Красивое заплаканное лицо.

В небесном казино кипела жизнь. Где-то наверху звенели фишки, слышались азартные выкрики игроков, музыкальная шкатулка наигрывала лёгкую мелодию. Но здесь, в маленькой тёмной подсобке на третьем этаже, куда почти никогда никто не заходил, было тихо. Только всхлипы и тяжёлое дыхание разрывали давящую пустоту. Сигма сидел на холодном полу, сжавшись в комок. Спина упиралась в стену, колени подтянуты к груди, пальцы вцепились в собственные волосы. Длинные пряди, одна половина белая, другая сиреневая , рассыпались по лицу, скрывая от мира то, что он никогда не позволял никому видеть. Слёзы текли сами собой. Он не мог их остановить. Горло сдавило спазмом, и каждый вздох давался с трудом, с хрипом, с болью. — Идиот… — прошептал он сам себе, и голос дрожал. — Ничтожество. Ничего не можешь. Ни-че-го. Он сжал кулак и с силой ударил себя по голове. Раз. Другой. Третий. Боль отрезвляла, но ненадолго. В голове всё путалось, цифры, долги, отчёты, оскорбления Фёдора, его ледяной смех, его презрительный взгляд. «Ты вообще кто такой? Смех один. Ты даже своё казино удержать не можешь, щенок безмозглый.». Он зажмурился и рванул прядь волос. Пальцы соскользнули, оставив в руке целый клок сиреневых волос. Он посмотрел на них и всхлипнул ещё горше. Ссадины на лбу горели, под глазами застыли тёмные круги. В таком виде он был похож на побитого зверя, загнанного в угол. И вдруг — тепло. Чья-то рука мягко легла ему на макушку, погладила по голове. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но таким контрастным на фоне его собственной жестокости к себе, что Сигма вздрогнул и замер. — А что мы тут плачем? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос, и из портала, сотканного из золотого тумана, вышел Николай. Он остановился прямо перед Сигмой, заложив руки в карманы. Светлый плащ, шляпа в руке, нечитаемое выражение лица. Свет из приоткрытой двери падал на него сбоку, бросая тени на острые скулы. Сигма дёрнулся, быстро вытер лицо рукавом, попытался принять более спокойный вид. Шмыгнул носом, но шмыганье вышло громким и жалким. — Нет… ничего, — выдавил он, отводя взгляд. Николай присел на корточки, рассматривая его. Взгляд скользнул по мокрым щекам, по красным глазам, по ссадинам на лбу, по зажатому в кулаке клоку волос. — Очень симпатично смотреть на твоё заплаканное лицо, — произнёс он задумчиво, и на мгновение Сигме показалось, что сейчас последует очередная насмешка. — Но раз это не из-за меня, мне и не нравится. Он тяжело вздохнул и опустился на пол рядом с Сигмой. Сел, скрестив ноги, и, не спрашивая разрешения, взял из его руки вырванную прядь. Покрутил в пальцах. — Кто тебя обидел? — спросил он прямо, глядя в сторону, но голос звучал ровно и серьёзно. Сигма молчал. Пальцы снова потянулись к голове, но Гоголь мягко перехватил его руку, останавливая. — Минутная слабость, — выдавил наконец Сигма, отворачивая лицо. — Не бери в голову. Николай усмехнулся, но не с насмешкой, а с какой-то усталой понимающей грустью. Он положил руку Сигме на плечо и притянул к себе. Сильно. Надёжно. Так, что тот не мог вырваться, даже если бы захотел. — Ты не думай, что всем на тебя плевать, — сказал Гоголь, опуская голову парня на своё плечо. — Ты обращайся, когда тебе плохо. Понял? Сигма замер на мгновение. А потом всё тело предательски обмякло, и он уткнулся лицом в плечо мужчины, позволяя слезам течь снова. Впервые за долгое время. Впервые, позволяя себя утешать. Николай молча гладил его по спине. — Ф-Фёдор… — начал Сигма через несколько минут, всё ещё всхлипывая. Он вытер глаза рукавом, но губа предательски дрожала. — Он… отчитал меня. Он всегда так делает. Он оскорбил меня, он всегда так делает, кинул всё с моего стола… и.. и… Он снова машинально потянулся к голове, готовый рвать волосы дальше, но тёплая ладонь Гоголя остановила его. — Тихо, — сказал Николай мягко, но твёрдо. — Хватит себя калечить. Он того не стоит. Они просидели так долго. Сорок минут. А может, час. Гоголь слушал. Кивал. Изредка вставлял короткие фразы, не назидательные, не поучающие. Просто тёплые. Человечные. Когда Сигма наконец затих и дыхание выровнялось, Николай поднялся и протянул ему руку. — Пойдём. Он проводил его до личного номера в отеле казино. Остановился у двери, окинул взглядом осунувшееся лицо парня. — Отдохни, — посоветовал он, поправляя шляпу. — А завтра будешь разбираться с проблемами. С чистой головой. Сигма открыл рот, чтобы поблагодарить, подобрать слова, но воздух перед ним уже колыхнулся, и фигура Гоголя растаяла в золотой дымке. Сигма остался один. Опустил взгляд на свои руки. Впервые за долгое время, без крови. И на душе стало чуть теплее.

***

Гул номера обступила его со всех сторон. Сигма стоял посреди комнаты, всё ещё чувствуя на плече тяжесть чужой руки, на щеке, в ушах голос: «Ты обращайся, когда тебе плохо». Он медленно опустился на край кровати. Пальцы сами собой сжали подушку и прижали к груди. Сигма уткнулся в неё лицом, и вдруг почувствовал, как щёки заливает жар. — Господи… — выдохнул он в ткань. Такого он не ожидал. Ни от кого. Тем более от Небожителя. Тем более от Гоголя, который всегда выглядел отстранённым в плане общения с Сигмой, скользким, неуловимым. Который смеялся надо всеми, дразнил, играл. Но сегодня, сегодня он был другим. Он сел рядом. Он не насмехался. Выслушал. Утёр бы, наверное, слёзы, если бы Сигма позволил. Сигма перевернулся на спину, всё ещё сжимая подушку в объятиях, и уставился в потолок. Глаза уже не болели от слёз, но сердце колотилось где-то в горле. Глухо, часто, неровно. Он закрыл глаза, и перед ним снова возникло лицо Николая. Не ехидное, не усмехающееся. Спокойное. Почти нежное. — Что за чушь лезет в голову… — прошептал Сигма вслух, но сам улыбнулся уголками губ. В фантазии всё рисовалось само. Он представил, как они сидят не в тёмной подсобке, а где-нибудь на крыше казино. Под звёздами. Николай обнимает его не по-дружески, а притягивает к себе, гладит по щеке большим пальцем, наклоняется… Сигма резко зажмурился и сильнее прижал подушку к лицу, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Но щёки горели огнём. И уши тоже горели. И шея. — Тьфу ты… — выдохнул он, переворачиваясь на бок. Подушка пахла свежестью, но ему казалось, что он всё ещё чувствует запах одеколона Гоголя — тонкий, горьковатый, с нотками дыма. Сердце билось так, что отдавало в висках. Сигма открыл глаза и уставился на тёмное окно. В стекле отражался он сам — раскрасневшийся, взлохмаченный, с предательской улыбкой на губах. — Нет, — сказал он себе вслух. — Не смей. Он… он просто помог. Проявил сочувствие. Не более. Но голос звучал неубедительно. В груди разливалось что-то тёплое и тягучее, как мёд. То, чего он не чувствовал уже очень давно. Может быть, никогда. Сигма прикусил губу, пряча улыбку в подушку, и перевернулся на другой бок. Глаза слипались, но мысли всё кружились и кружились вокруг одного — как Гоголь взял его руку, остановив от очередного удара. И как сказал: «Он того не стоит». Только вот стоило ли то, что сейчас творилось в душе Сигмы, того? Стоило ли позволять себе надеяться? Он не знал. Но уснул с улыбкой, всё ещё сжимая подушку в объятиях.

***

Собрание Небожителей тянулось мучительно долго. Фукучи расхаживал вдоль длинного стола, вещал о новых раскладах в Парламенте, о перемещениях аномалий, о необходимости усилить контроль над потоками. Голос его лился ровно и монотонно, но Сигма не слышал ни слова. Он сидел на своём месте, в конце стола, напротив окна. В руках чашка с чаем, который он сам заваривал перед встречей, стараясь, чтобы всё было идеально. Но мысли витали далеко. Они были напротив. Николай сидел рядом с Фёдором, полуразвалившись на стуле, в привычной расслабленной позе. Что-то шептал Достоевскому на ухо, изредка улыбаясь, той своей скользкой, неуловимой улыбкой. Фёдор слушал вполуха, покручивая в пальцах ложечку, и выглядел откровенно скучающим. Сигма смотрел на Николая. Не мог оторваться. Всё внутри переворачивалось, стоило тому чуть наклонить голову или провести рукой по волосам. Он думал о том вечере. О том, как его прижали к себе. О том, как гладили по спине. Он хотел написать. Честно хотел. Открывал чат раз десять за эти дни. Печатал. Стирал. Снова печатал. И снова стирал. «Привет. Спасибо за тот вечер.» Нет. Слишком жалко. «Николай, не занят? Хотел поговорить…» А если тот занят? Если проигнорирует? «Ты как вообще? Спасибо, что выслушал тогда.» Сойдёт. Но пальцы замирали над экраном, и он так и не нажал «отправить». Два дня прошло. Три. А потом собрание, и вот он здесь, смотрит на Гоголя, и сердце колотится так, что в ушах шумит. Николай вдруг поднял глаза. Их взгляды встретились. Сигма замер. Щёки мгновенно вспыхнули. Он дёрнулся, хотел отвести взгляд, но не смог, застыл, как кролик перед удавом. В горле пересохло. Чашка дрогнула в руках, и он поспешно поставил её на стол, чтобы не выронить. Но Николай смотрел холодно. Равнодушно. В его глазах не мелькнуло ни узнавания, ни теплоты. Он просто скользнул взглядом по лицу Сигмы, и вернулся к прерванному разговору с Фёдором, будто ничего не произошло. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Сигма опустил глаза, уставившись в столешницу. Пальцы под столом сжались в кулак. «Он меня только жалел, не более», — повторил он мысленно слова, которые сам себе твердил все эти дни. Но от этого стало только больнее. Фукучи наконец закончил свою речь и предложил сделать перерыв на чай. Работники внесли подносы. Сигма машинально потянулся к чайнику, чтобы разлить напиток по чашкам, как делал всегда. Традиция. Его обязанность как хозяина казино, принимающего гостей. Он поставил чашку перед Достоевским. Тот поднёс её к губам, сделал глоток, и тут же скривился так, будто вместо чая хлебнул уксуса. — Чай у тебя готовят отвратительно, — процедил Фёдор, ставя чашку обратно с таким видом, словно она была заразной. Он демонстративно сплюнул остатки напитка обратно в чашку и отодвинул её от себя. Сигма замер. Внутри что-то оборвалось. — Ну извините, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но вышло глухо. Почти покорно. — У меня есть человек, — продолжал Достоевский, не обращая внимания на его тон, — он прекрасно готовит чай. Тебе бы поучиться у него. Сигма промолчал. Сжал край стола под столешницей. И тут прозвучало то, что добило его окончательно. — Соглашусь, — раздался голос справа. Голос, который он ждал три дня. — Ну… не очень вкусный. Сигма медленно поднял глаза. Николай сидел, откинувшись на спинку стула, и с лёгкой ленцой крутил в пальцах ложечку. Лицо его было спокойным, даже скучающим. Он не смотрел на Сигму. Сказал это так, между делом, поддакивая Фёдору, поддерживая общий тон разговора. И это было ударом. Гораздо более сильным, чем оскорбления Достоевского. Сигма почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он резко встал, толкнув стул. — Прошу прощения, мне нужно проверить отчётность, — бросил он, не глядя ни на кого, и быстрым шагом направился к выходу из зала. В коридоре он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Руки дрожали. В груди жгло, то ли обида, то ли злость, то ли горькое разочарование. Сигма не вернулся в зал собраний. Он шёл по коридору быстро, почти бежал, пока не добрался до своего номера. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, и он прислонился к ней лбом, тяжело дыша. В груди горело. Глаза щипало. — Идиот, — выдохнул он в пустоту. — Какой же я идиот. Он рухнул на кровать лицом в подушку. Кулаки сжались до белых костяшек. Мысли роились в голове, жалили, как осы. «Конечно он поддакивает Фёдору. Он всегда с ним. Всегда рядом. Они друзья, напарники, а ты кто для него?» Сигма зарылся лицом глубже в подушку, чувствуя, как ткань намокает от слёз. «Он же всегда возле Достоевского крутится. Всегда. Может, это Фёдор его и подослал тогда? Чтобы… чтобы унизить меня ещё сильнее? Усыпить бдительность, а потом добить?» Зубы скрипнули от злости. На себя. На свою глупость. На то, что позволил себе поверить. Расслабиться. Позволил себе почувствовать тепло и надежду. — Какой же ты дурак, Сигма, — прошептал он в подушку, и голос сорвался. — Повёлся, как последний идиот. Он сжал подушку обеими руками и со всей силы прижал её к лицу. Сильнее. Ещё сильнее. Воздуха становилось всё меньше, лёгкие жгло, но он продолжал давить, будто хотел задушить сам себя, это наказание, то, что он заслужил. В висках стучало. В глазах темнело. И вдруг, резкое движение. Чья-то рука схватила его за бедро. Сигма дёрнулся всем телом, вскинулся, но сильные пальцы уже стягивали с него ботинок. Первый. Потом второй. Ботинки с глухим стуком упали на пол. — Нельзя обутым на кровать, — раздался знакомый голос. Спокойный, чуть насмешливый, но без той холодности, что звучала в зале. Сигма замер, всё ещё лёжа лицом в подушку. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он медленно перевернулся на спину. Николай стоял у края кровати. Снял свои ботинки, аккуратно поставил их рядом с сигиными. И, не спрашивая разрешения, улёгся рядом.Будто они делали это сотню раз. Сигма смотрел на него широко раскрытыми глазами. Красивые, от слёз они распухли, покраснели, ресницы слиплись, но в них всё равно бился свет. Растерянность. Боль. И что-то ещё, чему он не давал имени. — Опять… — выдохнул Сигма, и голос дрогнул. — Ты опять это делаешь. Николай повернул голову, глядя на него. В его глазах не было насмешки. Было что-то тёплое и глубокое, от чего внутри всё переворачивалось. — У тебя такое красивое заплаканное лицо, — сказал он тихо, и в голосе не было ни капли издевательства. Только тихая, почти нежная констатация. — Но я всё равно предпочитаю, когда ты улыбаешься. Он протянул руку и кончиками пальцев убрал мокрую прядь волос со лба Сигмы. Сигма не отдёрнул руку. Не отстранился. Вместо этого он перехватил тёплую ладонь Николая, замер на мгновение, а потом медленно, почти невесомо прижал её к своей щеке. К мокрой, горячей, солёной щеке. Глаза его снова наполнились слезами. Они не успели высохнуть, новые уже наворачивались, дрожали на ресницах, срывались вниз по щекам. Губы задрожали, распухшие от слёз и укусов. — Мне так плохо… — выдохнул он, и голос сорвался на шёпот. Таким потерянным, таким разбитым этот голос звучал, будто из самой глубины души, из того тёмного угла, куда он забивался в агонии всего несколько дней назад. Николай смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то,может быть, боль? Может быть, понимание? А может, просто усталость от того, как жесток этот мир. А может кое-что другое.. более для него интимное. Он снял карту с глаза, что всегда закрывала половину лица. Карта легла на кровать рядом. Теперь Николай смотрел на него двумя глазами. Та рука, что лежала на щеке Сигмы, скользнула выше, пальцы переплелись с мокрыми прядями волос. И Николай мягко, но настойчиво потянул лицо парня к себе. Сигма не сопротивлялся. Не мог. Их губы встретились. Поцелуй был не нежным. Он был жадным. Голодным. Таким, будто Николай пытался выпить всю его боль, забрать себе, утолить ею свою собственную жажду. Он впился в дрожащие губы Сигмы, сминая их, проникая языком внутрь, смешивая дыхание, слезы, солёный привкус отчаяния. Сигма издал приглушённый всхлип, прямо в поцелуй. Пальцы Николая сжимали его затылок, не давая отстраниться, не давая сбежать. Да Сигма и не хотел сбегать. Николай оторвался от губ на секунду, перевёл дыхание, и тут же провёл языком по мокрой щеке Сигмы. Медленно. Тщательно. Слизывая солёную дорожку слезы, пробуя её на вкус, это был самый изысканный нектар. Сигма всхлипнул громче. Всё тело его дрожало, крупной, неконтролируемой дрожью. Он подался вперёд и обхватил шею Николая руками, прижимаясь всем телом, утыкаясь лицом в его плечо. Сердце колотилось как бешеное. Гулко, часто, до звона в ушах. Он чувствовал, как под пальцами бьётся пульс Николая, быстрее обычного. — Т-ты… — прошептал Сигма в ткань его рубашке, сипло, прерывисто. — Зачем? Зачем ты… зачем ты так?.. Он поднял лицо, заглядывая прямо в глаза мужчине. В его взгляде плескалась смесь надежды и страха. — Это… тебе нравится? — голос дрожал, срывался. — Видеть меня таким? Слабым? Плачущим? Он ждал ответа, боясь его. Боясь, что всё это, очередная игра, очередной ход в шахматной партии, которую ведут Небожители. Что Николай сейчас усмехнётся, наденет свою карту обратно и скажет: «Ну, позабавился и хватит». Сигма смотрел на него заплаканными глазами, дрожа всем телом, прижимаясь к чужой шее, и не знал, разобьют ли его сердце снова или впервые в жизни соберут по осколкам. Гоголь смотрел на него ,и внутри разгоралось пламя. Не сочувствие. Не жалость. Что-то гораздо более тёмное, более жадное. Каждая слеза Сигмы, каждый всхлип, каждая дрожащая жилка на его шее, всё это не успокаивало Николая, а наоборот, заводило. Сильнее. Глубже. До звона в висках. Он сжал пальцы на талии парня, притягивая его ещё ближе, почти вплотную. Дыхание участилось. В горле пересохло, и голос, когда он заговорил, стал ниже, хриплее, с вибрацией, от которой по спине Сигмы побежали мурашки. — Ты сводишь меня сейчас с ума, — произнёс Николай, глядя прямо в заплаканные глаза. В его зрачках плясали тени. — Я тебя изнасилую однажды, клянусь. Он улыбнулся не насмешливо, не на зло. Той улыбкой, от которой у Сигмы подкашивались колени. Опасной. Пьянящей. Сигма замер. Сквозь пелену слёз и обиды до него вдруг дошло то, что он чувствовал бедром. Твёрдое. Очевидное. Между ними. — Оу… — выдохнул он, и щёки вспыхнули маком. Николай усмехнулся, видя его замешательство. Он провёл большим пальцем по влажной скуле парня, очертил линию челюсти, остановился на подбородке. — У тебя очень симпатичное личико, — сказал он задумчиво, разглядывая покрасневшее лицо Сигмы, как произведение искусства. — Но дрожать всем телом и сладко стонать мне в плечо… да ты смелый, оказывается. — Я не стонал! — взвился Сигма, резко отвернувшись и прикрывая лицо ладонями. Голос сорвался на фальцет от возмущения и стыда. — Нет! Не стонал! Он чувствовал, как уши горят огнём, как шея покрывается красными пятнами. Всхлипы, которые вырывались из груди, он сам принимал за слёзы, а оказывается… Оказывается, Гоголь слышал их иначе. Слышал то, чего Сигма сам в себе не замечал. — Это были всхлипы! — добавил он уже тише, вжимаясь лицом в собственные ладони. — Слёзы! Я плакал, а не…это самое… фу..! Он не мог договорить. Стыд сжигал его заживо. Николай мягко, но настойчиво потянул его руки вниз, открывая раскрасневшееся, мокрое, смущённое до кончиков ушей лицо. — Ну-ну, — прошептал он, почти касаясь губами его губ. — Не стесняйся. Мне нравится любой твой звук. Даже если ты просто шмыгаешь носом. Он поцеловал его в уголок губ, легко, дразняще, и отстранился, любуясь смущением, которое теперь заливало лицо парня ярче любых румян. Сигма смотрел, как Гоголь поднимается с кровати, поправляет пиджак, бросает короткий взгляд вниз — на всё ещё очевидное доказательство своего возбуждения — и усмехается. — Что ж… я пойду. Сам понимаешь, надо это как-то уладить, — сказал Николай, кивнув на свой пах с такой невозмутимостью, будто речь шла о досадной мелкой неполадке. Сигма отдёрнул взгляд быстрее молнии. Щёки вспыхнули до корней волос. — Да… иди, конечно, — выдохнул он, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Увидимся. А то задержался я с тобой, — бросил Гоголь уже на ходу, натягивая ботинки. Щелчок пальцев, и воздух перед ним разорвался золотой вспышкой портала. Край плаща мелькнул в разрыве, и портал схлопнулся, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и дыма. Сигма ещё с минуту сидел на кровати, тупо глядя на то место, где только что стоял Николай. А потом медленно, как сломанная марионетка, завалился на спину, раскинув руки в стороны. Потолок плыл перед глазами. А в голове билась одна-единственная мысль, громкая, навязчивая, пульсирующая в такт сердцу: «Я ему тоже нравлюсь? ». Сигма прикусил губу, пытаясь задавить улыбку, но она всё равно расползалась, горячая и глупая. Он замер. Сердце пропустило удар. «В смысле „тоже“?! О чём я думаю?!» Сигма резко перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку, всё ещё хранящую чужой запах. Пальцы вцепились в наволочку. — Дурак… — выдохнул он в ткань, но в голосе не было злости. Только смущение и горько-сладкая надежда.

***

Чёрная полоса наступила незаметно. Как будто кто-то переключил тумблер, и мир из тёплого, полного красок, стал серым и колючим. Гоголь не заходил. День. Два. Неделя. Сигма проверял телефон каждые пять минут. Открывал чат с Николаем, смотрел на пустое окно диалога, закрывал. Снова открывал. Пальцы зависали над клавиатурой, но написать он так и не решался. Собрания Небожителей стали реже. А когда они проходили, Николай сидел далеко, занятый разговорами с другими, не поднимая глаз на Сигму. Будто того вечера не было. Будто поцелуя не было. Сигмы вообще не существовало. В казино кризис. Отчёты не сходились, поставщики задерживали товар, пара ключевых клиентов ушла к конкурентам. Сигма разрывался между цифрами и бессонными ночами, но в голове постоянно шумело одно: «Почему он не приходит?» А потом приехал Фёдор. С визитом. Сигма встречал его в холле, сжимая руки в карманы пиджака, чтобы не выдать дрожь. Рядом с Достоевским, как тень, как привязанный, шёл Гоголь. Смотрел сквозь Сигму. Прошёл мимо, даже не кивнув. Сигма видел их потом издалека. Они стояли у окна в восточном крыле, Фёдор и Николай. О чём-то беседовали. Фёдор что-то говорил, жестикулировал, а Гоголь слушал, склонив голову, и улыбался. Так мягко. Так тепло. Так, как не улыбался Сигме. В груди защемило. «Может, он вообще забыл, что было? Может, для него это просто… развлечение?» Сигма пытался подойти. Пару раз ловил момент, когда Фёдор отворачивался, чтобы перехватить взгляд Николая. Но тот скользил по нему равнодушно, как по пустому месту. Один раз Сигма даже кашлянул нарочно, проходя мимо, Гоголь даже бровью не повёл. Стыдно. До слёз. До желания провалиться сквозь пол. Прошёл ещё один день. Фёдор снова был в казино. Но на этот раз, не один. С ним пришёл высокий, светловолосый мужчина с идеальной осанкой и холодным, аристократичным лицом. Гончаров. Слуга Достоевского. Длинные ноги в строгих брюках, светлые волосы, собранные в низкий хвост, спокойная, уверенная улыбка. Они сидели в зале игровых автоматов. Фёдор и Иван. Пили чай. Фёдор что-то рассказывал, а Гончаров слушал, и время от времени касался руки Достоевского. Тот в свою очередь приплетал пальцы. Сигма стоял у стойки бара, делая вид, что проверяет отчётность. Внутри всё выло от тоски. И тут шаги. — Привёл свою длинноногую блондинку, — раздался над ухом голос, полный горечи и ревности. Сигма вздрогнул, обернулся. Николай стоял рядом, опершись локтем о стойку, и смотрел на ту же сцену, на Достоевского и Гончарова. В его глазах не было привычной насмешки. Только боль. Голая, незамаскированная боль. — Он со мной так никогда не разговаривает, — продолжал Гоголь, и голос его дрогнул. — Смотри, видишь? За руки его взял. Как же это больно. Сигма проследил за его взглядом. Фёдор действительно держал Гончарова за руку, легко, почти ласково. И улыбался ему. Не той холодной, ядовитой улыбкой, которую Сигма видел на собраниях, а настоящей. Человеческой. В груди Сигмы что-то оборвалось. «Он страдает по Достоевскому». Мысль пришла холодная, оглушительная, как пощёчина. Сигма смотрел на Николая, который смотрел на Фёдора, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Тот самый человек, который целовал его, который гладил его по щеке, который говорил, что он сводит его с ума, сейчас стоял рядом и жаловался на то, что кто-то другой не обращает на него внимания. — Ну да… очень, — ответил Сигма, и голос прозвучал глухо, безжизненно, как у человека, которому только что воткнули нож в спину и медленно поворачивают лезвие. Он отвернулся, делая вид, что поправляет стопку бумаг на стойке, чтобы скрыть задрожавшие руки. В глазах защипало. «Я ему нравлюсь тоже», — эхом отдалось в голове. Какая же это была глупая, наивная, детская надежда. Сигма молча взял бумаги со стойки. Не глядя на Николая. Пальцы сжали край папки до белых костяшек. В глазах уже темнело, не физически, а внутренней темнотой, что застилает разум, когда эмоции захлёстывают с головой. Он сделал шаг. Второй. Третий. Рядом попался первый же работник, молодой крупье в жилетке, протиравший игровой автомат. — Разберитесь, — бросил Сигма, сунув бумаги ему в руки, даже не глядя, кому отдаёт. Голос звучал глухо, металлически. Работник что-то спросил, Сигма не расслышал. Может, «куда вы?» или «всё в порядке?». Но он уже шёл, почти бежал, петляя между рядами автоматов и столов. — Господин Сигма! — окликнули слева. Он не отозвался. — Босс, там проблемы! — донеслось справа. Он ускорил шаг. — Сигма-сан, подойдите пожалуйста… — кто-то тронул его за локоть. Он дёрнулся, вырвал руку и почти сбил человека с ног, не замедляясь. Он не слышал. Не видел. Весь мир сузился до одной точки, до двери его номера. В коридор. Лестница. Ещё коридор. Рука нащупала ключ-карту в кармане с третьей попытки, пальцы дрожали так сильно, что он дважды промахнулся мимо замка. Дверь захлопнулась за спиной. Сигма не стал включать свет. Только пролетел номер насквозь, влетел в ванную, и щёлкнул замком. Ладонь нашарила кран в темноте, и ледяная вода хлынула на руки, на лицо, затекла за воротник. Он стоял, согнувшись над раковиной, тяжело дыша, смотрел, как вода уходит в слив, унося с собой остатки самообладания. Плечи вздрагивали. Слёзы смешивались с водой, и он не мог понять, где заканчивается одна влага и начинается другая. Невыносимо. В груди горело так, будто туда плеснули кислоты. Обида разъедала изнутри, оставляя чёрные дыры. Он сжал мокрые волосы в кулак и дёрнул. Раз. Другой. Пряди остались между пальцев, но боль не пришла, только глухое, ватное онемение. Он поднёс палец ко рту и впился зубами в кожу до хруста, до металлического привкуса крови. Руку свело судорогой. Но и это не помогло. Боль физическая была слишком слабой, чтобы перебить ту, что разрывала его изнутри. Он шарил рукой по полке в темноте. Вслепую. Шампунь упал. Мыльница. Зубная щётка звякнула о керамику. И вдруг, холодный металлический стук. Лезвие. Оно лежало на краю полки. Сигма замер, нащупал его пальцами, подтянул к себе. В темноте глаза блеснули тусклым отражением света из-под двери. Он держал его в руке, тяжело, хрипло дыша, и слёзы капали на сталь. — Прости… — прошептал он в пустоту. Кому? Себе? Николаю? Он не знал. Он взял лезвие, прислонил к запястью. Холод обжёг кожу. Глубокий вдох. Ещё один. И резкое движение. Боль пришла мгновенно, острая, режущая, до искр из глаз. Он сжался всем телом, прикусил губу до крови, чтобы не закричать. Из горла вырвался глухой, сдавленный мычащий звук. Тёплая струйка потекла по руке, закапала в раковину, разбавляя воду алым. Он выдохнул. Дрожащей рукой провёл лезвием снова. Чуть выше. Ещё. И ещё. Каждый раз, тот же мычащий, сдавленный стон, тело сводило судорогой, но он продолжал, пока рука не покрылась сетью тонких, глубоких порезов, из которых сочилась кровь, смешиваясь с водой и слезами. Он привалился спиной к стене, сполз по кафелю на пол и уронил лезвие. Руки тряслись. Порезы саднили, пульсировали болью, но внутри стало… тихо. Пусто. Только капли крови на белом кафеле и тихий шум воды из крана, который он забыл закрыть. Гоголь стоял в дверном проёме ванной, прислонившись плечом к косяку. Свет из коридора падал на него сзади, очерчивая силуэт, оставляя лицо в тени. — Как же это красиво, — произнёс Николай, и голос его звучал низко, почти благоговейно. Сигма сидел на холодном кафельном полу, прижав изрезанную руку к груди, сжимая её, будто пытаясь спрятать. Он был растрёпанным, мокрые волосы прилипли к лицу, рубашка насквозь промокла от воды и пота, разорванный ворот обнажал ключицы. По щекам текли слёзы, смешанные с водой, губы дрожали, искусанные в кровь. Он смотрел на Николая снизу вверх широко раскрытыми, почти безумными глазами. В них плескалась боль, и стыд, и что-то ещё, может быть, облегчение от того, что его застали. Что кто-то увидел. Что кто-то пришёл. Николай шагнул в ванную, не обращая внимания на лужи воды под ногами. Медленно, плавно, как хищник, приближающийся к раненой добыче. Он опустился на корточки перед Сигмой. Протянул руку — и, не спрашивая разрешения, взял его запястье. Сигма дёрнулся, но сил сопротивляться не было. Пальцы Николая сомкнулись вокруг его руки, тёплые, сильные, чуть шершавые. Он поднёс изрезанное предплечье к своему лицу. Кровь всё ещё сочилась из свежих порезов, стекала тонкими алыми дорожками по бледной коже, капала на пол, смешиваясь с водой. Николай медленно, смакуя, провёл языком по самой длинной ране, слизывая тёплую, солёную кровь. Язык прошёлся от середины предплечья вниз, к запястью. Он закрыл глаза на мгновение, будто пробуя дорогое вино, будто впитывая вкус. Сигма выдохнул, прерывисто. Из горла вырвался полувсхлип-полустон. Тело била дрожь, крупная, неконтролируемая. — Коля… — прошептал он, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как просьба о пощаде. Николай открыл глаза и посмотрел на него. В темноте ванной его зрачки были расширены, почти поглотили радужку. Красное на губах, его кровь. — Ты даже в этом красив, — сказал он тихо, облизнув губы, стирая остатки крови. — Такой разбитый. Он всё ещё держал его руку, большим пальцем поглаживая неповреждённый участок кожи у локтя. Сигма смотрел на него снизу вверх, всё ещё сидя на холодном кафеле, и в голове пульсировала одна мысль, горячая и липкая, как кровь на его руке: «Я его не понимаю». То он ласкает, пальцы путаются в волосах, губы касаются щёк, голос становится мягким, почти нежным. То отшивает, проходит мимо, смотрит сквозь, забывает о его существовании, пока рядом не появится Фёдор. И всегда, всегда он появляется именно тогда, когда Сигме больно. Когда он разбит. Когда слёзы текут по щекам, а руки тянутся к лезвию. Будто Николай питается его страданием. Будто без этой боли Сигма ему не нужен. Николай вдруг перестал улыбаться. Черты лица заострились, взгляд стал жёстче. Он резко, одним движением подхватил Сигму под мышки и поставил на ноги. Парень покачнулся, ноги не держали, подкашивались от слабости и нервного истощения. Но Гоголь держал его крепко, не давая упасть. А потом наклонился и поднял с пола лезвие. С красными разводами на стали. — Ай-ай-ай, — протянул он, качая головой с притворным укором. Тон сменился резко, как щелчок выключателя. — Нельзя так делать. Сигма моргнул, не понимая, куда ветер дует. — За такое, — продолжил Николай, и в голосе появилась опасная, вкрадчивая нотка, — плохих мальчиков наказывают. — М? — только и успел выдохнуть Сигма, прежде чем сильная рука толкнула его в грудь. Он полетел спиной назад, вывалился из ванной, врезался лопатками в ковёр рядом с кроватью. Удар выбил воздух из лёгких. Он замер, раскинув руки, глядя в потолок, не в силах даже пошевелиться. Гоголь вышел из ванной. Медленно поигрывая лезвием в пальцах. Он остановился над Сигмой, глядя на него сверху вниз, и усмехнулся. — Посмотри на себя. Ты же такой грязный. Пачкаешь всё вокруг. Он нагнулся. Пальцы вцепились в мокрый, измазанный ворот рубашки. Рывок, и пуговицы разлетелись в стороны, жалобно звякнув о паркет. Сигма судорожно вздохнул. Внутри всё перевернулось, страх и что-то ещё, горячее, запретное, схлестнулись в тугой узел. Он должен был сопротивляться. Должен был оттолкнуть его, закричать, убежать. Но тело не слушалось. Руки безвольно лежали вдоль тела, когда Николай стянул с него мокрую рубашку, бросил её на пол. Следом полетели брюки. Сигма остался в одном нижнем белье, дрожащий, бледный, с красными полосами порезов на запястье, с разводами крови на рёбрах. Гоголь окинул его взглядом. — Хорошо, — выдохнул он, и это прозвучало как приговор. Сигма не успел даже охнуть, как Николай толкнул его на кровать, забрался сверху, навис тенью. Одной рукой он упёрся в матрас рядом с головой парня, вторую, всё ещё сжимающую лезвие, положил ему на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Холод металла обжёг кожу. Сигма смотрел на него снизу вверх, широко раскрытыми, влажными глазами. Дыхание сбилось, грудь вздымалась часто и неровно, на глазах снова выступили слёзы. Но он не отводил взгляда. Николай медленно, намеренно медленно, провёл лезвием вниз по его груди, по животу, до самой резинки белья. Не разрезая. Просто касаясь. Оставляя за собой холодный, пугающий след. Сигма выгнулся, всхлипнув, и в этом всхлипе смешались страх и предвкушение. — Нравится? — прошептал Гоголь, наклоняясь к его лицу, почти касаясь губами губ. — Признайся. Тебе нравится, когда я так с тобой. Сигма прикусил губу, отворачиваясь, но дрожь в теле сказала всё за него. Николай усмехнулся довольно, и, отбросив лезвие в сторону, накрыл его губы поцелуем. А когда Сигма уже задыхался в этом поцелуе, Гоголь отстранился, перехватил его бёдра, раздвинул ноги шире и устроился между ними, прижимаясь всем телом, давая почувствовать всю тяжесть своего желания. — Теперь ты никуда не денешься, — выдохнул он в приоткрытые, искусанные губы. — Будешь отвечать за то, что сделал. Глупый, это же не хорошо, грех. Сигма лежал на спине, раскинувшись на сбитых простынях, всё ещё дрожащий, всё ещё мокрый от пота и слёз. Гоголь нависал сверху, разглядывая его с той же тёмной, голодной нежностью, с какой смотрел минуту назад. Николай щёлкнул пальцами. Воздух рядом с подушкой дрогнул, разорвался золотой вспышкой, портал. Гоголь сунул руку в мерцающий разрыв и вытащил маленький флакончик маслянистой смазки. — Ты такой нетерпеливый, — усмехнулся он, заметив, как Сигма следит за его руками расширенными зрачками. — Но я люблю медленно. Особенно в первый раз. Он открутил крышку, вылил немного смазки на ладонь, растёр, и прикоснулся к бедру Сигмы. Холодное масло скользнуло по коже, пальцы Николая двинулись выше, к паху, к животу, размазывая прозрачную влагу по напряжённым мышцам. Сигма вздрогнул и закусил губу. — Не смей, — вдруг резко сказал Гоголь, перехватив его подбородок. — Губы целыми оставь. Если хочешь кричать, кричи. Я люблю твой голос. Сигма растерянно моргнул, но послушно разжал зубы. Губы уже были искусанны в кровь. Николай наклонился, провёл языком по его искусанной нижней губе, слизывая кровь, а затем поцеловал, глубоко, почти грубо. И одновременно с этим пальцы скользнули внутрь него один, потом второй, смазанные. Сигма выгнулся в поцелуй и замычал ему в рот. Было тесно, горячо, и Гоголь не давал отстраниться, держал за затылок, не позволяя разорвать поцелуй, пока пальцы двигались внутри, растягивая, подготавливая. Когда Сигма уже начал задыхаться, Николай отпустил его губы и перевернул парня на живот. В одну секунду, Сигма и охнуть не успел, как уже лежал грудью на подушке, задницей вверх, а Гоголь разводил его бёдра коленями. — Умница, — прошептал Гоголь, склоняясь к его спине. Он начал целовать позвоночник. Медленно. Снизу вверх. Губы касались каждого позвонка, горячие, влажные, с прикусами и лёгкими посасываниями. Сигма дрожал под ним, от каждого касания по коже бежали мурашки, дыхание сбивалось, он комкал пальцами простынь и скулил в подушку. — Тихо-тихо, — Николай провёл ладонью по его пояснице, надавливая, прогибая сильнее. — Сейчас будет самое интересное. Он выпрямился, снова взял флакон со смазкой, обильно полил себе на ладонь, и Сигма услышал, как Гоголь размазывает её по себе. Сердце забилось где-то в горле. — Расслабься, — голос Николая стал ниже, почти хриплым от желания. — Потерпи сначала. Головка упёрлась в сжатое кольцо мышц, и Сигма судорожно вздохнул, готовясь к боли. Но когда толчок вошёл внутрь, он всё равно закричал. Николай мгновенно закрыл ему рот ладонью, плотно, прижимая голову к подушке. — Тсс…, — прошептал он прямо в ухо, почти нежно, хотя бёдра двигались, вбиваясь глубже. — Тише, малыш. Я же сказал, кричать можно. Но не так громко. А то весь этаж сбежится. Сигма мычал ему в ладонь, слёзы текли по щекам, пальцы судорожно царапали простынь. Боль смешивалась с наполненностью, такой острой, что темнело в глазах. Каждый толчок отдавался во всём теле электрошоком. Николай двигался медленно, глубоко, наслаждаясь каждым мгновением. Вторая его рука скользнула по боку Сигмы вниз, обхватила его член и начала надрачивать в такт толчкам. — Чувствуешь? — шептал Гоголь, прикусывая мочку его уха. Сигма захлёбывался собственными всхлипами, приглушёнными ладонью. Из горла вырывались только сдавленные, мокрые звуки, и от того, что он не мог кричать в полный голос, каждое ощущение обострялось до предела. Когда Гоголь надавил пальцем на ещё свежий порез у него на запястье, Сигма забился под ним, выгибаясь, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ближе. Боль отозвалась вспышкой где-то в паху, и он кончил, резко, сильно, не в силах сдерживаться, закричав в ладонь так, что голос охрип даже через эту преграду. Николай догнал его спустя несколько глубоких, рваных толчков. Замер, тяжело дыша, уткнувшись носом в затылок Сигмы. Его ладонь всё ещё лежала на губах парня, влажная от слюны и слёз. Несколько мгновений они лежали так, связанные, мокрые, опустошённые. Потом Николай медленно убрал ладонь и провёл пальцами по мокрой щеке Сигмы, стирая слёзы. — Хороший мальчик, — прошептал он. — Самый лучший. Голос Сигмы был тихим, надломленным, едва слышным сквозь сбитое дыхание. — Мне больно… помоги мне. Он лежал без сил, раскинувшись на влажных от пота простынях, бледный, с красными дорожками порезов на запястье и разводами крови на бедре. Глаза закрыты, ресницы мокрые, слипшиеся. Губы дрожали, но он больше не плакал, просто лежал, опустошённый, и ждал. Николай замер на мгновение, всматриваясь в него. В его лице что-то дрогнуло, тень привычной хищной усмешки исчезла, уступив место чему-то более тёплому, почти человеческому. — Сейчас, — ответил он тихо. — Сейчас помогу. Щелчок пальцев, и рядом с кроватью снова вспыхнул золотой разрыв. Гоголь запустил руку в портал и вытащил белую аптечку, следом, упаковку стерильных бинтов, антисептик и влажные салфетки в зелёной упаковке. Он сел рядом с Сигмой, бережно взял его руку и осмотрел порез. Неглубокий, но кровь всё ещё сочилась. — Потерпи, — шепнул Николай, смачивая ватный диск антисептиком. Он обрабатывал рану осторожно, то и дело дул на воспалённую кожу, чтобы снять жжение. Сигма вздрагивал, морщился, тихо шипел, но не отдёргивал руку. — Тише-тише, — Гоголь наклонился и дунул ещё раз, теперь на запястье, согревая дыханием. — Почти готово. Он взял бинт, аккуратно, умело обмотал запястье, закрепил кончик пластырем. Так же бережно обработал вторую руку, хотя ран там было меньше, и царапину на бедре, тонкую красную полосу, оставленную его собственным ногтем. Потом открыл пачку влажных салфеток. Влажной прохладной тканью провёл по груди Сигмы, смывая пот. Протёр шею, живот, бёдра, ноги — каждый сантиметр бледной кожи, возвращая ей чистоту. Сигма расслаблялся под его руками, дыхание становилось ровнее, мышцы перестали дрожать. Последней салфеткой Николай провёл по его лицу, стёр слёзы с щёк, размазанную кровь с подбородка. Убрал влажные волосы со лба. — Вот так, — прошептал он. — Теперь чисто. Сигма приоткрыл глаза, мутные, усталые. Он почти не двигался, когда Николай укрыл его одеялом, заправил края, укутывая до самого подбородка. — Останься со мной, пожалуйста.. — голос прозвучал тихо, по-детски, с той отчаянной искренностью, от которой щемит в груди. — Пожалуйста. Николай замер. Секунду , всего одну секунду, в его лице мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Гоголь сам не знал, как правильно поступить. Он привык ломать, а не собирать. Но он молча откинул край одеяла и лёг рядом. Сигма тут же придвинулся к нему, ткнулся носом в его грудь, устроил голову в ямочке между ключицей и плечом. Тёплый, горячий, несмотря на всё, что случилось. Николай обнял его, притянул ближе, и начал перебирать волосы. Пальцы мягко скользили по спутанным тёмным прядям, распутывая узелки, поглаживая макушку. — Ты словно ангел, — прошептал он, глядя куда-то поверх головы Сигмы, в тёмный потолок. — Такой красивый. Сигма всхлипнул тихо, и сильнее прижался к нему, пряча лицо. — А ты… останешься? — спросил он едва слышно. Николай поцеловал его в макушку, крепче сжал объятия. — Да, — ответил он. — я кажись… в тебя влюбился.