Небо в осколках

Деревня, что по старым обычаям своим зовется Ласково, лениво просыпалась с первыми лучами солнца. Птицы только расправляли свои крылья, бутоны цветов открывались навстречу свету, а бабы уже спорили о неурожайном году, неся ведра с реки Клевень к своим мужикам, которые тоже не сидели без дела, коля дрова и с умным видом перекидываясь через забор о новых бытовых неурядицах. И только молодежь в это время всё на печи лежала, да о любви мечтала... Но Севка, парень видный на деревне, точно первый красавец всех девушек, на боку не валялся. Хотя и вид бурной деятельности в хозяйстве тоже не проявлял. Потому как, по его словам, молодость венчается на приключениях за забором и всё прощает. По этой же причине он сейчас стоял у корыта полного воды и любовался собой, как напыщенный петух, улыбаясь отражению во все тридцать два зуба и прилизывая нелепо торчащую челку. - Ну и хорош же я, делать нечего! Вот щас пойду – и хоть кого уделаю. Любая девка будет моя. – Важно говорил тот сам себе. – Эх, хоть бы моя глянула разок – и ладно, я бы уладился тогда. А не моя пока – ну и ладно, чо? Я ей букет приволоку, улыбнусь – так она сама на колени брякнется. - И кяда ты, чучело, выпендился? Ишь, вырядился - ровно на ярманку. Нешто к Глашке пёхом навострился? Всеволод, услышав голос, застыл как вкопанный. Мышцы на его спине напряглись, ресницы захлопали, как у пойманного за уши зайца. Он резко обернулся и увидел перед собой старика. Тот был щуплый да невелик ростом, в рваной, старой хлопковой вышиванке, подаренной еще от покойной жены. Впалые скулы его были щетинистыми, лицо покрытое сеточкой морщин. Но что угадывалось из-под густых седых бровей, так это фирменный взгляд Исаевых - с беззлобными бесенятами, что весело сверкали в серых радужках. - Тьфу ты, вражина! – Всеволод отшатнулся в сторону, плюнув в левое плечо. -Напугал - сердце аж в пятки ушло! А ещё дед! – с важным видом поправил рубаху. - Не престало тебе за чужими спинами подслухивать! Старик оперся на деревянные перилла крыльца и хитро прищурился. - Ишь ты, порядошный какой выискался! Да я б тебя, хохлуна, за твою порядошность по всей одёже-то отходил! - Пригрозил шутливо кулаком. - Да не буду, боюсь, руки замарать. А то соседи глянут, подумают, что я поросят режу, а их в гости не зову. Вот ославлю-то тебя на всю Рязанщину! Всеволод фыркнул, поправил ворот рубахи, набрал в легкие побольше воздуха и уже хотел было огрызнуться, но дед не дал ему и слова вставить, так как крякнув, тут же добавил: - Ладно тебе перед водой-то выпендриваться. Ты бы лучше делом занялся. Возьми корзинку, снеси тётке Дусе яиц да творогу. Она пироги обещала испечь. - Я, вообще-то занят..., – скривился парень, но по тому, как быстро засветились его глаза, в голове уже рождался план. – Хотя.. Ладно, давай. Донесу, коли надо. Старик вручил внуку плетенную корзинку, накрытую сверху рушником, что до этого стояла в теньке на завалинке. Всеволод взял ее в руки, безуспешно пригладил челку и чуть ли не бегом пошел к соседке, которую, честно говоря, ужасно недолюбливал. Евдокия Никитишна была сама по себе всегда доброй и милой женщиной, прекрасной матерью. Пироги у нее получались такие, что просто пальчики оближешь. И она никогда тебе в трудную минуту куска хлеба и стакан молока не пожалеет. А как она умела утешить словом – любая завидует. Да вот только в этом тихом омуте такой кремень водился, что по коже иной раз мурашки бегали. Улыбнется ласково, а глаза колючие, как будто насквозь всех видит. Местные ребята, натерпевшись за свою бесшабашность, так вообще кликали ее «Кубышкой», ведь никогда нельзя было знать до конца, что же в ее головушке живет и какие сказки поёт. «Вот придёшь к ней за советом, - поговаривали между собой мужики, что не раз к ней наведывались. - вроде бы и ласковая, и чаем напоит, и пирогом угостит. А уйдёшь - и не поймёшь: то ли она тебе помогла, то ли ещё глубже в беду завела». «О, стоит, Сторожила. Небось, опять языком новости гребет» – подумал Всеволод, подходя к покосившемуся забору соседки, на который облокотилась пышная фигура женщины. - О, Севушка, счастьеце моё! – Заголосила Евдокия, раскинув руки в стороны и прижав ладони к груди, как будто пыталась обнять весь свет. Голос у неё был певучий, тягучий, с молдавской растяжечкой - каждое слово будто на качелях качалось, как колыбельная. - Вот смотрю на тебя и никак не нагляжусь - жених на выданье, не иначе. Всеволод остановился на расстоянии вытянутой руки от калитки и про себя вздохнул. - И вам здрасьте, тёть Дусь… - буркнул он, протягивая ей корзинку и стараясь не встречаться взглядом. - Я тут это… гостинец принёс. Вот. Задерживаться не буду, а то у меня, воно как, дела… - Охо-хо-хо, дела! Это какие же такие дела у моего Севушки? - Евдокия Нитишна приняла корзинку и с интересом уставилась на букет в его руках, который больше походил на веник. Глаза её хитро блеснули. - А за гостинец спасибо, Савельичу низкий поклон. Да ты, гляжу, небось к невесте собрался? К Глашке? Всеволод отвел глаза в сторону и сердито буркнул под нос: - Ну собрался, и что? Вам какое дело? - Ох, Севушка, Севушка.., – закачала головой женщина, отложив корзинку в тенек под лавку и загородив собой калитку. – Да ведьма твоя, эта Глашка. Вот и жало мне тебя. - Ведьма?! – выпалил парень, и цветы в его кулаке жалобно хрустнули, осыпая землю белыми лепестками. Челюсти его сжались до хруста. - Ну ты сам подумай, – спокойно продолжала Евдокия Никитишна, понизив голос до заговорческого шепота, придвинувшись ближе. – Парней вокруг красотой охмуряет, а сама с другим гуляет. Вон из города приехал, так она с ним к реке и днём, и ноченьку. Я собственными глазами видела. Как на духу тебе говорю. Евдокия Никитишна кивнула головой на тропинку, ведущую к реке, мол, сам посмотри. Всеволод, как человек с пламенным сердцем и детским мальчишеским любопытством, обернулся и точно перестал дышать. Букет, что он бережно собирал поутру, обреченно упал из дрожащих рук на землю. Парень уже ничего не видел и не слышал, кроме собственного сердцебиения и девушки...