Не родись красивым

XVII век. Поместье Вандерли, Англия. Графский дом Вандерли славился двумя вещами: древностью рода и сыновьями-омегами. О которых с усмешкой шептались другие аристократы. Но лишь до тех пор, пока не видели Себастьяна. Лорд Себастьян Вандерли, младший сын, явился в этот мир с улыбкой на устах. В четырнадцать он был прелестен, а к шестнадцати годам о нём слагали баллады. Золотистые кудри, вьющиеся от природы, рассыпались по плечам точно шёлк, а глаза цвета чистейшей лазури — лучились любовью ко всем и каждому. Будь то старый граф, его суровый отец, или последний конюх, Себастьян дарил каждому одинаково тёплую улыбку. Его аромат полевых цветов — сводил с ума альф высшего света. Лондонские салоны дрались за честь принимать его у себя. Матери альф облизывались, представляя, как их сыновья получат такого мужа. Даже король, говорят, спросил о Себастьяне на балу, заметив, что «у герцога Вандерли растет бриллиант». Себастьяну всё давалось легко. Танцы? Он порхал в менуэте словно перышко. Пение? Зал взрывался восторгом. Даже его течка проходила «эстетично», как выразилась их гувернантка, — тихо, с парой слезинок на ресницах и стихами Шекспира на устах. В отличие от Уильяма. Лорд Уильям Вандерли, старший сын, появился на свет темноволосым, крепким, но каким-то хмурым. Повзрослев, он не похорошел. Слишком широкие для омеги плечи, мягкий живот, который не скрывал даже самый искусный корсет, и густые, вечно спутанные волосы. Глаза — обычные, серые, без всякой поэтической глубины. Природа, словно решив сыграть злую шутку, сделала его омегой с запахом мокрой травы. Если Себастьян входил в комнату, и сразу попадал в центр внимания, то Уильям просто… оказывался в углу. Иногда его замечали через час, когда требовалось передать салфетки или налить чай. — Уилл, ты только посмотри! — Себастьян ворвался в его спальню без стука. Сегодня он был в алом бархатном жюстокоре, который убийственно шёл к его золотым локонам. — Леди Астор сказала, что у меня «талия феи». Представляешь? Феи! Он закружился, и шлейф сюртука взметнулся вслед за ним. Уильям сидел у зеркала, и его собственная фигура в блёкло-зеленом кафтане казалось громоздким пугалом в сравнении с братом. — Я рад за тебя, — ответил Уильям, пряча руки под стол. На пальцах — чернила, он писал стихи. Плохие, как сам считал, но это было единственное, в чем он, возможно, мог бы превзойти брата. — Ты опять пишешь? — Себастьян наклонился, заглядывая через плечо. — Ой, Уилл, ну зачем ты мучаешь бумагу? Пойдем лучше в парк. Там сегодня будут гулять гвардейцы! Говорят, капитан Хартфилд — очень хорош собой. — Истинный альфа для истинной омеги, — глухо сказал Уильям. — Я ему не понравлюсь. Брат не услышал горечи в его словах. Он беспечно отмахнулся рукой в кружевной манжете: — Ну да, ты немного… тяжеловат. Но если сменить фасон камзола… О! Или надеть мой вчерашний, с поясом. Уильям сжал перо так, что оно хрустнуло. «Тяжеловат». Себастьян говорил это с той ужасной, неосознанной жестокостью красивых людей, которые искренне верят, что если проблему можно решить новой тряпкой, то проблемы нет. — Я хочу побыть один, — попросил Уильям севшим голосом. — Ну и злись дальше, — Себастьян пожал плечами, ничуть не обидевшись. — Я пойду один. Меня обожают в обществе, знаешь ли. Уильям посмотрел на свое отражение. Темные спутанные космы, бледное круглое лицо, мешки под глазами от бессонницы и этот вечно виноватый взгляд. «Меня никто не обожает, — подумал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Меня терпят, как дурной довесок к брату». И впервые в голову пришла не просто обида, а жестокая мысль, от которой стало трудно дышать: «Если бы его не было…» Уильям выдохнул и отогнал ужасные мысли. Вечером за ужином граф, их отец, объявил: — Себастьян, ты поедешь в столицу на зимний сезон. Остановишься у герцога Нортумберленда. Говорят, его наследник ещё не выбрал пару. — О, папа! — Себастьян захлопал в ладоши, как ребёнок. — Уильям, — отец повернул голову, даже не скрывая скуки. — Ты присмотришь за поместьем. Заодно и фигуру подтянешь к весне, мне же надо тебя как-нибудь раньше Себастьяна замуж выдать. Он сказал это в лоб. Семья Вандерли, как и многие аристократы, в упор не замечала такта, когда речь шла о «бракованном» омеге. Уильям опустил голову, пряча мокрые глаза. В комнате повисла тишина. А затем Себастьян — добрый, прекрасный, всеми любимый Себастьян — наложил себе добавки пирога и с набитым ртом весело сказал: — Не переживай, Уилл! Я найду самого лучшего альфу, а потом тебе подберу кого-нибудь из его друзей. Какого-нибудь тихого бету из провинции. Тебе же не принципиально, правда? Руки Уилла сжались в кулаки под столом. «Правда», — едва слышно ответил он сам себе. За окнами выл декабрьский ветер. В зеркале над камином отражались двое: ангел в алом и толстый, злобный тролль в блёкло-зелёном. Зависть, как отрава, растекалась по венам. Отец и брат уехали на закате. Карета, запряжённая двойкой гнедых, унесла в сторону Лондона всё сияние этого дома. Уильям остался один. Слугам он велел идти спать — не выносил жалостливых взглядов. Кухарка Мэг, старая бета, сунула ему на ночь пирожок с капустой и погладила по плечу: — Ничего, милорд. Вернутся. Он не ответил. Конечно вернутся. Вернутся, и снова начнётся: «Подай это, Уилл. Унеси то, Уилл. Уилл, подвинься, ты загораживаешь свет». Уильям сидел в библиотеке — своей единственной вотчине — и перелистывал старый фолиант о травах, когда услышал стук. Не в парадную дверь, где положено стучать лакеям, а в ту, что вела с южной стороны, к оранжерее. Стук был неуверенным, потом громче. Послышался низкий голос, с хрипотцой: — Есть кто? Отворите, ради бога. Сердце Уильяма пропустило удар. Он встал, поправил камзол — тот всё равно сидел мешком, — и пошёл к двери, прихватив по пути тяжёлый медный подсвечник. На всякий случай. За дверью, сбившись в кучу, стояли два альфы — он понял это сразу по феромонам. Один — высокий, жилистый, с обветренным лицом и короткими тёмными волосами, присыпанными снегом. Второй — старше, шире в плечах, с сединой и глубокой раной на руке, через которую проступала кровь. — Лорд, — выдохнул старший, опираясь на спутника. — Заблудились в пустошах, волки загнали. Ваш слуга у ворот сказал, что хозяин уехал, а вы... — он запнулся, поняв, что перед ним омега. — Простите, мы не хотели... Мы уйдём, если прикажете. Уильям смотрел на них. Обычно в такой ситуации полагалось захлопнуть дверь. Два альфы, пусть и раненых — это угроза.  — Заходите, — сказал омега и сам удивился своему спокойному тону. — Покажите рану. Слуг я разогнал, так что перевяжу сам. Альфы переглянулись. Младший хотел что-то возразить, но старший, медленно кивнул и перешагнул порог. — Благослови вас Господь, милорд, — сказал он тихо. — Меня зовут Корбет. Это мой сын, Роуэн. — Лорд Уильям Вандерли, — представился Уильям, закрывая дверь на засов. — Здесь мой дом. И пока отец в отъезде, я здесь хозяин. Роуэн, поднял на него взгляд, глаза его были обычными, карими, с золотыми крапинками. Но от этого взгляда, Уилл весь зарделся. А сердце застучало с бешеной скоростью. — Лорд Уильям, — повторил Роуэн, пробуя имя на вкус. — Вы очень добры. Он сказал это таким тоном, что по спине побежали мурашки. — Идите к огню, согрейтесь, — буркнул Уильям, пряча лицо в тени. — Я сейчас принесу бинты и настойку. Он ушёл на кухню и долго стоял у шкафа с лекарствами, прижимая ладони к щекам. Лицо горело. «Ты сошёл с ума, — сказал он себе. — Впустил двух альф. Если отец узнает...» Но отец не узнает, ему плевать. А этот Роуэн смотрел на него так… Как никто никогда не смотрел. Он взял чистую ткань, кувшин с водой и пошёл обратно. В комнате горел камин. Роуэн уже снял с отца камзол и промывал рану снегом, принесённым с порога. — Я сам, — сказал Уильям, опускаясь на колени рядом. — Покажите. Их пальцы встретились на пропитанной кровью тряпице. Уильям поднял глаза — они были совсем близко. — У вас очень холодные руки, милорд, — тихо сказал альфа. — Они у меня всегда такие, — ответил омега. Для Уилла такое внимание было непривычным. За окнами выл ветер. В камине трещали дрова. А Уильям, перевязывая чужую рану, вдруг подумал: «Интересно, а если я исчезну сейчас — заметит ли это хоть кто-нибудь?» Омега боялся услышать ответ на свой вопрос. Роуэн и Корбет остались на неделю. Рана старшего альфы оказалась глубокой — Уильям промывал её утром и вечером, менял повязки, варил отвары из трав, которые сам же и сушил прошлым летом. Корбет был молчалив, благодарен и смотрел на него с той уважительной серьёзностью, которой Уильяма никогда не удостаивали. Но Корбет много спал — лихорадка изматывала его, и большую часть времени он проводил в комнате для гостей. Роуэн же… Роуэн был везде. Он помогал рубить дрова для камина, хотя Уильям не просил. Он починил сломанную ножку у стола в библиотеке, и Уильям смотрел, как двигаются его сильные пальцы, покрытые мозолями, и не мог отвести взгляд. Он готовил похлёбку на общей кухне, потому что «ваш повар уехал в город, милорд, а вы не умеете готовить». — Я не хрупкая кукла, — огрызался Уильям. — Меня не нужно обхаживать. — А я и не обхаживаю, — Роуэн улыбался краешком губ. — Я просто хочу быть рядом. Если вы позволите. Он не называл Уильяма «лордом», когда они оставались вдвоём. Просто «вы». Однажды, когда Уильям споткнулся на лестнице — Роуэн подхватил его за талию, задерживая руку на мгновение дольше, чем следовало. — Осторожнее, — выдохнул альфа в его макушку. Уильям тогда вырвался и убежал в свою комнату, запер дверь и просидел до утра, прижимая ладони к пылающим щекам. В низу живота разгорался пожар. Он не знал, что это за чувство. На третью ночь он перестал запирать дверь. Роуэн читал ему вслух стихи в библиотеке — не те, вычурные и сладкие, которые любил Себастьян, а суровые баллады. Уильям слушал, привалившись к спинке кресла, и в какой-то момент понял, что не слушает, а смотрит на губы Роуэна. Альфа замолчал, подняв глаза. — Лорд Уильям, — тихо сказал он. — Вы смотрите так, словно хотите меня съесть. — Не называйте меня так, — вырвалось у Уильяма. — Я не лорд для вас. Не сейчас… Роуэн отложил книгу. Подошёл ближе и встал на колени перед его креслом, взяв руки Уильяма в свои, грубые, но тёплые. — Тогда как мне тебя называть? — спросил он шёпотом, впервые переходя на «ты». Уилл вдруг заплакал от переполнявших его эмоций. А Роуэн не сказал ему прекратить. Он просто потянулся и начал слизывать слёзы на щеках, опускаясь к губам. И Уильям забыл, как дышать. Роуэн пах так, что кружилась голова. Его руки скользнули под камзол, оглаживая бока, большой живот, который Уильям ненавидел в себе больше всего. Но альфа не отстранился. Он прошептал: — Ты такой милый. И Уильям сдался. Роуэн подхватил его на руки прямо из кресла — так легко, будто Уилл весил не больше мешка с мукой. Дверь библиотеки захлопнулась за ними с глухим стуком.  По лестнице альфа поднимался быстро, тяжело дыша в шею Уильяму, прикусывая кожу под ухом. — Роуэн… подожди… — выдохнул Уилл, когда дверь спальни ударилась о стену. Но альфа не стал ждать. Он поставил Уильяма на пол у кровати и сразу рванул камзол. Пуговицы полетели в разные стороны с тихим треском. Грубые ладони скользнули под рубашку, стиснули мягкие бока так сильно, что Уилл тихо охнул от боли. Пальцы вдавились в жир на талии. — Такой хорошенький… — прорычал Роуэн низко. — Чёрт, какой же ты мягкий. Он толкнул Уильяма на постель спиной вперёд. Тот упал, раскинув руки, и сразу попытался прикрыться. Но альфа уже навис сверху, срывая с него остатки одежды.  Рубашка треснула по шву. Штаны стянули резко, вместе с бельём. Уилл остался совершенно голым, дрожащий, с пылающим лицом. Сам Роуэн очень быстро разделся. Его тело было жилистым, покрытым тёмными волосами на груди. Член уже стоял. Уильям невольно отвёл взгляд, чувствуя, как горло сжимается от стыда. Я не могу. Отец убьет меня  Но Роуэн не дал ему времени на размышления. Он перевернул Уилла на живот одним резким движением, широкая ладонь прижала его затылок к подушке, вторая грубо раздвинула ягодицы. Влажный язык прошёлся по отверстию, собирая смазку. Уилл всхлипнул, вцепившись пальцами в простыню. Это было так унизительно приятно. — Не надо… я… я не готов… — прошептал он дрожащим голосом. — Готов, — рыкнул Роуэн. — Ты уже течёшь, сладкий. Два пальца вошли сразу, разрабатывая анус. Уилл выгнулся, закусил губу от боли. Но альфа продолжал толкать их глубже, растягивая, вторгаясь грубо и нетерпеливо. Третий палец добавил жжения. Уилл лежал, вжавшись лицом в подушку, и просто терпел. Слёзы уже текли по щекам — не от удовольствия, а от боли. Роуэн вытащил пальцы, плюнул на ладонь и размазал слюну по своему члену. Уилл почувствовал, как горячая головка упёрлась в него. — Роуэн… пожалуйста, не надо… Я передумал! Альфа вошёл одним сильным толчком, до конца. Уильям закричал в подушку. Он чувствовал, как его тело сопротивляется, как внутренние стенки горят.  Роуэн громко, почти победно застонал, и начал двигаться. Каждое движение било по самым чувствительным местам, но удовольствие тонуло в боли и стыде. Половину времени Уилл просто терпел. Он лежал, вцепившись в простыни, пока альфа жадно трахал его. Роуэн бил его по мягким ягодицам, тяжёлые яйца шлёпали о кожу. Руки альфы стискивали бёдра Уилла так сильно, что останутся синяки. Он кусал его за плечо, оставляя красные следы зубов. Иногда наклонялся и шептал хрипло: — Хороший… мой… И Уилл верил. Несмотря на боль, он верил. Потому что впервые в жизни его хотели. Даже так… В какой-то момент Роуэн перевернул его на спину. Уилл лежал, раскинув ноги, красный, мокрый от слёз и пота, с вздымающимся животом. Альфа вошёл снова. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Взгляд Роуэна был мутным и диким. Он трахал Уилла, одной рукой придерживая за горло, второй — сжимая мягкую грудь. Уилл наконец почувствовал, как внутри разливается тепло. Боль отступила, сменившись тяжёлым, тягучим удовольствием. Он тонко застонал и обхватил Роуэна ногами. Альфа зарычал, ускорился, вбиваясь так, что кровать заскрипела. — Кончай… — выдохнул Роуэн. — Хочу чувствовать, как ты кончаешь на мне. Уилл кончил первым. Семя брызнуло на его собственный мягкий живот, он всхлипнул, сжимаясь вокруг члена альфы. Роуэн последовал за ним через несколько грубых толчков. Горячая сперма хлынула, заполняя Уилла до краёв. Альфа рычал, впиваясь пальцами в бёдра, и продолжал двигаться, выжимая из себя каждую каплю. Когда всё закончилось, он рухнул сверху, тяжело дыша. Его тело было горячим, потным и тяжёлым. Уилл лежал под ним, дрожа всем телом. Внутри всё пульсировало и болело. Он чувствовал себя грязным, использованным… и одновременно — нужным. Роуэн поцеловал его в мокрую щёку, потом в губы — уже мягче. — Ты замечательный, — прошептал он сонно. — Такой покладистый… Уильям закрыл глаза и позволил себе поверить в то, что он может быть желанным. — Я никогда, — прошептал Уильям уже под утро, когда они лежали в постели, переплетённые телами. — Никогда не думал… — Что трахаться — это так приятно? — закончил Роуэн сонно, прижимая его к груди. Уильям вздрогнул. Он хотел сказать: «Что меня полюбят». Но он не стал спорить с Роуэном, всё ещё надеясь на лучшее. Утром Уильяма разбудил звук колёс. Сердце ухнуло вниз, прежде чем разум проснулся окончательно. Он сел на постели, стягивая с себя одеяло. — Боже, — прошептал он. — Боже, боже, боже. Внизу хлопнула дверь и послышался знакомый, звонкий, до тошноты радостный голос: — Мы дома! Уилл, ты где? Мы привезли тебе гостинцы из Лондона! Уильям заметался по комнате, натягивая рубашку дрожащими руками. Рядом заворочался Роуэн, потянулся и улыбнулся спросонья. — Кто приехал? — хрипло спросил он. — Мой брат, — выдавил Уильям. — И отец. Ради всего святого, оденьтесь. Прошу вас. Он сбежал вниз босиком, путаясь в полах сорочки. В прихожей уже стояли слуги, заспанные, суетливые, и граф, снимавший перчатки с властным, недовольным лицом. — Уильям, — отец окинул его взглядом и поморщился. — Ты что, спал в такой поздний час? Причешись, у тебя вид бродяги. — Папочка, не будь строг, — Себастьян шагнул вперёд. За неделю в Лондоне он стал ещё красивее — если такое вообще возможно. Волосы остригли по новой моде, а камзол из серебристой парчи подчеркивал глаза. — Уилл, мы так скучали! Я всем рассказывал о тебе в Лондоне, все спрашивают… Он замолчал, потому что на лестнице послышались шаги. Роуэн спускался — причёсанный и застёгнутый на все пуговицы. Он замер на середине лестницы, увидев графа. Корбет, хромая, вышел из гостевой комнаты, тяжело опираясь на костыль, который смастерил Роуэн. — Кто это?! — рявкнул граф, багровея. — Уильям, какого дьявола в моём доме посторонние альфы?! — Они попросили крова, отец, — начал Уильям, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Волки гнали, рана… — Я не давал тебе права! — Ваша светлость, — Корбет поклонился, низко и уважительно. — Простите за вторжение. Мы уйдём немедленно, как только сможем держаться в седле. — Ещё бы, — фыркнул граф. А Себастьян… Себастьян поднял голову и посмотрел на Роуэна. Уильям знал этот взгляд. Он видел его тысячу раз. Младший брат склонил голову набок, золотые кудри упали на плечо, и он улыбнулся — той самой, фирменной улыбкой, от которой таяли сердца. — А вы, сударь, должно быть, тот самый храбрый альфа, что заботился о моём брате, — сказал Себастьян, воркующе. — Благодарю вас. Уилл такой неуклюжий, правда? Нельзя оставлять его без присмотра. Он звонко рассмеялся. И Уильям увидел, как изменилось лицо Роуэна. Внимательный взгляд, которым альфа смотрел на него всю неделю, сменился восхищением. — Лорд Себастьян, — выдохнул Роуэн чуть охрипшим голосом. — Я слышал о вас. В Лондоне… все только о вас и говорят. — Неужели? — Себастьян кокетливо опустил ресницы. — О, перестаньте, вы меня смущаете. Они смотрели друг на друга, флиртуя. А Уильям стоял в стороне — босой, с растрёпанными волосами, в мятой рубашке, и постепенно до него доходило. Роуэн не особенный, он тоже очаровался Себастьяном, забыв о нём. Альфа просто воспользовался его доверчивостью… — Уилл, — бросил отец не оборачиваясь. — Проводи альф в гостиную, пусть им подадут завтрак, а после лошадей. И переоденься, на тебя смотреть тошно. — Да, отец, — убито ответил омега, пытаясь не расплакаться на месте. Он повернулся и пошёл наверх, в свою комнату. Захлопнул дверь, прислонился к ней лбом и медленно сполз вниз. Себастьян что-то щебетал, и Роуэн отвечал ему — голосом, полным живого, искреннего интереса. Этим голосом он прошлой ночью шептал Уильяму пошлые нежности. «Мой хороший», — повторил про себя Уильям, и эти слова теперь звучали как насмешка. Он сжался в комок на холодном полу, прижимая ладони к лицу, и беззвучно плакал. Он просто хотел быть любимым… Но вся любовь доставалась ангелу в серебристом камзоле и золотыми кудрями, которому ничего не стоило разбить чужое сердце, даже не заметив этого. И сердце Уильяма, его большое, больное, переполненное обидами сердце — разлетелось на осколки. Он смотрел на мятую простыню, где ещё остался запах альфы, и понимал: для Роуэна он был никем. Просто доступным омегой, которого приятного было использовать. — Почему я такой? — прошептал Уильям в пустоту. За дверью смеялся Себастьян. И в этом смехе Уилл слышал свой приговор.