Dustrune

Когда Крис впервые ступил в тёмный мир библиотеки, он не планировал становиться чудовищем. Это случилось само собой — как случайный глоток воды, который оказывается солёным, но ты пьёшь снова, потому что жажда сильнее. Первый геноцидный забег был ошибкой: он просто хотел посмотреть, что будет, если нажать не ту кнопку. Вторым он заинтересовался — а что, если повторить? Третьим — увлёкся, потому что впервые за долгое время почувствовал себя живым. А после сотого Крис уже не помнил, зачем вообще сюда пришёл. Он помнил только одно: как это чувствуется. Когда враг падает, когда его душа ломается, когда мир на секунду замирает, признавая твою власть. Это было лучше любого наркотика. Лучше любой победы. Это было единственное, что заполняло ту зияющую пустоту, которая жила в нём с самого детства — пустоту, которую не могли заполнить ни друзья, ни семья, ни тёплые объятия. Крис перестал считать после пятисотого раза. Цифры стёрлись, лица превратились в пятна, голоса — в белый шум. Ноэль, Сьюзи, Бердли, Лансер, даже Ральзей — все они стали просто фигурами на его шахматной доске. Он передвигал их, жертвовал, уничтожал, и каждый раз, когда таймлайн сворачивался в петлю, он просыпался в своей постели с одним-единственным желанием: снова. Снова убивать. Снова чувствовать. Снова дышать этим сладким, тёплым воздухом смерти. Он перестал замечать, как его собственное лицо в зеркале становилось всё более чужим — глаза тускнели, под ними залегали тени, а улыбка приобретала что-то хищное, голодное. Он не пробовал другие пути. Действие? Пощада? Он смеялся над этой мыслью. Это было для слабаков, для тех, кто боится испачкать руки. А он, Крис, не боялся ничего. Он был королём этого мира, и каждый таймлайн был его королевством. Он думал, что так будет вечно. Он думал, что никто не помнит. Что мир перезагружается вместе с ним, стирая все следы его жестокости. Что боль, которую он причинял, исчезает, как сон после пробуждения. Но он ошибался. Ральзей помнил всё. Каждую смерть. Каждый крик. Каждый раз, когда он открывал глаза в своей комнате и знал, что сейчас Крис снова начнёт свой танец. Он просыпался с тяжестью в груди — той самой, которая появляется, когда ты знаешь, что ничего не можешь изменить, что обречён смотреть одно и то же кино снова и снова, не имея возможности выключить экран. Он смотрел в потолок и считал минуты до того момента, как Крис начнёт убивать. Сначала он пытался остановить его словами — умолял, объяснял, кричал. Потом — мольбами, стоя на коленях. Потом — преградами: он прятал Ноэль в самых дальних углах, предупреждал Сьюзи, загораживал Лансера собой, ложился под удары. Бесполезно. Крис находил их всех. Он всегда находил. Как будто сама вселенная работала на него, как будто каждый таймлайн был специально создан для того, чтобы Крис мог упиваться своей жестокостью. На сотый раз Ральзей перестал плакать. На трёхсотый — перестал чувствовать боль, потому что его нервная система просто сдалась. На семисотый — его разум начал трескаться, как старое стекло под напором воды. Он слышал голоса — не свои, чужие. Голоса тех, кого убили. Они шептали ему по ночам: «Останови его… Убей его… Сделай что-нибудь…» А он не мог. Он был слаб. Он был просто козлом, который пёк пироги и исцелял чужие раны, но не мог исцелить свою собственную душу. Он просыпался в холодном поту, слыша в ушах крики Сьюзи, которая умирала снова и снова, и не мог даже закричать в ответ. А на девятьсот восемьдесят седьмой раз — он сломался окончательно. В том таймлайне Крис убил Сьюзи особенно жестоко. Он заставил Ноэль заморозить её, и Сьюзи умерла с открытыми глазами, глядя прямо на Ральзея. Она не кричала. Она просто прошептала: «Почему ты не остановил его? Ты же мог… Ты же сильнее…» И этот шёпот стал последней каплей. Ральзей почувствовал, как что-то внутри него умерло. Что-то тёплое, человеческое, доброе — та часть, которая верила в надежду, в прощение, в то, что любой может измениться. И на его место пришло нечто другое. Холодное. Тёмное. Голодное. Оно росло в его груди, как чёрная плесень, заполняя пустоту ненавистью. Он перестал быть Ральзеем. Он стал тем, кто готов был сжечь весь мир, чтобы остановить Криса. Он смотрел на свои руки и не узнавал их — они больше не дрожали от страха, они дрожали от предвкушения. Он начал тренироваться. В каждом таймлайне, пока Крис уничтожал всех на своём пути, Ральзей оставался в тени. Он учился управлять огнём иначе — не для защиты, а для уничтожения. Он учился ненавидеть — не Криса, а себя за то, что не сделал этого раньше. Он убил Лансера первым. Тихо, во сне, чтобы тот не мучился — но когда он сжимал маленькое тёплое сердце, он плакал. Сьюзи — второй. Она дралась. Она кричала. Она не понимала, почему её друг поднимает на неё руку. Но Ральзей не остановился. Он повторял себе: «Это ради них. Ради всех. Ради того, чтобы это закончилось». Ноэль ушла легко — она просто закрыла глаза и позволила пламени коснуться её лица, улыбнувшись на прощание. Королева улыбнулась ему и сказала: «Ты делаешь то, что должна делать. Не сомневайся». И теперь, когда все были мертвы, Ральзей стоял на Красной площади, в пыльном плаще, с красными глазами и безумной улыбкой, и ждал. Он знал, что Крис придёт. Потому что Крис всегда приходил. Это была единственная константа в их бесконечном танце. Крис шёл по улицам кибер-мира, и каждый его шаг отдавался глухим, мёртвым эхом. Обычно здесь кипела жизнь — голоса продавцов, гул электроники, смех Бердли, крики Ноэль, когда она спотыкалась, музыка из динамиков на каждом углу. Сейчас — тишина. Абсолютная, давящая, густая, как смола. Она заполняла уши, забивалась в нос, оседала на языке противным металлическим привкусом — привкусом крови, которую пролили здесь, но которую некому было смыть. Крис остановился на перекрёстке, оглядываясь. Ни одной тени. Ни одного звука. Даже ветра не было. Воздух стоял неподвижно, как в комнате, где кто-то умер и тело ещё не убрали. — Эй! — крикнул он, и его голос прозвучал чужеродно, неестественно, словно он сам не узнавал собственный звук. — Выходите! Тишина. Он проверил карман — пусто. Ни Лансера, ни Руксулса. Даже камня, в который превращался Лансер, не было. Просто пустота. Холодная ткань, шершавая на ощупь. Крис сжал зубы так, что челюсть заболела. В груди зашевелилось что-то липкое, незнакомое. Беспокойство? Нет. Он не беспокоился. Он просто… не понимал. Что-то сломалось. Что-то пошло не так в механизме таймлайна, который он считал идеальным. Он прошёл мимо открытых магазинов. Товары лежали на прилавках, монеты валялись на полу — никто не спешил их прятать, никто не прятался за прилавками, дрожа от страха. Крис схватил несколько аптечек, перевязочный материал, еду. Всё это он сунул в рюкзак, не считая. Обычно он не брал припасы — он просто забирал чужое после смерти. Но сейчас жертв не было. Никого. Абсолютно. Он чувствовал, как его уровень не растёт, как опыт не накапливается, и это раздражало его сильнее, чем любая рана. В одном из магазинов на прилавке лежала записка. Крис развернул её дрожащими пальцами. Буквы были выведены криво, с нажимом, словно их писали в ярости или отчаянии — кончик пера прорвал бумагу в нескольких местах, оставляя рваные края. Почерк был знакомым — он узнал его, хотя не мог поверить. «Ты слишком долго мучал их, Крис… Теперь мучаться будешь ты! Геноцидная мразь!» Крис усмехнулся. Но усмешка вышла натянутой, нервной, и он почувствовал, как напряглись мышцы лица. Он скомкал бумагу и швырнул её на пол, но она не улетела далеко — мягко шлёпнулась о камень и застыла. — Смешно, — прошептал он. — Кто-то решил поиграть в героя. Но внутри него шевельнулось что-то холодное. Он не хотел признавать это, но страх начинал прорастать в его груди, как чёрный цветок, пуская корни в каждую клетку его тела. Он ускорил шаг. Красная площадь была недалеко. Он дошёл до последней комнаты перед замком. Двери были закрыты, но он выбил их ногой — петли жалобно скрипнули, и дерево треснуло, разлетаясь щепками. Внутри — пусто. Только пыль и эхо. На полу лежал какой-то предмет, и Крис наклонился и поднял его. Это был шарф. Розовый шарф. Сьюзи. Сердце Криса пропустило удар. Он сжал ткань — она была холодной, влажной, пахла гарью и почему-то мокрой землёй. Откуда она здесь? Он сунул шарф в карман и вышел, чувствуя, как ноги становятся ватными, как каждый шаг даётся с трудом, будто он идёт по воде. Он вышел на Красную площадь, и мир вокруг него рухнул. В центре площади стояла фигура. Она была закутана в пыльный плащ, который когда-то был ярко-зелёным, а теперь висел серыми лохмотьями, изорванный в десятке мест. Шарф — некогда нежно-розовый — был тёмно-бордовым, пропитанным чем-то липким и тёмным, что засохло коркой. Шляпа была сдвинута набок, порвана в нескольких местах, из-под неё торчали спутанные пряди шерсти. Но Крис узнал её сразу. Ральзей. Но не тот Ральзей, которого он помнил. Совсем не тот. Тело монстра дрожало — мелкой, нервной дрожью, которая пробегала по плечам, по лапам, по морде, словно у него был жар. Глаза, когда-то зелёные и тёплые, как лес весной, теперь горели алым, безумным огнём. Зрачки прыгали, метались, словно он видел то, чего не существовало — призраков, демонов, лица мёртвых. Улыбка на его морде была слишком широкой — она растянулась до самых ушей, и казалось, что кожа вот-вот треснет, обнажая кости. Это была не улыбка радости. Это была маска, под которой скрывалась бездна — пустота, в которой утонула вся его душа. — Р… Ральзей? — выдавил Крис, и его голос дрогнул. Он хотел шагнуть вперёд, но ноги не слушались, будто приросли к земле. Мгновение — и стена пламени взметнулась между ними. Огненная преграда взревела, обжигая воздух, заставляя Криса отшатнуться. Он прикрыл лицо рукой, чувствуя, как жар касается кожи, как пламя лижет волосы, превращая их в пепел. Огонь был не просто горячим — он был живым, злым, он тянулся к Крису, как пальцы, желающие схватить его. — И тебе… привет, — голос Ральзея был чужим. Хриплым, надломленным, с металлическим скрежетом, будто его горло выстлано колючей проволокой, будто он кричал до хрипоты и не мог остановиться. — Не ожидал меня тут увидеть? Верно, не ожидал. Крис отступил ещё на шаг. Спиной он упёрся в стену, чувствуя холод камня через тонкую рубашку. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Ну, ты доволен? — Ральзей шагнул вперёд, и пламя перед ним расступилось, как живое, покорное его воле. — Доволен, Крис? Тысяча раз. Тысяча, мать твою, раз ты прошёл по этому пути. Тысяча раз я смотрел, как ты убиваешь их. И каждый раз я просыпался. И каждый раз я ничего не мог сделать. Ты представляешь, что это такое — знать, что твой друг, твой лучший друг — это монстр? — он засмеялся, и смех его был как разбитое стекло, осколки которого вонзались в уши. — Но теперь, Крис, монстр — это я. Я стал тем, кого ты заслужил. — Я… не хочу драться с тобой, — выдавил Крис. Голос звучал слабо, почти жалко. Он не узнавал себя. Он не чувствовал той привычной уверенности, той холодной ярости, которая вела его все эти годы. Вместо этого — только липкий, тягучий страх, который поднимался из живота и заполнял грудь. — ЧЕГО, БЛЯТЬ?! — Ральзей закричал так, что у Криса заложило уши, а стёкла в ближайших окнах задрожали. — Ты не хочешь драться?! А кто, сука, убивал их снова и снова?! Кто заставлял Ноэль замораживать её же подругу?! Кто смотрел, как Сьюзи падает, и смеялся?! ТЫ! ТЫ, КРИС! — он сделал ещё шаг, и его красные глаза впились в лицо Криса, прожигая его насквозь, заставляя отводить взгляд. — Ты думал, что я просто безвольный козёл? Что я буду печь пироги и лечить тебя, пока ты режешь всех вокруг? НЕТ! Я не твоя игрушка! Я не твой лекарь! Он расхохотался — громко, истерично, и в этом смехе было столько боли, что Крис почувствовал, как его собственная душа сжимается, как что-то внутри него ломается. — Я убил их! — Ральзей развёл руки, показывая на пустую площадь, на мёртвый город вокруг. — Всех! Ноэль, Сьюзи, Королева, Лансер — все они мертвы. От моей руки. Ты не сможешь их тронуть. Никогда. — он наклонил голову, и его улыбка стала ещё шире, почти разрывая морду. — Ты знаешь, как я убил Лансера? Он звал тебя. Он думал, что ты придёшь спасти его. Он кричал твоё имя, Крис, пока я сжимал его сердце. Он кричал: «Крис, помоги!» А я сжёг его заживо. И он кричал. КРИЧАЛ, КРИС! — ЗАТКНИСЬ! — Крис сорвался на крик. В груди взорвалась ярость, смешанная с ужасом, и она была такой сильной, что он почувствовал, как его руки трясутся. Он выхватил меч, и лезвие блеснуло в красном свете площади, отражая пламя. — Ты не мог! Ты не такой! ТЫ НЕ МОГ! Ральзей остановился. Его смех стих, и на его лице застыло что-то странное — почти печальное, почти человеческое. — Ты прав, — тихо сказал он. — Я не мог. Но ты заставил меня. Ты, Крис. Ты и твой геноцид. Ты превратил меня в это. — он коснулся своей груди, и Крис увидел, как под пальцами вспыхивает слабое свечение. — Я больше не Ральзей. Я — то, что осталось от него. И теперь я сделаю то, что должен был сделать тысячу раз назад. Крис сжал меч так, что костяшки побелели, а пальцы онемели. Его руки дрожали, но не от страха — от ярости. Он не мог принять это. Не мог поверить, что тот милый, нежный козлик, который всегда улыбался, всегда лечил, всегда пёк пироги и рассказывал глупые шутки — превратился в это чудовище, стоящее перед ним с красными глазами и безумной улыбкой. — Если хочешь драться… — Крис поднял меч, и его голос стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Будем драться. Ральзей улыбнулся — и его улыбка была самой страшной вещью, которую Крис когда-либо видел. В ней не было ни капли сомнения, ни капли прежней доброты. Только бесконечная, бездонная ненависть. — Вот теперь ты похож на себя, — сказал он. — Жалкий, с четырьмя УР, и… ЕБАНУТЫЙ НА ВСЮ ГОЛОВУ! Битва началась без предупреждения. Ральзей взмахнул рукой, и из его ладони вырвался огненный шар — ослепительный, раскалённый, размером с голову Криса. Он летел со свистом, оставляя за собой шлейф искр. Крис едва успел отпрыгнуть в сторону — шар взорвался о стену, разбрызгивая искры и расплавляя камень. Раскалённые осколки вонзились в стену, оставляя дымящиеся кратеры. Кислота, пламя, гарь — запах наполнил воздух, обжигая лёгкие. Крис закашлялся, задыхаясь, но не остановился. Он рванул вперёд, целясь мечом в грудь Ральзея. Но козлик исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только запах серы и пыли. Крис развернулся — пусто. Снова — пусто. Его сердце колотилось где-то в горле. И вдруг — горячее дыхание на затылке, обжигающее кожу. — Слишком медленно, — прошептал Ральзей, и его голос обжёг ухо, заставив вздрогнуть. Крис развернулся на пятках, нанося удар наотмашь, вкладывая в него всю свою силу и ярость. Меч рассек воздух — пустота. Ральзей снова исчез, и его смех эхом разнёсся по площади, отражаясь от стен, умножаясь, становясь громче. Он звенел, как разбитые колокольчики, и в нём слышалась бесконечная, вековая усталость — усталость существа, которое видело слишком много смертей. — Где ты?! — закричал Крис, вращаясь на месте, пытаясь уловить хоть тень, хоть движение. Его дыхание сбилось, лёгкие горели. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как рубашка прилипает к телу, как ноги начинают дрожать от напряжения. — Здесь, — голос донёсся сверху. Крис поднял голову — Ральзей стоял на балконе, глядя на него сверху вниз. Его красные глаза горели, как два угля, а улыбка стала ещё шире, почти разрывая морду. В ней не было ни капли человеческого — только бесконечная, бездонная пустота, которая затягивала Криса, как чёрная дыра. — Ты боишься, Крис, — сказал он спокойно, почти ласково, как врач, сообщающий диагноз. — Я чувствую. Твой страх пахнет горелым сахаром. Сладко и мерзко. Я знаю этот запах. Я нюхал его сотни раз, когда ты убивал их. Ты думал, что ты бесстрашный? Нет. Ты просто был слишком глуп, чтобы понять, что такое страх. — Я НЕ БОЮСЬ! — Крис метнул меч вверх, надеясь застать Ральзея врасплох, но козлик просто отступил на шаг, и клинок с глухим стуком вонзился в стену, задрожав от удара. — Врёшь, — Ральзей спрыгнул вниз, приземлившись на корточки, как хищник, готовящийся к прыжку. Он медленно выпрямился, и вокруг него начали закручиваться огненные сферы — десятки, сотни, они вращались вокруг его тела, как планеты вокруг чёрной дыры, оставляя за собой огненные шлейфы. — Но это ничего. Я тоже боялся. Первые сто раз. Потом я понял, что страх — это просто топливо. Чем больше ты боишься, тем сильнее становишься. Я благодарен тебе, Крис. Ты научил меня не бояться. Он щёлкнул пальцами — и огненные шары полетели в Криса, как стая голодных птиц. Они летели со всех сторон, и Крис уворачивался, кувыркаясь, падая, вскакивая. Один шар обжёг плечо, оставляя мокнущую рану, от которой пахло палёной плотью. Второй — ногу, и он почувствовал, как ткань штанов плавится, прилипая к коже. Третий прошёл в сантиметре от лица, обжигая щёку, и Крис почувствовал запах горелых волос. Он закричал — от боли, от ярости, от бессилия. Он выхватил из рюкзака аптечку и вколол себе исцеляющую сыворотку прямо на ходу — игла вошла в вену, и по телу разлилось тепло, затягивая раны, но боль осталась, пульсируя в каждой клетке. — Умно, — усмехнулся Ральзей, наблюдая за ним с расстояния, не делая попытки приблизиться. — Но запасы кончаются, Крис. А моя ненависть — нет. Она растёт с каждым твоим вздохом, с каждым ударом твоего сердца. Он поднял руки, и из земли начали вырываться огненные столбы — один за другим, прожигая каменный пол, оставляя дымящиеся кратеры. Крис бежал, перепрыгивая через них, но один столб задел его, отбросив к стене. Он ударился спиной так, что из лёгких вырвался хрип, выронил меч и рухнул на колени. В ушах звенело. В глазах темнело. Он чувствовал, как кровь заливает спину, как каждое движение отдаётся болью. — Вставай, — голос Ральзея был рядом. Он подошёл почти вплотную, но не тронул. Его тень накрыла Криса, и он почувствовал, как жар исходит от его тела. — Ты же любишь драться. Вставай, Крис. Ты же не хочешь умереть на коленях, как они? Это было бы слишком легко для тебя. Крис поднял голову. Его очки треснули — из разбитого стекла торчал острый осколок, почти касавшийся глаза. По лицу текла кровь, смешиваясь с потом и слезами — он не заметил, когда начал плакать. Он поднял меч дрожащей рукой, и в его взгляде загорелась ярость — последняя, отчаянная, горящая как свеча перед тем, как погаснуть. — Я не проиграю, — прохрипел он. Голос сорвался, но он повторил, словно заклинание: — Я не проиграю. — Проиграешь, — спокойно ответил Ральзей. — И знаешь что? Я хочу, чтобы ты помнил каждый момент. Каждый удар. Каждый крик. Потому что это — то, что они чувствовали. Все они. Каждую секунду своей смерти. Он начал двигаться быстрее. Его атаки становились всё более хаотичными и разрушительными. Он создавал стены пламени, которые сужались вокруг Криса, оставляя ему всё меньше пространства для манёвра. Он вызывал розовые лезвия, которые летели со всех сторон — сверху, снизу, справа, слева — и Крису приходилось уворачиваться от десяти смертей одновременно, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в раненом теле. Одно лезвие вонзилось в плечо, и Крис закричал, вырывая его. Второе — в бедро, и он упал на одно колено, но тут же встал. Третье прошло по ребрам, оставляя глубокий порез. — Ты видишь это? — кричал Ральзей, указывая на лезвия. — Это слёзы Сьюзи! А это — крик Ноэль! Я превратил их страдания в оружие, Крис! В ОРУЖИЕ! Каждое лезвие — это их боль, которую ты им причинил! Теперь она вернулась к тебе! — ЗАТКНИСЬ! — Крис нанёс удар, и лезвие его меча рассекло воздух у самого горла Ральзея. На секунду ему показалось, что он коснулся плоти, но козлик снова отступил на долю секунды быстрее, и удар прошёл впустую. Крис почувствовал, как его силы тают, как мышцы горят от напряжения. — А вот это — твоя вина! — Ральзей распахнул плащ, и Крис увидел его грудь — покрытую шрамами, ожогами, следами старой и новой крови. Шерсть была выжжена в нескольких местах, под ней виднелась обнажённая кожа, покрытая рубцами. — Каждый шрам на моём теле — это ты! Каждая трещина в моей душе — это ты! ТЫ, КРИС! Каждый раз, когда ты убивал их, я чувствовал это! Каждую смерть! Каждую секунду их боли! Он взмахнул рукой, и огненный вихрь окружил Криса со всех сторон. Пламя взметнулось выше его головы, сжимая кольцо, оставляя ему пространство размером с могилу. Крис попытался вырваться, но стены жара были слишком плотными. Он упал на колени, чувствуя, как воздух становится раскалённым, как кожа начинает пузыриться, как лёгкие наполняются дымом, как каждый вдох приносит только боль. Он кашлял, задыхался, но не мог остановиться. — Ты знаешь, что мне снится? — голос Ральзея стал тихим, почти доверительным. Он опустился на корточки перед Крисом, глядя ему в глаза, его красные зрачки впились в зрачки Криса, не давая отвести взгляд. — Мне снятся их лица. Сьюзи, когда она умерла. Она смотрела на меня и говорила: «Ты мог остановить его». Ноэль улыбалась мне, когда горела. Лансер звал тебя, пока я сжимал его сердце. Они все — в моей голове. Каждую ночь. Каждую минуту. И знаешь что? — он наклонился ещё ближе, и его шёпот обжёг ухо Криса. — Я люблю это. Потому что это напоминает мне, зачем я здесь. Это моя сила. Моя причина жить. Крис поднял голову. В его глазах горела ненависть — последняя искра в пылающем мире, последняя капля ярости, которая ещё оставалась в нём. — Ты… чудовище, — прохрипел он. Голос был едва слышен, но слова прозвучали чётко. — Мы оба чудовища, Крис, — улыбнулся Ральзей. — Но я — то чудовище, которое тебя остановит. Навсегда. Он встал, и вокруг него снова закружились лезвия и огненные шары — десятки, сотни, они заполнили всё пространство вокруг. Крис понял, что это финал. Он вытащил последнюю аптечку, вколол её с дрожащих рук, но она восстановила только треть здоровья. Он поднял меч, чувствуя, как мышцы горят, как каждая кость в теле кричит о боли, как каждая клетка умоляет его остановиться. — ПОСМОТРИМ, СМОЖЕШЬ ЛИ ТЫ ПЕРЕЖИТЬ ЭТО! — закричал Ральзей, и его голос разнёсся по всей площади, эхом отражаясь от стен, от неба, от самой земли. С неба обрушился огненный дождь — сплошной, всепоглощающий. Крис попытался укрыться за щитом, но пламя прожгло его насквозь, и он почувствовал, как жар касается его лица, рук, груди. Он закричал, упал на колени, но в этот момент Ральзей оказался прямо перед ним — его тень накрыла Криса, защищая от огня, и Крис поднял голову. Он поднял руку, и в его ладони зажгётся шар — маленький, но ослепительный, пульсирующий, как сердце. Он смотрел на Криса, и в его глазах не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость существа, которое слишком долго жило в аду. — Надеюсь, в аду тебе будет очень больно, — тихо сказал Ральзей. Его голос сорвался, в нём проскользнула нотка чего-то человеческого. Почти сожаления. Почти прощания. — Прощай, Крис. Он бросил шар. Вспышка. Жар. Тьма. Красное сердце засветилось над телом Криса — пульсирующее, живое, горячее. Оно висело в воздухе, как единственное доказательство того, что здесь вообще кто-то был, что эта битва была реальной. Ральзей медленно подошёл, протянул лапу и сжал его. Сердце дрогнуло — и исчезло, впитавшись в его ладонь. Он почувствовал, как в нём появляется пустота — и сила. Тёплая, липкая, чужая. Он чувствовал, как сердце Криса бьётся в его груди, и это было странное, непривычное ощущение. Он опустил руку и посмотрел на своё отражение в луже крови. Красные глаза. Безумная улыбка. Пыльный плащ. Он не узнавал себя. Или — он узнавал себя слишком хорошо. — Прощай, — повторил он, но обращался уже не к Крису. Он обращался ко всем. К Ноэль, к Сьюзи, к Лансеру, к Королеве, к себе прежнему — тому, кого больше не существовало. Он развернулся и пошёл к фонтану, не оглядываясь. Его шаги эхом разносились по мёртвой площади, по пустому городу, по миру, который он уничтожил, чтобы спасти. Тёмный город простирался перед ним, безмолвный, как могила. Ральзей шёл по его пустым улицам, слыша только стук собственного сердца — или это было чужое сердце, сердце Криса, бившееся теперь в его груди? Он не знал. Голоса мёртвых шептали ему из каждой тени. Сьюзи смеялась где-то в переулке, её смех эхом разносился в пустоте. Ноэль звала его по имени, её голос был тихим и печальным. Лансер просил не уходить, его детский голос дрожал. Королева пела колыбельную, которую он слышал только в детстве, и эта мелодия разрывала его душу. Он сжал голову руками и застыл посреди улицы, чувствуя, как голоса сжимаются вокруг него, как они становятся громче, требовательнее. — Я сделал это, — прошептал он в пустоту. — Я остановил его. Тишина была ему ответом. Он убрал руки — и на его лице снова застыла та же безумная улыбка. Она не исчезала. Она стала частью его. Он чувствовал, как голоса сливаются в один — и этот голос принадлежал ему. Теперь в нём не осталось ничего хорошего. Только пустота. Только боль. Только память о тех, кого он убил — и о тех, кого он спас. Он не знал, была ли эта цена оправданной. Но выбора у него не было. Он пошёл дальше, в темноту, оставляя за собой разрушенный мир, в котором больше не было героев. Фонтан ждал его в конце пути. И Ральзей знал: когда он закроет его, всё закончится. Не только этот таймлайн. Всё. Все петли, все страдания, все смерти. Он подошёл к фонтану, положил руку на холодный камень — и закрыл глаза. Голоса стихли. Наступила тишина. Абсолютная, вечная, бездонная. Ральзей улыбнулся — и в последний раз почувствовал, как его душа сжимается от боли. А потом — ничего. Только тьма. Только конец. Только он, один в пустоте, с сердцем убийцы в груди и памятью о всех, кого он любил и потерял. Надеюсь, ты счастлив, Крис, — подумал он в последний момент. Ты получил свою смерть. Только не свою. И мир погас.