Ночной сбой

Голос дяди Стэна разлетелся по лесу — громкий, раскатистый, такой, что пара птиц сорвалась с веток и улетела куда-то вглубь, подальше от этого шума и от меня. — Лэйн! Детка! Ты где там? Я вздохнула. Не громко, чтобы не услышал. Просто чтобы выпустить воздух, который задержался в груди. — Я здесь, дядя Стэн. Он появился из-за поворота — в своей неизменной шляпе, с ящиком новых табличек в руках. Потный, красный, улыбающийся той широкой улыбкой, которая, по его мнению, привлекала туристов. — Ты уже прибила хотя бы половину? А то туристы заблудятся без нашей рекламы. Заблудятся — не купят сувениры. Не купят сувениры — я разорюсь. Я разорюсь — ты останешься без карманных денег. — Ты и так мне не даёшь карманных денег, — заметила я, стряхивая труху с джинсов. — Это детали, детка. — Он поставил ящик на землю. — Работай давай. Он хлопнул меня по плечу и зашагал обратно к тропинке, насвистывая мелодию, которая была популярна, наверное, ещё до того, как родился мой отец. Я опустилась на корточки, подобрала гвозди из травы. Четыре штуки. Два погнулись. Я бросила их обратно в ящик, достала новые. Эх, каникулы. Время отдыха, развлечений и забивания на всё. Но не для меня. Мои каникулы пахли сосновой смолой, влажной землёй, нагретой хвоей и дешёвым табаком, которым дядя Стэн иногда дымил на заднем крыльце, когда думал, что никто не видит. Всё началось с того, что родители решили отправить меня на природу. Отвезли в штат Орегон, в маленький городок под названием Гравити Фолз, где даже интернет ловится с пятого раза и только если встать на одну ногу возле водонапорной башни. Дядя Стэн превратил свою хижину в туристический центр, напичканный чучелами, восковыми фигурами и «говорящими» головами животных. Назвал её «Mystery Shack». И чудо было в том, что туристы правда приезжали. В этом лесу что-то было не так. Я чувствовала это с первой прогулки, когда зашла слишком далеко и тропинка, которую я запомнила, вдруг разделилась на три, хотя минуту назад была одна. Дядя Стэн говорил, что у меня паранойя. Что в Гравити Фолз водятся только белки, еноты и туристы с толстыми кошельками. Я прибивала четвёртую по счёту табличку, когда молоток ударил по дереву — и издал неестественный звук. Не глухое «тук-тук». А металлическое «дзынь», будто я ударила не по стволу, а по железной бочке. Звук разлетелся по лесу, ударился о соседние сосны и вернулся коротким эхом — хотя эха в лесу быть не должно. — Что за... — выдохнула я, опуская молоток. Провела рукой по коре. Обычная сосна. Шершавая, пахнет смолой. Я нажала сильнее — кусок коры отслоился с сухим треском, обнажая металл. Гладкий, холодный, с какими-то разводами. Внутри ствола было пусто. Я просунула руку в дупло. Пальцы нащупали что-то квадратное, с острыми краями, с проводами. Вытащила наружу — и едва не выронила. Старое электронное устройство. Размером с ладонь. Экран в паутине трещин. Два провода торчат сбоку, один оборван, на конце поблёскивает медная жилка. — Что это? — прошептала я. Голос прозвучал хрипло — я не заметила, когда перестала дышать. На задней панели — переключатели. Пять. Или шесть. Я сбилась со счёта, потому что пальцы задрожали. Я передвинула один. Потом второй. Наугад. Устройство пискнуло. Тонко, противно. Звук влез в уши, застрял где-то между рёбер. Я замерла. Лес замолк. Дятел стих. Цикады оборвали свою песню. Плотная, липкая тишина. Я снова передвинула рычажки — в другом порядке, дрожащими пальцами. Что-то внутри подсказывало комбинацию. Или не внутри — снаружи. Бзззз... Щёлк. Земля под ногами вздрогнула. Меня качнуло, я вцепилась в ствол, прижав устройство к груди. В нескольких метрах, с глухим стоном, начала открываться земля. Старая, проржавевшая металлическая дверь медленно поднималась, стряхивая дёрн и листья. Корни рвались с влажным хрустом. Комья земли скатывались вниз. Из проёма пахло сыростью, спрессованной землёй… и бумагой. Старой, сладковатой — той, что бывает у книг, которые никто не открывал годами. Я включила фонарик на телефоне. Луч дрогнул — руки тряслись — и упал вниз. Дневник лежал прямо на земле. В неглубоком углублении. Рядом — никаких следов. Трава не примята. Будто его положили туда и больше никто не подходил. Я опустилась на колени и взяла дневник в руки. И в этот момент — когда пальцы коснулись потрёпанной кожаной обложки — холод ударил в грудь. Не снаружи. Изнутри. Будто кто-то сунул ледяную руку под рёбра и сжал. Холод поднялся к горлу, к затылку, заставил волосы на руках встать дыбом. Дневник был тёплым. Слишком тёплым для того, что пролежал в земле неизвестно сколько. Кожа на затылке сжалась — старая реакция. В школе это случалось, когда кто-то смотрел на меня слишком долго. Я резко обернулась. Никого. Только сосны, папоротники, мох на камнях. Но ощущение не ушло. Кто-то смотрел. Из самого воздуха. Я перевела взгляд на дневник. Обложка тёмно-бордовая — почти цвета запёкшейся крови. Потрёпанная до картона. По углам — потускневшие металлические уголки. На одном выцарапано: «STNLYMBL». В центре — шестипалая рука, тиснёная золотом. И поверх — цифра «3». Я открыла первую страницу. Пожелтевшая бумага, кое-где выпадает. Но чернила сохранились — чёрные, красные. Торопливые линии. Рисунки, от которых хочется отвести взгляд. Аномалии. Монстры с множеством глаз. Призраки, выходящие из стен. Карты города с пометками, крестиками, обведёнными кружками местами. Мои глаза бегали по строчкам, выхватывая: «Не входите в лес после полуночи». «Они слышат каждое слово». «Если вы читаете это — вы уже в опасности». На одной из страниц — крупно, обведённое в красный круг, чернила пропитали несколько листов: «НЕ ДОВЕРЯЙТЕ НИКОМУ». Я пролистала почти до конца. И на последней странице — там, где записи обрывались — прочитала последнюю фразу. Дрожащим почерком, с каждой буквой мельче, неразборчивее. «Я думал, что смогу контролировать это. Я ошибался. Если ты читаешь это — беги.» Я закрыла дневник. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли — обложка скользила. Беги. Но куда? Обратно в Хижину? К дяде Стэну, который скажет, что мне всё показалось? Который через пять минут забудет о нашем разговоре, потому что по телевизору показывают утку в плаще? Я сунула дневник во внутренний карман джинсовки. К груди, к самому сердцу. Кожаная обложка нагревалась от моего тела — как будто впитывала страх. — Ладно, Гравити Фолз, — сказала я себе, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Посмотрим, что у тебя есть ещё. Эхо разнеслось между стволов. И мне показалось — или кто-то ответил тихим смехом. Я не стала оборачиваться. В Хижину я вернулась, когда солнце уже садилось. Тени тянулись по земле длинные, как руки. Я старалась не наступать на них. «Mystery Shack» гласила красная вывеска над крыльцом. Буква «S» лежала на крыше, грозясь рухнуть при первом же сильном ветре. Внутри пахло пылью, старыми обоями и чем-то сладковато-приторным — освежителем воздуха, который дядя Стэн распылил сразу весь баллон, чтобы «создать атмосферу уюта». Атмосфера уюта напоминала больничную палату, где кто-то разбил флакон с дешёвыми духами. Дядя Стэн сидел за кассой, задрав ноги на стойку, и читал газету. На первой полосе кричал заголовок: «САМЫЙ БОЛЬШОЙ КАБАЧОК В ОКРУГЕ ПОРАЗИЛ ФЕРМЕРОВ». — Лэйн! — крикнул он, не поднимая головы. — Ты все таблички прибила? — Все, — соврала я. — Молодец. — Он сложил газету и наконец посмотрел на меня. — А теперь иди мой полы в туалете для туристов. Там вчера один посетитель... ну, ты поняла. Я открыла рот, чтобы возразить, но дядя Стэн уже снова уткнулся в газету. Всё бесполезно. Полы в туалете были липкими. Я отскребала засохшую жвачку, которая прилипла к кафелю так сильно, будто пролежала здесь несколько лет, и думала о том, как сильно ненавижу это лето. Ненавижу этот город, эту хижину, этого дядю, который видит во мне только бесплатную рабочую силу. Ненавижу родителей, которые отправили меня сюда. Ненавижу себя за то, что не могу сказать «нет». Ведро с мыльной водой пахло дешёвым порошком — тем, от которого руки становятся шершавыми. Я намочила тряпку, выжала и принялась тереть пол. Круговыми движениями. Как учила мама. Та самая мама, которая даже не позвонила спросить, долетела ли я. Кафель был старым, с потрескавшейся затиркой. В трещинах скопилась грязь — чёрная, въевшаяся. Я водила тряпкой, мыльная вода становилась серой, потом чёрной. Жвачка не оттиралась. Я скребла её ногтями и думала о том, что могла бы сейчас быть дома. В своей комнате. С книгой. В тишине. Слёзы подступили к глазам — от злости, от усталости, от этого дурацкого запаха порошка. Я не плакала. Я не плакала с тех пор, как отец в последний раз сказал мне, что я «веду себя как ребёнок». Мне было двенадцать. Сейчас шестнадцать. Я не ребёнок. Но я сидела на коленях в туалете для туристов и оттирала чужую жвачку. Ужин проходил в тишине. Дядя Стэн жарил яичницу — масло брызгало, он не обращал внимания. — Знаешь, — сказал он, переворачивая яйца лопаткой с такой силой, что одно шлёпнулось на плиту, — налоги в этом году опять подняли. Я кивала, не слушая. Мои мысли были далеко. В лесу, у того дерева с металлической начинкой, над раскрытой ямой, из которой пахло бумагой и чем-то ещё, чему у меня не было названия. Дневник лежал в кармане джинсовки, висевшей на спинке стула. Я не снимала её с тех пор, как вернулась. — Ты какая-то скучная, — заметил дядя Стэн, бросая яичницу мне в тарелку. Желток разбился. — В городе все такие? Или ты специально? — Я просто устала. — В твоём возрасте не устают. В твоём возрасте танцуют, смеются, приводят домой мальчиков, чтобы я мог их потом пугать своей маской оборотня. — Мне никто не нравится. — Ещё бы. Ты же даже из комнаты не выходишь. Он включил телевизор. На экране какая-то утка в плаще крякала на полицейского. — Ну что за глупая утка? — буркнул дядя Стэн, откидываясь на спинку стула. Я поднялась к себе. Не доев. Он не заметил. --- Ночью я лежала без сна. Потолок в моей комнате был странным. Старые балки, покрытые чёрной краской, которая местами облупилась. Краска пузырилась. В некоторых местах пузыри напоминали лица — искажённые, с кричащими ртами, которые не могли издать ни звука. Я насчитала семь трещин. Потом сбилась и начала заново. Семь. Потом одиннадцать. Тишина была плотной. Слишком плотной. В обычную ночь я слышала, как дядя Стэн храпит этажом ниже, как скрипят половицы, как ухает сова. Сегодня — ничего. Только моё дыхание и стук сердца. Дневник лежал под подушкой. Я чувствовала его тяжесть — не физическую. Как будто он прожигал ткань. Я провела рукой под подушкой. Дневник был тёплым. Почти горячим. «Беги», — написал автор. Но куда? Я села на кровати, привалившись спиной к стене, и включила лампу. Лампочка мигнула дважды, прежде чем загореться. В эти два мгновения мне показалось, что в комнате что-то шевельнулось. Я достала дневник и открыла наугад. Страницы сами раскрылись где-то в середине. «Утка с желудком на лице. В этой утке нет ничего удивительного, кроме желудка на лице. Утка как утка. Ну, разве что глаза у неё смотрят в разные стороны». Я перевернула страницу. «Лилигольферы. Существо #23. Возможно смертельное оружие». Маленькие человечки на площадке для мини-гольфа. В подписи внизу: «Они контролируют весь мир». Рядом — кто-то другим почерком приписал: «НЕПОНЯТНОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ. ОНИ РАСТЕНИЯ???» Следующая страница стёрла улыбку. «Портал», — крупными буквами вверху. «Это путь в другое измерение... При неправильном обращении портал может быть опасен. Неправильно открытые двери могут спровоцировать аномалии в нашем мире». Рисунок рядом изображал огромную металлическую арку с проводами, шестерёнками, странными символами. Я отложила дневник на колени и глубоко выдохнула. Лампочка мигнула. Я пролистала дальше и наткнулась на шифры. Цезарь, Атбаш, A1Z26. Азбука для начинающих криптографов. Я учила их в двенадцать лет. Сидела ночами с блокнотом и ручкой. Расшифровывала выдуманные послания. Потому что хотела быть достаточно хорошей. Чтобы родители заметили: «Смотрите, я не просто странная, я полезная». Они не заметили. Но навык остался. Внизу страницы — зашифрованный текст: «NLOO PH SOHDVH». Я перевела автоматически: сдвиг назад на три. «KILL ME PLEASE». Я отдёрнула пальцы от страницы, как от огня. Автор дневника не просто игрался с шифрами. Он просил о помощи. Я перевернула страницу. Другой шифр — Атбаш. Короткая фраза. Я расшифровала механически: «ОНИ ВЕРНУЛИСЬ». Строчными буквами. Без восклицательного знака. Просто факт. Три тихих удара в стекло. Тук. Тук. Тук. Не ветка — ветка стучит иначе. Ровные, спокойные удары. Кто-то постучал в моё окно. Я замерла. Штора не шевелилась. Окно было закрыто. Тук. Тук. Тук. Я не двинулась с места. Через минуту стук прекратился. Я лежала в темноте, сжимая дневник под подушкой, и ждала утра. --- Рассвет пришёл серый и неуверенный. Я не помнила, когда уснула — кажется, под утро. Сон был тяжёлым, без сновидений. Я оделась механически. Джинсы. Лонгслив на пуговицах. Поверх — джинсовка. Дневник — во внутренний карман, к самому сердцу. Спустилась вниз. Хижина уже жила своей обычной жизнью. Пахло кофе и чем-то жареным. Дядя Стэн орал на кого-то по телефону. Всё было нормально. Обычно. Скучно. Как будто ночью ничего не случилось. Дядя Стэн сунул мне в руки тряпку и показал на витрины. — Пыль, везде пыль, — сказал он. Я протирала стёкла и краем глаза смотрела на дверь. Вошла девушка. Невысокая, с длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Футболка с потрёпанной надписью — кажется, название какой-то группы. Джинсы с потёртыми коленями. — Дядя Стэн, — сказала она, кивая в сторону кассы. — Анна! — дядя Стэн расплылся в улыбке. — Ты сегодня пораньше. Это хорошо. Значит, будет время разобрать тот хлам в подсобке. — Там нечему плесневеть, дядя Стэн. — Ты ничего не знаешь о бизнесе, Анна. Она закатила глаза. Я вернулась к протиранию витрины. — Ты новенькая? Я вздрогнула. Анна стояла рядом, прислонившись плечом к стеллажу. — Лэйн, — представилась я. — Племянница дяди Стэна. — Ага, слышала. — Она кивнула. — Ты та, кто прибивает таблички в лесу? — К сожалению, да. — Сочувствую. Я не сдержала улыбки. За несколько дней мы привыкли друг к другу. Не «сдружились» — это громко сказано. Просто я перестала напрягаться, когда она оказывалась рядом. Она не задавала лишних вопросов. Не лезла в душу. Мы могли молчать вместе, раскладывая сувениры, и это молчание не было неловким. Иногда я ловила на себе её взгляд — изучающий, но не осуждающий. — Ты странная, — сказала она однажды, когда мы запирали Хижину на ночь. — Спасибо, — ответила я. — Это не комплимент. И не оскорбление. Просто факт. Она помолчала. — Но с тобой почему-то легко. Я не знала, что на это ответить. Она не стала ждать — кивнула и ушла к парковке, где её ждал фургон. --- Через неделю, когда мы снова работали вместе, Анна повернулась ко мне: — Слушай, Лэйн. Мои ребята сегодня собираются в одно место. Заброшенный супермаркет на окраине. Говорят, там до сих пор свет горит и холодильники работают. — Она усмехнулась. — Хочешь с нами? Я хотела сказать «нет». Потому что новые люди — это всегда стресс. Потому что я боюсь показаться странной. Потому что дневник в кармане давил на грудь, напоминая: «не доверяй никому». Но я посмотрела на Анну. На её улыбку. На то, как она ждала — без давления, без надежды в глазах. Просто «хочешь — пойдём, не хочешь — не надо». — Да, — сказала я. — Пойду. Она кивнула. — Отлично. За тобой заедут в десять. Дмитрий — это мой брат — будет за рулём. Так что не бойся — он ворчит, но не кусается. — А кто ещё будет? — Грег, Ноа, Лестер, Кира. И Ян. Я кивнула. Имена ничего мне не говорили. Фургон подъехал ровно в 21:58. Я спускалась по лестнице, когда дядя Стэн окликнул меня из гостиной. Он сидел на диване, уставившись в телевизор — там какая-то женщина в пышном платье рыдала на плече мужчины в мундире. Утка в плаще, кажется, уже закончилась. — На свидание собралась, что ли? — хмыкнул он, окидывая меня взглядом. — Не видел на тебе ещё такой красивой кофточки. — Дядя Стэн, — протянула я. — Ладно, ладно. — Он махнул рукой, уже отворачиваясь к экрану. — Возвращайтесь до полуночи. А то я старый, мне спать надо. — Тебе всегда спать надо, — буркнула я, выходя на крыльцо. Фургон стоял у ворот — старая развалюха, каких я не видела даже в фильмах про девяностые. Краска облезла на боках, одно стекло заклеено скотчем крест-накрест, из-под капота доносилось шипение — будто машина дышала. Какой-то пост-апокалиптический вайб. Изнутри играла музыка — что-то с гитарами и лёгкой хрипотцой. Дверь распахнулась, из темноты высунулась Анна. — Лэйн! Прыгай! Я шагнула вперёд, пригнувшись. Внутри было темно — полный блэкаут, хоть глаз выколи. Я полезла на задний ряд, потому что на втором уже кто-то сидел. Перешагнула через чью-то сумку — кажется, кожаную, с железными заклёпками — и плюхнулась на сиденье у правого окна. Дверь захлопнулась, и фургон тут же тронулся — так резко, что меня бросило вперёд, а потом в сторону. На чьё-то плечо. — Ох, упала? — усмехнулись слева. Фургон вильнул на повороте, и меня прижало сильнее. Плечо было твёрдым — под тканью чувствовались мышцы. — Ну, ничего не поделаешь, — растянул слова тот же голос. — Боже, Дмитрий, ты гонщик Формулы-1? — Заткнись, — бросил водитель, не оборачиваясь. — Мы опаздываем. — Опаздываем? — выдохнула я, вцепившись в сиденье. — Есть такое, — отозвалась Анна с переднего ряда. — Не пугайся. — Я не пугаюсь, — соврала я. Но голос дрожал. Фургон вылетел на прямую дорогу, и тряска на секунду утихла. Я выдохнула и отклеилась от плеча соседа. — Извини, — пробормотала я. — Бывает, — ответил он. В голосе — усмешка. Теперь, когда фургон ехал ровнее, я смогла разглядеть, кто здесь. На переднем ряду — двое. За рулём парень с короткими тёмными волосами. Плечи широкие, пальцы сжимают руль так, будто он пытается его задушить. Рядом — Анна, она развернулась ко мне и улыбнулась. — Нормально? — спросила она. — Всё нормально, — ответила я. На втором ряду — трое. Сразу за водителем — парень с короткими дредами, собранными в низкий хвост. Смуглая кожа, широкая улыбка. Он развернулся ко мне всем корпусом, закинув руку на спинку сиденья. — Привет! — оскалился он. — Я Грег. Руку давай. Я протянула руку через спинку. Он пожал её — крепко, но без попытки сломать кости. — Не бойся, — бросил он. — Тут все свои. — Я и не боюсь, — огрызнулась я. — Я просто не люблю, когда резко. Грег хмыкнул, прищурился. — А-а-а... — протянул он. — Значит, ты любишь понежнее? Кто-то хмыкнул с заднего ряда. Кажется, та девушка, что спала у окна. Я почувствовала, как щёки нагреваются — хорошо, что в темноте не видно. — Я люблю, когда без дурацких вопросов, — отрезала я. Грег поднял ладони, сдаваясь, но улыбка с его лица не исчезла. Рядом с Грегом — ближе к моему окну — сидели двое. Один — рыжий, с улыбкой, которая не сходила с лица, даже когда он просто смотрел в окно. Второй — с русыми волосами, в очках, прижатый к стеклу. Сутулый — я заметила это сразу. Он не выглядел как остальные. — А это... — начал Грег. — Я потом запомню, — перебила я. — Простите. У меня с именами... не очень. — Бывает, — отозвался рыжий. — Меня, например, невозможно забыть. — Возможно, — съязвил тот, что в очках, не поднимая головы. — Ноа, ты злой. — Я реалист. — Это одно и то же? — Это противоположности. Рыжий — теперь я знала, что его зовут Лестер — засмеялся и пихнул Ноа локтем. Тот не ответил, но уголок его губ дёрнулся вверх. Я перевела взгляд на задний ряд. У левого окна, свернувшись клубочком, сидела девушка. Короткие русые волосы, спокойное лицо. Она не спала — смотрела на меня. Без особого интереса. Так смотрят на что-то, что случайно оказалось в поле зрения. — Кира, — бросила она, не дожидаясь вопроса. Я кивнула. Ладно. А рядом со мной — тот, чьё плечо я чувствовала. Он не смотрел на меня. Смотрел в окно — туда, где за тёмным стеклом проплывали деревья, редкие огни домов, бесконечная ночь. Классический «оконный транс», когда смотришь и не видишь. Бледная кожа, тёмные волосы, падающие на лоб. Шрам на щеке — тонкая линия. Он был выше всех в фургоне — я заметила, когда он наклонялся за сумкой. И двигался как-то... легко. Плавно. Будто каждое движение выверено. На нём была безрукавка — чёрная, облегающая. Открывала руки — бледные, с чёткими мышцами. И бинты. Белые, плотные, аккуратно намотанные — от запястья и вверх. — А тебя как зовут? — спросила я. Он повернул голову. Глаза — каре-зелёные. Взгляд прямой, но не тяжёлый. — Ян. — Ян, — повторила я, пробуя имя на вкус. — А остальные? — Сам запомнишь, — бросила Кира, закрывая глаза. Фургон летел по тёмной дороге. Моё отражение в стекле смотрело на меня — винные волосы, бледное лицо, родинка под глазом. Рядом отражался Ян — его профиль, шрам, бинты. — Забавная ты, — обронил он. Я подняла голову. Он уже смотрел не на меня — в окно. Фраза повисла в воздухе, незакрытый гештальт, как говорят в интернете. Я отвернулась. Фургон резко затормозил. — Приехали, — объявил Дмитрий, глуша двигатель. Мы высыпали наружу. Магазин стоял прямо перед нами — тёмная громада, увенчанная вывеской, которая мигала с неравномерной частотой. То гасла, оставляя фасад в темноте, то вспыхивала снова — ярко-красным. «Dusk 2 Dawn». Буквы объёмные, в стиле старых неоновых вывесок. Одна из «D» не загоралась совсем — просто силуэт. Трубки местами треснули. На стекле витрины — паутина, грязь и надпись красной краской: «NO TRESPASSING. VIOLATORS WILL BE DEAD!» — Жутковато, — выдохнула я. — Это и есть часть веселья, — хмыкнул Грег. Дмитрий заглушил двигатель, но не вышел. — Ты не с нами? — спросил Лестер. — У меня дела, — отрезал Дмитрий. — Дим, — Анна повернулась к брату. — Ну пожалуйста. — Я сказал — дела. Кира вылезла из фургона последней. Потянулась, зевнула и прислонилась к забору. — Быстрее уже, — бросила она. — Холодно. На улице было плюс двадцать. Дмитрий перевёл взгляд на нас через зеркало заднего вида. — Я вас высадил. Позвоню, когда освобожусь. — И когда это будет? — спросил Ноа. — Когда будет — тогда и позвоню. — Он уже заводил двигатель. — Не позже чем через три часа. И чтобы никто не пострадал. — А если мы пострадаем? — крикнул Грег. — Тогда вы мне расскажете, и я скажу «я же говорил». Фургон взревел и уехал. Забор был высоким — металлическая сетка-рабица, натянутая между ржавыми столбами. Кое-где сетка порвалась, в дыры лезли ветки. Кто-то повесил на неё старую бейсболку — выцветшую, с неизвестным логотипом. — Нужно кого-то подсадить, — сказал Грег. — Меня, — бросила Кира. Она встала ногой в замок из рук Грега, подтянулась и через секунду уже сидела наверху. Спрыгнула. Следом перебралась Анна. Грег — зацепившись штаниной и выругавшись. Ноа — с недовольным сопением, потому что Лестер пытался его поймать. — Руки убери, — прошипел Ноа. — Я помогаю. — Лестер, если ты не замолчишь, я залезу обратно. — Не залезешь, — улыбнулся Лестер. Я осталась с Яном. — Дамы вперёд? — спросил он. Он сложил руки, помогая мне подняться. Я поставила ногу в замок из его ладоней — пальцы тёплые даже через бинты — и он подсадил меня вверх. — Осторожнее, — бросил он снизу. — Я осторожная, — огрызнулась я. И чуть не сорвалась. Нога соскользнула с перекладины — сетка завибрировала, я на секунду повисла на руках. — Ох, — выдохнула я. — Ну, ничего не поделаешь, — донёсся его голос. Я перехватилась, подтянулась и перекинула ногу через верх. Спрыгнула. Ян перелез следом — легко, одним движением. Приземлился на корточки, выпрямился, отряхнул руки. — Ты что, паркурщик? — спросил Грег. — Ну... — Ян сунул руки в карманы. — Можно и так сказать. Кира уже стояла у стеклянной двери. Дёрнула — заперто. — Заперто, — бросила она. — Давай я, — Ян подошёл к стене. — Через вентиляцию пролезу. Поставил ногу на мусорный бак — ржавый, насквозь проржавевший — подтянулся и исчез в вентиляционном окне. Мы ждали. Слышали, как он возится внутри — металл гремит, что-то скребётся. — Боже, как тут пыльно... — донёсся его приглушённый голос. — Что он там делает? — спросил Лестер. — Пылесосит, — ответил Ноа. Потом что-то громко щёлкнуло. Дверь скрипнула и приоткрылась. — Заходите! — крикнул Ян из темноты. Мы шагнули внутрь. Пыль — везде. Толстым слоем на полу, на стеллажах, на банках и бутылках. Паутина свисала с потолка длинными седыми прядями, тянулась между стеллажами, оплетала полки. Я машинально отступила на шаг, когда одна из нитей качнулась у самого лица. — Фу, — бросила Кира, смахивая паутину с плеча. Грег прошёл сквозь очередную завесу, даже не заметив. Лестер отряхнул волосы — из них выпал маленький сухой паучок. — Симпатичный, — сказал он, глядя, как тот убегает в щель. Ноа поправил очки и обошёл особенно густое сплетение в углу. Анна просто шагнула вперёд, разрывая паутину лицом, и не обратила на это внимания. Внутри было темно — хоть глаз выколи. Я вытянула руку перед собой — не увидела пальцев. Пахло сыростью, старой бумагой и чем-то сладковато-приторным — может быть, гниющими фруктами. — Свет надо найти, если он тут работает, — сказала Анна. — А вдруг? Она шагнула вперёд, нащупала стену, провела рукой. — Там выключатель, — бросил Ян из темноты. Анна щёлкнула. Лампы дневного света мигнули — раз, другой, третий — и загорелись. Сначала тускло, едва-едва, потом ярче, заливая зал ровным, почти больничным светом. — Ни хрена себе, — выдохнул Грег. — Работает. — После двадцати лет? — Ноа покачал головой. — Не может быть. — Может, — ответила Анна. — Здесь всё может быть. Холодильники загудели — низко, басовито, будто просыпаясь после долгой спячки. Вентиляция заработала с противным скрипом — лопасти крутились, разгоняя пыль. Я чихнула. Потом ещё раз. — Будь здорова, — сказал Ноа. — Спасибо, — просипела я, вытирая нос рукавом. Продолжаю с того места, где мы остановились. Ниже — сцены веселья, стеллаж с мороженым, холодильник с глазами, игра в карточку, поцелуи и появление призраков. Всё с учётом правок: живые диалоги, двусмысленности, пауки, пыль, «забавная» без объяснений, англицизмы в описании. Грег уже носился между стеллажами, хватая всё, что попадалось под руку. — Смотрите! Здесь есть улыбашки! — он потряс ярко-жёлтой пачкой, на которой был нарисован смайлик с слишком острыми зубами. — Не открывай, — сказала Анна, но было поздно. Грег вскрыл пачку, и улыбашки посыпались на пол, как конфетти. Лестер подхватил одну ртом — поймал с лёта, как собака фрисби. Улыбашка прилипла к его лицу, закрыв половину. — М-м-м! — замычал Лестер, размахивая руками. — Вытащи её, — сказал Ноа, подходя ближе. — Не могу, — ответил Лестер приглушённо. — Прилипла. — Дёрни. — Больно. Ноа вздохнул и начал осторожно отдирать улыбашку. Та тянулась за кожей, как жвачка, и не поддавалась. — Не дёргай, — сказал Лестер. — А что делать? — Не знаю. Пусть висит. Ноа убрал руки и отошёл на шаг, разглядывая Лестера с улыбашкой на пол-лица. — Ты похож на инопланетянина, — сказал он. — Спасибо, — ответил Лестер. — Это не комплимент. — Для меня комплимент. А тем временем Анна нашла старую тележку для покупок — на колёсах, с противным скрипом, который разносился по всему магазину. — Хочу покататься, — объявила она. — Ты серьёзно? — спросила Кира. — А почему нет? — Анна залезла в тележку с ногами, усаживаясь на дно, как в кресло. — Грег, толкай. — Держись! Грег разогнал тележку, она проехала половину зала, врезалась в стеллаж с консервами, и Анна грохнулась на кучу старых газет. — Я в порядке! — крикнула она из-под тележки, поднимая большой палец. Её волосы были в паутине, на плече сидел мелкий паучок. Она сдула его и засмеялась. Грег сыпал ледяную крошку за шиворот Ноа — откуда-то взял пакет с колотым льдом. Ноа дёргался и ругался, но беззлобно. — Ноа, ты как мокрая курица, — заметила Кира. — А ты как злая жаба, — парировал Ноа. — Хам. — Самка хама. Я залезла на стеллаж повыше — стратегически грамотное решение, подальше от летающих улыбашек и крошек. Стеллаж шатался — старый, ржавый, — но держался. Отсюда, сверху, был виден весь зал: пыль, паутина, разбросанные банки, ребята, которые носились между стеллажами как дети. Я стащила пачку мороженого из ближайшего холодильника, пока никто не видел, и откусила. Мороженое было странным — слишком сладким, с привкусом сиропа, которого я не знала. И ягодное пиво — просроченное, наверное, но всем было глубоко фиолетово. — Место занято? Я подняла голову. Ян уже стоял внизу. Я не слышала, как он подошёл — просто почувствовала: кто-то есть рядом. Его голос был тихим, почти ленивым, но я слышала любопытство. Глядел на меня снизу вверх. В безрукавке, с бинтами на руках, с лёгкой усмешкой на губах. — Там есть ещё мороженое? — спросил он. — В холодильнике. — А на стеллаже? Я посмотрела на свою пачку. — Моё, — отрезала я. Он усмехнулся и полез наверх. Устроился рядом — плечом к плечу, свесив ноги вниз. Стеллаж жалобно скрипнул, но выдержал. — Ну, — протянул он, оглядывая зал. — Веселье, как я понимаю, в самом разгаре. — Ты не хочешь участвовать? — спросила я. — Я участвую. — Он взял у меня пачку мороженого и откусил. — Я здесь, с тобой. Это иммерсивный опыт — наблюдение со стороны. — Ну... — он растянул слово, почесал переносицу. — Ты сидишь на стеллаже в заброшенном магазине, ешь просроченное мороженое и смотришь, как твои новые друзья ведут себя как идиоты. И ты не смеёшься. Ты просто... смотришь. — Я смеюсь, — возразила я. — Нет. — Он покачал головой. — Ты улыбаешься краем губ. Это не смех. Это наблюдение. Я хотела огрызнуться, но не нашла слов. Потому что он был прав. — Забавная ты, — обронил Ян. Я подняла голову. Он уже смотрел не на меня — вниз, на ребят. Я отвернулась к окну. Фраза повисла в воздухе. — Пойду возьму ещё, — сказала я, кивая на холодильник в углу. — И пить что-нибудь. — Я с тобой, — бросил Ян, спрыгивая. Я спрыгнула следом — неуклюже, едва не подвернув лодыжку. Холодильник стоял в самом дальнем углу, рядом с подсобкой. Старый, белый, с облупившейся эмалью. Ручка держалась на одном ржавом болте. Внутри мигала тусклая лампочка. — Какое ты любишь? — спросила я, наклоняясь внутрь. — Не знаю. Есть разница? — Есть. — Тогда... любое. Я потянулась за мороженым на верхнюю полку, встала на цыпочки, вытянула руку — и в этот момент заметила движение. В глубине. За коробками с инеем, почти в самой темноте, где свет лампочки не доставал, что-то блеснуло. Я замерла. Жёлтые глаза. Два. С вертикальными зрачками. Они были связаны с чем-то розовым — тонкими нитями, как сосуды или нервы. Нити тянулись вверх, в темноту, и там, где они сходились, пульсировала кроваво-красная масса. Похожая на мозг. Живой — он двигался, сокращался, дышал. Существо смотрело на меня. Я не могла пошевелиться. В горле пересохло. Я хотела закричать, но звук застрял где-то в груди. А потом оно моргнуло. Я захлопнула дверцу. — Лэйн? — Ян стоял рядом. — Ты чего? — Ничего, — выдохнула я. — Пыльно. Аллергия. Он смотрел на моё лицо. На расширенные зрачки. На то, как я дышу — слишком часто, слишком поверхностно. — Пыльно, — повторил он. Не спросил — утвердил. Я выдохнула, открыла холодильник снова. На полках — только иней, коробки и бутылки. Никаких глаз. Никаких сосудов. Никакого мозга. Я достала две пачки мороженого, несколько бутылок пива и газировки. Сунула Яну пиво и мороженое. — Идём, — бросила я. Мы вернулись к остальным. Грег сидел на полу, прислонившись к стене, и лениво кидался улыбашками в потолок. Кира и Анна лежали на газетах, глядя в потолок. Ноа стоял у окна, протирая очки. — Ну что, — сказал Грег. — Может, посидим нормально? У нас ещё есть алкоголь. Ян кивнул, расставляя бутылки. Мы сели в круг. Я села так, чтобы с одной стороны была Анна, а с другой — Ян. Не специально. Или специально. Я не хотела себе в этом признаваться. Грег достал карту — потрёпанную, с загнутыми краями, изрисованную чьими-то каракулями. — Правила простые, — сказал он, держа карту двумя пальцами. — Передаём по кругу губами. Руками не помогаем. Кто уронил — целуется с тем, кто слева. Минимум десять секунд. Карта после этого не нужна — она сыграла свою роль. Дальше — чистый поцелуй. И никто не считает. — То есть как это — никто не считает? — спросил Ноа. — А никак. Целуешься — и всё. Пока не надоест. Ноа покраснел и покосился на Лестера. Тот улыбался. Карта пошла по кругу. Анна зажала её первой — губами, аккуратно — и повернулась к Кире. Кира приняла. Её лицо оставалось спокойным, но я заметила, как она чуть прищурилась, принимая карту. Кира — Лестер. Лестер выхватил карту почти нетерпеливо, усмехнулся и повернулся к Ноа. Ноа замер. Смотрел на карту в губах Лестера. Потом наклонился и принял. Карта не упала. Ноа выдохнул. Лестер улыбнулся шире. Ноа — Грег. Грег принял, подмигнул Ноа и повернулся к Яну. Грег — Ян. Ян повернулся ко мне. — Не урони, — бросил он тихо, едва разжимая губы. Он наклонился. Я взяла карту губами — пластик был тёплым от его губ. И скользким. Я зажала его и повернулась к Анне. — Ну, — усмехнулась она. — Не подведи. Я передала карту. Она упала. Прямо между мной и Анной. — О, — протянула Анна. — Кажется, нам повезло. — Или не повезло, — ответила я. — Это как посмотреть. Она наклонилась. Поцелуй был лёгким, быстрым — просто касание. Губы у Анны были мягкими, пахли сладким — может быть, тем самым просроченным мороженым. — Хорошо, — выдохнула она, отстраняясь. — Совсем не страшно. — Я и не боялась, — ответила я. — А зря. Она подмигнула. Грег засвистел. — Девочки, вы чего? — Дружба, — сказала Анна, но ее уши кажется заалели. — Крепкая, — добавила я. Карта пошла дальше. Анна — Кира. Кира — Лестер. Лестер — Ноа. На этот раз карта выпала из губ Ноа прямо перед лицом Лестера. Все замерли. — Десять секунд, — напомнил Грег. Лестер наклонился и поцеловал Ноа. Легко. Быстро. Как будто ничего особенного не произошло. Но когда он отстранился, Ноа смотрел на него так, будто увидел впервые. Карта пошла дальше. Грег — Ян. Ян снова повернулся ко мне. Он передал карту. Я приняла. Повернулась к Анне. Передала. Карта упала. Снова. На этот раз — между мной и Яном. Он не двинулся. Смотрел на меня. В его каре-зелёных глазах — ни усмешки, ни вызова. Только внимание. — Плохо держишь, — заметил он. — Или новичкам везёт? Я наклонилась — он не отстранился. Мои губы встретили его — сухие, тёплые. Я думала, будет быстро. Как с Анной. Но он положил руку мне на затылок. Не грубо. Не требовательно. Просто зафиксировал. — Не торопись, — выдохнул он в губы. Я замерла. Он двинулся первым — медленно, нежно. Его пальцы скользнули в мои волосы, запутались в прядях. Он притянул меня ближе. Поцелуй стал глубже. Десять секунд закончились давно. Никто не считал. Или просто я не слышала. Когда он отстранился, я открыла глаза. Он смотрел на меня — спокойно, внимательно. — ...Ян, — выдохнула я. — А? — Карта... упала. — Карта упала, — согласился он. — Я знаю. — Это была не игра, — прошептала я. — Нет, — тихо ответил он. — Не игра. Он убрал руку, но не отодвинулся. Плечо касалось моего. Пальцы лежали на полу рядом с моими. Не касаясь. Но близко. Анна кашлянула где-то справа. — Ну, я теперь понимаю, почему вы двое так смотрели друг на друга всю дорогу, — протянул Грег. Ян не покраснел. Просто взял бутылку и сделал глоток. Не отодвигаясь. Я сидела и чувствовала на губах его вкус. Мы играли ещё несколько раундов. Кто-то поцеловался снова, кто-то просто пил. Грег уже не мог сидеть прямо — сползал на бок и хохотал без причины. Кира устало откинулась на газеты, прикрыв глаза. — Вы такие скучные, — протянул Лестер. Потянулся, хрустнув позвоночником. — Прям как старички. Он поднялся на ноги, отошёл к витрине. Провёл пальцем по пыльному стеклу, оставляя полосу. — А у них тут даже камеры были, — сказал он, разглядывая потолок. — Старые, ещё на плёнку. Кто вообще сейчас такое помнит? Грег с Кирой принялись на спор отдирать самую старую улыбашку от кафеля. У неё отклеился угол, но остальное держалось мёртво. Кира ковыряла её ногтями, Грег толкал её плечом, подгонял, они переругивались вполголоса. Анна смеялась, глядя на них. Ноа сидел, поджав губы, и смотрел в одну точку. Лестер всё шарил взглядом по магазину, тыкал пальцем в полки, в потолок, в витрины. — А там очертания какие-то, — заметил он наконец. — На полу. Видите? Все обернулись. На бетонном полу, у дальней стены, белела неровная линия — мел, или краска, или что-то ещё. Потрескавшаяся, стёртая, но всё ещё заметная. Очертания лежащего человека. — Прикол, — сказал Грег. — Кто-то обвёл труп. — Может, здесь кто-то умер, — добавила Кира без особого интереса. Лучше бы она этого не говорила. Повисла тишина. Не та — спокойная, а та, после которой что-то случается. Ноа встал, подошёл к линии, наклонился. Провёл пальцем — на подушечке осталась белая пыль. — Мел, — сказал он. — Обычный мел. Грег осклабился, поднялся, отряхнул колени. — О, точно, — усмехнулся он. — Надо лечь, да? Ну, типа, позагорать на трупной разметке? Кто первый? Ноа, давай, ты такой у нас смелый. Ноа передёрнул плечом, но не сдвинулся с места. — Не надо, — сказал он тихо. — А чего ты боишься? — продолжал Грег, подходя ближе. Он уже наклонился к линии, примериваясь, куда лучше лечь. — Это же просто рисунок. Не укусит. Мы ж не маленькие. — Перестань, — бросила Анна. — Да ладно. Я просто хочу посмотреть, что будет. Он встал на колени прямо в центре белого контура. Вытянулся во весь рост. Руки по швам, глаза закрыты. — Ну, я — труп, — сказал Грег. — Хоронили меня с почестями. Никто не засмеялся. Лестер хлопнул в ладоши пару раз, но без настроения. Грег открыл глаза, сел. — Ничего не произошло, — разочарованно протянул он. — А я думал, хоть лампочки мигать начнут. — Господи, Грег, — выдохнула Анна. — Ты что, реально ждал? — А вдруг? Это же Гравити Фолз. Слова повисли в пыльном воздухе. Грег встал, отряхнул штаны, уже хотел отойти, когда Ноа вдруг подал голос. — Не дёргайся, — сказал он резко. Грег замер. Белая линия под ним засветилась. Не ярко, не ослепительно — тускло, как старый экран, который пытается включиться после долгих лет бездействия. Но Грег уже не стоял на полу. Он лежал — хотя только что был на ногах. Его руки прижаты к бокам, глаза открыты, но не моргают. — Грег? — позвала Кира. Он не ответил. Свет стал ярче, расползаясь по полу, по стенам, по потолку. Всё, что было цветным, стало белым. Лампы дневного света погасли. Холодильники замолкли. Вентиляция стихла. Тишина. И Грег исчез. — Грег! — Кира вскочила, бросилась к тому месту, где он только что лежал. Пусто. Только белая линия на бетоне, теперь тлеющая, как недогоревший фитиль. — Что происходит? — голос Лестера дрогнул. — Это розыгрыш? — Я не знаю, — ответил Ноа тихо. — Я не знаю. Анна схватила ближайшую банку с консервами, сжала её в руке. Кира топталась на месте, дышала ртом. Я почувствовала, как Ян рядом встал — резко, без лишнего шума. Встал и замер, глядя на то место, где исчез Грег. Его лицо ничего не выражало. А потом дверь захлопнулась. Все стеклянные двери, ведущие наружу, одновременно ударили косяки. Звук был один — мощный, глухой, как удар в барабан. Анна бросилась к выходу, толкнула плечом, дёрнула ручку. Ничего. — Заперто, — сказала она. — Заперто нахрен. Кира побежала к другой двери — та же история. Стекло не дрожало, ручка не поддавалась. — Эй, — позвал Лестер, но его голос потонул в тишине. Лестера просто не стало. Я даже не заметила, как это произошло — он стоял у колонны с плакатом, отвернувшись от всех, а в следующую секунду на его месте только пустота. Коробка с хлопьями, стоявшая у его ног, дёрнулась. Внутри что-то зашуршало, заскреблось, и оттуда донёсся его голос: — Эй... тут тесно! Выпустите меня! Кира бросилась к коробке, трясла её, открывала клапаны. Изнутри просто пахло хлопьями. — Не лезь, — сказал Ноа, отодвигая её. — Ты только хуже сделаешь. Кира отдёрнула руки, прижала их к груди. Экран за стойкой ожил сам собой. Старый, с рябью, с ободранными краями. На нём мелькнуло чьё-то лицо — не наше, незнакомое. А потом оно сменилось другим, и я узнала Киру. Она сидела на полу экрана, в каком-то сером пространстве без углов, обхватив колени руками. — Не трогайте, — предупредил Ян. Ноа уже тянулся к экрану. — Я сказал: «не трогай.» Голос Яна был тихим, без напора, но Ноа замер. — Мы не знаем, что эта штука делает, — добавил Ян. — Не трогай. Пока не поймём. Кира с экрана смотрела на нас. Её губы шевелились, но звука не было. Я достала дневник. Пальцы дрожали — я чувствовала это, но не могла остановить. Листала страницы, пока не нашла знакомый рисунок. Призраки. Голубоватые силуэты, старомодная одежда, расплывчатые лица. — «Призраки», — прочитала я вслух. Голос звучал глухо в мёртвой тишине. — «Эта категория призраков — дозначка. Они часто бывают дружелюбны. Категория 1. Могут издавать нужные звуки и поднимать посуду. Не принимают зла. Просто очень любят играть». Я подняла голову. — Они не злые, — сказала я. — Они просто играют. — Игры у них дурацкие, — заметил Ноа. Мы стояли втроём у стойки — я, Ноа и Ян. Анна всё ещё пыталась открыть дверь. — Здесь есть тот, кто нас слышит? — спросила я в пустоту. Ничего. Тишина. — Вы нас слышите? — повторила громче я. И тишина ответила. Я почувствовала себя глупо, мои попытки не приносили результата. Свет вспыхнул — не больничный, не белый, а какой-то зеленоватый, болотный. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Я зажмурилась, потом открыла глаза — и поняла, что пол стал стеной, а стена стала полом. Гравитация исчезла. Я не упала — меня бросило вверх, к потолку, где только что были лампы, а теперь был пол. Банки, бутылки, куски отколовшейся плитки летели следом. Я ударилась спиной о бетон, из лёгких вышибло воздух. Рядом шлёпнулся Ноа, матерясь сквозь зубы, а следом — Анна, которая всё ещё сжимала консервную банку. — Ни хрена себе, — выдохнула Анна. — Это не игра, — сказал Ноа. — Это игра, — поправила я. — Просто игра, в которой мы не знаем правил. Ян приземлился на ноги. Как — я не видела, но он стоял, чуть согнув колени, балансируя на бывшей стене, как на склоне. Никто из нас так не умел. — Что теперь? — спросил он, полагаясь на меня. Я сунула руку в карман джинсовки, нащупала дневник. Открыла там, где закладка — страница с шифрами, где уже читала про Килл ми плиз и Они вернулись. — Мы должны поговорить с ними, — сказала я. — По-человечески. Без этого... подросткового... — Без этого выпендрёжа? — подсказал Ноа. — Да. Без этого. Я поднялась на ноги. Сделала шаг. — Мы не хотели вас злить, — сказала я в пустоту. — Мы не знали, что здесь кто-то есть. Думали — просто заброшенный магазин. Тишина. Зеленоватый свет стал мягче. — Мы не будем больше сюда приходить, — продолжала я. — Просто... заберите своих и отпустите нас. И в этот момент появились они. Два силуэта — голубоватых, мерцающих, как свет от старого телевизора. Старик и старуха в старомодной одежде. Их лица были расплывчатыми — я не могла разглядеть черты, только общие очертания. Но голоса звучали чётко. — Вы такие же, — сказала она. — Как те, кто играл эту ужасную музыку. — Мы вас запомнили, — добавил он. Я сглотнула. В горле пересохло. — Должно быть, они были ужасны, — сказала я. — Громкие. Наглые. Им было плевать на вас. На то, что вы устали. Пауза. Я смотрела прямо на них, хотя внутри всё тряслось. — Вы не злые, — я старалась звучать убедительно. — Вы просто устали. Старик опустил руку. Медленно. Я заметила, как он смотрит на дневник у меня в руках. — Ты читала про нас, — утверждал он. — Читала. — Я подняла дневник, показала страницу. — «Очень милые. Не принимают зла. Просто очень любят играть». Старуха издала странный звук — что-то между вздохом и смешком. — Автор вас уважал, — безобидно добавила я. — Это видно по тексту. Они переглянулись. Их силуэты на секунду сблизились — я заметила, как они коснулись друг друга прозрачными плечами. — Забирайте своих, — цокнув, сказал старик. — И уходите. — Дверь открыта, — добавила старуха. Зеленоватый свет погас. Гравитация вернулась — резко, с глухим ударом. Я рухнула на пол, больно ударившись коленом. Рядом шлёпнулись Ноа и Анна. Ян снова приземлился на ноги — будто его никто и не кидал. — Чёрт, — выдохнула Анна. Из коробки с хлопьями послышалась возня. Крышка отвалилась, и оттуда вывалился Лестер — чихающий, весь в разноцветных хлопьях, с красным кругом вокруг рта. Он огляделся, моргнул и спросил: — А где хлопья? Из экрана за стойкой выпала Кира. Буквально вывалилась, как из шкафа. Приземлилась на четвереньки, помотала головой, тяжело дыша. — Не делайте так больше, — сказала она. Грег лежал на том месте, где его засосало. В той же позе — руки по швам, глаза закрыты. Потом открыл один глаз, приподнялся на локтях. — А чего все такие мрачные? — спросил он. — Я там сосиской был. — Был хот-догом, — поправил Ноа. — Какая разница. Дверь открылась сама собой. Створки разъехались в стороны, впуская свежий ночной воздух — пахло лесом, сыростью, свободой. Мы выбежали наружу. Все. Даже Кира, которая ещё шаталась. Фургон стоял на том же месте. Дмитрий сидел за рулём, уставившись в лобовое стекло. Его лицо ничего не выражало — ни удивления, ни злости, ничего. — Я же говорил, — сказал он, когда мы залезли внутрь. Никто не спорил. Мы сели как обычно: я у окна, Ян слева, Кира у левого окна. Но теперь Кира не спала — она вжалась в сиденье и смотрела в потолок. Анна обнимала её за плечи. — Всё нормально, — шептала Анна. — Всё уже нормально. Фургон тронулся. За окном мелькали деревья, редкие огни домов. Я смотрела в стекло и видела своё отражение — бледное, с прилипшими ко лбу волосами, с тёмными кругами под глазами. Рядом — его лицо. Профиль. Шрам на щеке, скобы блестят. — Забавная ты, — сказал Ян. — Почему? — спросила я, не оборачиваясь. — Разговаривала с ними. Как с людьми. — А кто они, по-твоему? Он не ответил. Я повернула голову. В темноте его глаза блестели — каре-зелёные, без усмешки, без вызова. — Мне было страшно, — сказала я. — Очень. — Я знаю. — Ты видел? — Чувствовал. — Он помолчал. — Ты дрожала. Я стоял рядом. Я хотела сказать что-то колкое, как обычно, но не сказала. — Спасибо, — выдохнула я. Он кивнул и отвернулся к окну. Фургон летел по тёмной дороге. Дневник тяжелел в кармане джинсовки — но теперь это была не пугающая тяжесть, будто книга наконец успокоилась. Или просто ждала следующей ночи. Я положила на неё руку и закрыла глаза.