Безумства учёных мужей

Юрий битый час сидел над письмом и решительно никак не мог собраться с мыслями для его написания. Несколько раз уж брался за перо и откладывал его в сторону, так и не завершив ни одной строчки. А между тем письмо написать было надобно непременно, маменька ждёт от него известий. Однако результатом были скомканные листы, какие-то обрывки фраз в голове - словом, ничего путного. Досадуя на себя, отложил письмо и прилёг на диван. Был жаркий летний полдень. Мухи жужжали на окне, одна из них попала в паутину и жужжание ее было особенно пронзительным. "Вот так и я опутан липкою паутиною в этом доме, и выбраться нет возможности! Дивная аллегория, не так ли ли?" подумал юноша в сердцах, готовый уже разом прихлопнуть башмаком и паука и несчастную его жертву, но остановился, замер, прислушался. Что там за дверью? Шорох платья будто? Шаги? Кто-то крадётся? Опять?! Нервы юноши были на пределе. Он ринулся к двери и распахнул ее с криком: - Кто?! И что нужно?! - За дверью была юная горничная Груша. От внезапности она оторопела, лицо ее покрылось пятнами: - Барин... Александр Петрович... кличут Вас к обеду в большую столовую!.. У Вас было тихо, я думала Вы почивать изволите, потому стучать боялась. - И потому кралась, как вор в ночи? - спросил Юрий уже без раздражения, а с насмешкой. Она ничего не ответила, только опустила голову, и, сделав книксен, быстро ушла. Совсем недавно она в усадьбе, возрастом всего пятнадцать. Из города была Груша сама, из мещан, не из деревенских, потому на взгляд экономки Марфы Васильевны толк в ней был и манеры она скоро усваивала. Экономкой старуху именовал хозяин на английский манер. Много причуд было у профессора Ланского. Вот, к примеру, прислуге не велено было его беспокоить до обеда ни по какому поводу, он спал. А по ночам работал - ставил опыты над мышами и кроликами в своей обширной лаборатории, и записывал результаты этих опытов в кабинете в дневник. Благо, что родовое имение Ланских находилось на порядочном расстоянии от соседей, (ближайшие из которых - мелкие помещики Крупенины, жили за тридцать верст от него). Благо, в первую очередь, для самих соседей, людей набожных и чувствительных. Но как же так вышло, что Юрий оказался у него в учениках? Теперь обо всем по порядку. Отец Юрия - Николай Семёнович Якушин, был военным в отставке, в чине штабс-капитана, мать - Софья Кузьминична Солопова, из обедневших дворян. Жили в губернском городе, на квартирах у генеральши Архаровой. Кроме Юриньки в семье Якушиных была ещё старшая дочь Татьяна, которая в возрасте осьмнадцати лет была выдана замуж за купеческого сына Григория Масленникова. Когда отца не стало, маменька с младшим сыном-гимназистом Юринькой осталась буквально без средств, так как лишилась единственного своего дохода - воинской пенсии Николая Семёновича. Тогда ее сватья, купчиха Степанида Никитична Масленникова приняла горячее участие в их судьбе по христианскому долгу: помогла вдове выхлопотать пособие, а так же походатайствовала за Юриньку перед своей старинной приятельницей генеральшей Архаровой, чтобы та в свою очередь составила юноше протекцию при поступлении по окончании гимназии в университет на курс естественных наук, к которым Юрий проявлял неизменную тягу. С молодым человеком провели беседу учёные мужи губернского уровня с одним приглашенным профессором из столицы. И сочли его способным и более того, одаренным юношей. Юринька весьма гордился собой, он и в гимназии был лучшим и удостоился золотой медали при выпуске. А уж как им гордилась бедная матушка со старенькой няней Прокофьевной, так и передать нельзя. Вообще, Софья Кузьминична радовалась на обоих своих детей: Татьяна показала себя хорошей хозяйкой, женой и матерью своему первенькому сыночку Тришеньке. Свекровь вполне довольна была ею. Но когда тот самый столичный профессор Ланской затребовал Юрия к себе в имение на лето для подготовки к учению, тут маменька не на шутку встревожилась. С чего бы это? Мальчик и так подготовлен недурно, и впереди ещё долгая разлука. К чему ещё занимать лето? Но ее мнение не бралось в расчет. Сам юноша был поначалу уверен, что так действительно нужно, профессору сие лучше ведомо, и дурного в том нет ничего, а есть только польза. Проведши однако в усадьбе неделю, он понял, что оказался в ловушке. И с профессором Ланским что-то не так. Комната, в которой его поместили, была довольна светла и просторна, обставлена на современный манер и со вкусом: секретер красного дерева с отличным письменным прибором, широкая кровать с пологом, весёленькие обои, картины на стенах с пасторальными пейзажами, кресло у окна, платяной шкап (и наполовину не заполненный), и фарфоровый умывальник с висячим зеркалом у стены. Окна комнаты выходили в парк, некогда строгий английский, ныне наполовину заброшенный, где в дивную лунную ночь недурно было бы прогуляться по аллее под руку с какой-нибудь красавицей. Впрочем, у будущего студента было немного времени для подобных мыслей, Александр Петрович загружал его чтением своих научных трудов и трудов известного физиолога Сеченова - в основном публикации в разных иностранных журналах. Все это было конечно весьма интересно и занимательно, но душа одаренного юноши жаждала деятельности, а его участие в лабораторных опытах пока исключалось. За обедом и ужином Ланской горячо обсуждал с ним прочитанное, дискутировал, объяснял непонятое бедным студентом. За стол, проживание и науку он не брал с него решительно ничего, ни копейки. Понятным было то, что профессор не нуждался в деньгах, и все же это было несколько странно. Из одного ли только человеколюбия он устроил здесь Якушина? Не было ли в том какого-то тайного умысла или скрытой корысти? Предположить было сложно. В тот день он велел проштудировать ещё больше статей с тем, чтобы на завтра обсудить их. Юрий вернулся в свою комнату с кипой журналов, взглянул на маменькино письмо, остающееся доселе без ответа, и тяжело вздохнул. "Милый Юринька", писала ему родительница, "проводив тебя давеча на станции, я от печали слегла. Сама не знаю, что со мной сделалось, только я много плакала о тебе, как об умершем. Добрая наша Порфирьевна увещевала меня, пригласила даже отца Олега отслужить молебен о здравии моем и твоём. Напиши, голубчик, как ты устроился, как приняли тебя там, все для меня важно"... Жестокостью было в конце концов не написать ей, и Якушин взялся наконец за перо. Он писал об удобствах комнаты, хорошем столе и внимательном отношении к себе профессора. О своей загруженности наукой он также не преминул написать. Единственное, чем он не захотел тревожить маменьку, так это странные и необъяснимые явления, происходящие в этом доме. Так например позавчера, глубокой ночью он был разбужен шорохом за дверью и последующим звуком - его звали шепотом по имени. Звал без сомнения женский голос, дразнил и манил. При этом вращалась даже ручка запертой изнутри двери. Тут надо сказать, что в день водворения его в усадьбе экономка Марфа Васильевна предупредила: - На ночь дверь, батенька, запирайте на ключ всенепременно. Для Вашей же безопасности это потребно. Не спрашивайте ни о чем. Я не имею права говорить. - Загадочны были слова ее, но не велено было задавать вопросов. Может в том крылась одна из причуд профессора, устраивавшего своим ученикам некие ночные испытания? Кто знает... Укладываясь спать, Юрий не позабыл перекрестить углы в комнате и свою постель. Так учила его няня в детстве. И хоть сам он нынче охладел к религии, все же неукоснительно, по привычке исполнял то, чему был научен. И кто же была та таинственная женщина за дверью?.. Во всей усадьбе только престарелая экономка да юная горничная. Остальные слуги - мужчины: повар (нанятый на городской манер вместо прежней кухарки), кучер и садовник. Сам профессор, будучи пятидесяти лет от роду, был дважды вдовец и бездетен. Первая жена, ровесница его, умерла давно. Вторая - гораздо моложе него, умерла два года назад. О ней почти ничего не было известно юноше. Слуги не вспоминали о ней, не называли по имени. Кто была она на самом деле, ему только лишь предстояло узнать. А пока что Якушин подозревал горничную Грушу. Что это она, бесстыдница, удумала, ходить к нему по ночам? А днём прикидывается скромницей, глазки опускает долу, краснеет как маков цвет. И все же, при ближайшем рассмотрении, это вряд ли была она.