрит на него. Часто отводит взгляд, будто напоминает себе о том, что нельзя, но неизменно возвращается к Бейлору вновь. Бейлору кажется, что он ощущает тяжелое и горячее дыхание на своей коже. Бейлору кажется, что, если бы он был завоевателем и Дорн подослал бы к нему такого танцора с приказом убить, то Бейлор бы лишился жизни в ту же ночь, перед этим испив вина из ямки меж ключиц. Но это танцующее сокровище — его брат. Эта безупречная, белая кожа, шрамы и оспины на которой всё равно, что тёмные полосы мрамора. Сияющие в темноте яркие сиреневые глаза, сильное, поджарое тело. Эта ебучая полоска белых волосков, едва-едва видная из-за пояса штанов. Или юбки? Может, ничего и не видно вовсе, а Бейлор сам себе всё придумал. Но точно видны подрагивания крепкого живота, порой втягивающегося под рёбра так крепко, что Бейлор почти пугается. Бейлор дрожит. Бейлор щас сдохнет. Слава богам, мать настолько поражена происходящим, что не обращает на остальных своих сыновей никакого внимания. Этот танец не развратен. Ни капли вульгарности, только уверенное владение тренированным, сильным телом, только грация, только единение с музыкой, наслаждение каждым движением. И скромен Мейкар тоже не был. Он был честен. Он показал им, какой он. Он загадал им загадку, показал свою жажду свободы, бросил им — замковым детям, — вызов. Музыка обрывается. Вновь замирает в красивой позе Мейкар, будто сошёл с дорнийских гобеленов про гаремных танцовщиков, ради которых принцы и короли резали друг друга. В зале тихо. Слышно лишь его тяжёлое дыхание. Мать, опомнившись, встаёт и аплодирует. Присоединяются к ней все остальные зрители. И даже король, о существовании которого все временно позабыли. Мейкар счастливо улыбается, так и не сняв вуали. Смеётся, благодарит, сияет. Накидывает на плечи тяжёлый плащ и спешит в свои покои, говоря, что хочет успеть переодеться к ужину. Бейлор хочет на ужин его, но приходится остаться с семьёй. Обсудить и расхвалить танец, посмеяться и порадоваться. Он сбегает в свои покои при первой же возможности. С тяжёлым вздохом падает на кровать, прячет лицо в сгибе локтя. Он ужасен. Тихий смешок. Бейлор садится в постели. На столе, болтая ногами, сидит Мейкар. Серебро волос и бусин в них, чёрный плащ на плечах, лукавый, лисий взгляд. — Ты скучал по мне, брат? — Да. — Как тебе мой танец? — Впечатляюще. — Бейлор прокашливается, но хрипотца не исчезает из голоса: — Ты достиг невероятных успехов. Ты молодец. — И всё? — он насмешливо вскидывает брови и нахально улыбается: — Дядя вот сказал, что меня можно продать в Лис и выручить столько, что хватит купить все Семь Королевств и кусочек Эссоса на сдачу. — Прости, что я не так хорош в пошлых комплиментах, как наш дядя. — Бейлор недовольно фыркает и отворачивается. Мейкар фырчит тоже: — Ты даже не стараешься. — А тебе нужна пошлость? — Бейлор всё-таки поворачивается обратно к брату, скептично приподнимает брови, оглядывая его: — Ты разве дорос? Мейкар улыбается, словно лис из сказки. Из тех сказок, где лисы сначала соблазняют обещаниями богатства и успеха, а потом с наслаждением чавкают сердцами дураков. Бейлор не дурак, а Мейкар не лис. — Не знаю? — он чуть склоняет голову на бок, болтает ногами, задумчиво и мечтательно улыбается: — А как понять? Сходить в бордель? Если я станцую там, то… Бейлор аж вскакивает с постели и в мгновение подлетает к брату. Хватает его за плечи, встряхивает: — Не смей! Ты… Звон. Бейлор дрожащей рукой касается завязок плаща. Замирает. Мейкар хмыкает и отталкивает его руки: — Я не дорос, братец. Он соскальзывает со стола, босыми ногами шлёпает по полу. Ещё год, может меньше, и он будет выше Бейлора. Капризный, семнадцатилетний принц. Прекрасный. Бейлор знает, что должен молчать. Бейлор, едва шевеля распухшими вмиг губами и сухим языком шепчет: — Что ты хочешь услышать? Мейкар замирает у двери. Чуть склоняет голову на бок, но не оборачивается. — Правду. Бейлор тяжело сглатывает, лихорадочно пытается подобрать слова. Быстро, заполошно шепчет: — Это было самое прекрасное, что я видел в своей жизни. Это было завораживающе. Сначала на грани приличий, будто ты танцуешь кому-то одному, будто вот-вот сядешь к тому человеку на колени, задрав юбки. А потом дико. Как, наверное, танцевали в поклонении древним богам. Так, будто ты сейчас будешь лить кровь и топтать врагов, как… я не заю. Я не могу это описать. Но я запомнил это на всю жизнь. Твоё изящество. Твою ярость. Твою свободу. И жажду. Бейлор говорит и говорит, слова слетают с языка друг за другом, друг на друга наскакивают. Он сбивается, повторяется, путается. Мейкар хмыкает. — Если бы тебе станцевал так какой-нибудь бордельный мальчик, что бы ты с ним сделал? — Ничего. — белые пальцы сжимают ручку двери. — Никто не смог бы так же. Мейкар чуть оборачивается. Бейлор готов разрушить мир и себя, лишь бы не упускать взгляда скошенного на него сиреневого глаза. — А что бы ты тогда сделал со мной? Тихо, любопытно. Бейлор отвечает не подумав, быстро и почти честно: — Ничего. Мейкар смеётся. Он щурится зло и насмешливо. Щёлкает засов. — Лжец. Короткое и сухое. С шелестом падает к его ногам чёрный плащ. Бейлор делает порывистый шаг вперёд и падает, не удержавшись на ослабших ногах. — Что же ты творишь? Он умоляет. Мейкар улыбается ему с прохладной снисходительностью. Узкая и сильная ладонь зарывается в волосы, вторая оглаживает подбородок, поддевает его, поднимает голову Бейлора. — Беру своё. Он делает танцевальный удар бедром. Звенят его украшения. Цепляется за пояс Бейлор. — А я разве «Твоё»? Мейкар ухмыляется. Довольно, насмешливо, мрачно. — А разве нет? — он шепчет в губы. Бейлор закрывает глаза. — Скажи мне тогда: чей же ты? — Твой, — выдыхает Бейлор. — Ты прав. Только твой. — А что твоя невеста? — Ты хочешь, чтобы я расторг брак? Я сделаю. Я… передам трон Эйрису. Может, кому-нибудь ещё. Я… Мейкар насмешливо фыркает: — Ты можешь зачать с ней дитя. Но на одного твоего я заведу себе троих. Чтобы ты смотрел на них и знал: той ночью я был не с тобой. Бейлор знает, что это издёвка. Бейлор подыгрывает, подчиняется. Так правильно. — Я обойдусь одним. Я… Бейлор путается. Задыхается, погибает во взгляде Мейкара, прижимается лбом к его бедру. Крупно дрожа, касается губами паха через ткань, обхватывает вялый ствол. — Я твой. Всё будет как скажешь. Мейкар мягко вздыхает. Злость отпускает его, забывается их ссора, от которой Мейкар сбежал в Дорн. — Ты прекрасен. — Благодарю, брат. Я старался. Для тебя, если вдруг тебе интересно. Бейлор торопливо роется в складках ткани, задирает их слой за слоем. Мейкар оттягивает его от себя за волосы, кладёт на губы тонкую завязку. Бейлор тянет за неё зубами и шёлковые танцевальные штаны валятся на пол. На Мейкаре остаётся только пояс из монет, вуаль, браслеты и золотые цепочки на груди и бёдрах. И Бейлор жадно ловит губами его член.