Протокол импорта

------------------------------ Из диалогов с Итачи — Раб, так мы что, получается, злодеи? — Нет, Хозяин. — Почему нет? — Потому что злодеи убивают людей. — А мы? — Мы улучшаем общество. — Итачи, Данзо уже месяц разговаривает с ковром и улыбается как идиот. — Зато уровень коррупции снизился на тридцать процентов. — Итачи, корешки вместо наблюдения пьют в ближайшем баре! — Зато наблюдение над кланом сняли. — Итачи... — Прости, Хозяин, с Анбу так просто не получится. На работе могут начать вопросы задавать. ------------------------------ Интерлюдия. Саске Учиха Саске сидел на краю деревянной веранды главного поместья, ожесточённо затягивая ремни на своих тренировочных щитках. Августовское солнце палило нещадно, обещая грозу к вечеру — двадцать восьмое число всегда было тяжёлым, словно сама природа чувствовала напряжение, висящее над кланом. Мальчик злился. Злился так сильно, что чакра Огня внутри его каналов привычно зудела, требуя выхода. Но это была не та злость, что раньше — когда отец не замечал его достижений, или когда Итачи-нии-сан уходил на миссию, не попрощавшись. Это была злость с адресом. Саске поднял глаза и посмотрел в глубь двора. Там, под раскидистым клёном, на низком стульчике сидел он. Узумаки-Учиха Наруто. Нахлебник. Приблуда. Чужак, которого мать привела в дом полгода назад и почему-то решила, что он теперь семья. Блондин выглядел как оживший кошмар из древних хроник падения Водоворота: широченные рукава, плотная, монументальная бронеюбка, сплошь покрытая рублеными знаками, и два тяжёлых канатных хвоста за плечами. Вдоль его позвоночника мерно поблёскивали багровые свитки-накопители. Этот компенсирующий костюм, который Наруто носил не снимая, весил прилично — Саске видел, как слуги кряхтели, когда тащили его в стирку. Но блондин сидел неподвижно, лениво чертя что-то угольком на колене, словно веса не чувствовал вовсе. Саске резко поднялся, чеканя шаг по деревянному настилу. Он украл моего брата. Эта мысль жгла изнутри хуже любого Катона. Раньше Итачи-нии-сан проводил с ним время — учил кидать кунаи, рассказывал истории о миссиях, иногда даже улыбался. А теперь? Теперь Итачи приходил домой, шёл к нему, называл его Хозяином и часами сидел в его комнате, выполняя какие-то странные приказы. Саске останавливается в трёх шагах от дерева, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Эй, Узумаки-Учиха! — крикнул он, подчеркнув двойную фамилию, чтобы звучало как насмешка. — Сколько можно сидеть сиднем на ресурсах нашего клана? Отец выделил тебе комнату, мама готовит тебе ужин, Итачи ходит вокруг тебя как привязанный... А ты? Ты хоть раз кунай в руки взял? Наруто медленно поднял голову. Его лицо оставалось абсолютно спокойным — ни злости, ни обиды, ни даже раздражения. Только этот пугающе взрослый, ледяной взгляд, от которого Саске всегда хотелось сжаться в комок и спрятаться под футон. — Саске, — тихо произнёс блондин. — Если ты хочешь подраться, давай подрёмся. Но не ори на весь квартал. Он не испугался, — с горечью понял Саске. Он даже не разозлился. Ему всё равно. Это взбесило больше всего. — Выходи на ринг, — процедил Саске, вставая в базовую стойку тайдзюцу Клана Огня. — Или ты можешь только за чужими спинами прятаться? Наруто лениво вздохнул, отложил уголёк и медленно поднялся. Тяжёлые канатные хвосты за его плечами глухо шуршали, когда он выходил в центр тренировочного круга. Руки он так и оставил в широких рукавах своего мундира. Он даже не готовится, — с яростью понял Саске. Он не считает меня угрозой. Но Саске не был дураком. Он помнил весну — тот странный случай, когда его наглухо прижало к земле каким-то невидимым давлением. Он не знал, что это было, но понял одно: в лоб атаковать опасно. Поэтому он не стал использовать Катон. Не стал кастовать Гокакью. Вместо этого Саске рванул вперёд, но не прямо — он сделал обманный финт влево, заставляя Наруто повернуть голову, а затем резко сменил направление и атаковал справа. Наруто среагировал мгновенно — его тело дёрнулось, пытаясь уйти от удара, но тяжёлый костюм замедлил движение. Саске почувствовал удовлетворение: он медленный. Первый удар — прямой в корпус. Наруто принял его на предплечье, но инерция заставила его отступить на шаг. Он не использует чакру, — понял Саске. Почему? Второй удар — низкий, по ногам. Наруто подпрыгнул, но приземлился тяжело, и Саске услышал, как багровые свитки на его спине звякнули от нагрузки. Он слабый. Физически слабый. Третий удар — подсечка. Саске пробил её ювелирно, по клановому учебнику тайдзюцу, целясь в опорную ногу. Тело блондина рухнуло на землю с глухим звуком, подняв облако сухой августовской пыли. Саске замер над упавшим "демоном", тяжело дыша. Его кулаки всё ещё были сжаты, а в груди бушевала дикая мешанина из торжества и глубокого, гнетущего разочарования. Я победил. Легко. В три удара. Перед ним на земле лежал обычный, слабый ребёнок, который даже подсечку заблокировать не в состоянии. Бледный, тощий, замотанный в эти дурацкие тряпки с рунами. Но почему тогда Итачи смотрит на этого калеку с религиозным благоговением? Почему мать гладит его по голове так, словно он её родной сын? Почему отец, который никогда ни перед кем не склонял голову, говорит с этим мальчишкой как с равным? Что-то не так, — билось в висках Саске. Что-то очень, очень не так. Наруто лежал на траве, глядя на хмурое лицо Саске сквозь широкие рукава мундира. И вдруг... улыбнулся. Не цинично. Не насмешливо. Просто... тепло. Словно ему нравились эти их кривые, злые отношения. Словно он радовался, что Саске всё ещё пытается докопаться до истины, ломая зубы об его секреты. Саске почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он знает, — снова пронеслось в голове. Он знает всё. И ему всё равно. Мальчик постоял секунду, а затем, злобно цыкнув сквозь зубы, резко протянул Наруто руку. — Тренируйся больше, болван, — фыркнул он, стараясь, чтобы голос звучал презрительно, а не умоляюще. Наруто принял его ладонь. Его пальцы были тонкими, холодными, но сжали руку крепко. Саске потянул его вверх, чувствуя, как тяжёлый костюм снова встал на ноги с каким-то странным, почти механическим щелчком. Блондин отряхнул бронеюбку от пыли, посмотрел на озадаченного Учиху и спокойно согласился: — Да, Саске. Ты прав. Мне надо гораздо больше тренироваться. Он не злится, — с ужасом понял Саске. Он не обиделся. Он... согласился. Младший брат Итачи лишь фыркнул, разворачиваясь спиной и направляясь к поместью. Он шёл быстро, почти бежал, потому что не хотел, чтобы Наруто увидел, как дрожат его руки. Я ничего не понял, — билось в голове Саске. Я победил его в спарринге, но проиграл в чём-то гораздо большем. Он обернулся у самой двери. Наруто уже снова сидел под клёном, подбирая уголёк. Августовское солнце тускло освещало его бледное лицо и багровые свитки вдоль позвоночника. Кто ты такой? — мысленно прокричал Саске. Упырь? Демон? Шпион? Но ответа не последовало. Только тихий шорох уголька по бумаге. Саске захлопнул дверь и побежал по коридору, прочь от этого пугающего, невозможного мальчика, который победил его, даже не вставая с земли. Интерлюдия. Итачи В пустом, наглухо закрытом барьерами тренировочном зале Военной Полиции пахло гарью и сырой землёй. На полу, скорчившись в три погибели, катался Учиха Текка — один из сильнейших офицеров Клана Огня. Его СДЧ выла от перегрузки: узнав о гибели Якуми, убитого корешками Данзо на дальней границе патрулирования, Текка не выдержал. Вспышка Инь-чакры Огня, вызванная потерей напарника, пробила все барьеры, и Шаринган в его глазницах с диким, судорожным скрежетом перестроился. Текка пробудил Мангекё. И его мозг прямо сейчас умирал от каскадного гидроудара ликвора. Итачи стоял над ним бесстрастной чёрной тенью в своей форме АНБУ. На его собственном лбу выступила испарина, но пальцы двигались с точностью часового мастера. — Ну чего стоишь? — усмехнулся Наруто, наблюдая за этим непотребством. — Работаем по стандартному протоколу 2. Спасение тупого Учихи от его собственной силы. Итачи рванул воротник водолазки Текки, достал из-под плаща багровую офтальмологическую Офуду — декомпрессионный патч Хозяина — и с силой прижал её к виску бьющегося в конвульсиях офицера, запуская Ян-подпитку. Наруто стоял у дверей додзё, опершись спиной о косяк. Тяжёлые канатные хвосты его мундира Ашины глухо шуршали, компенсируя весовое сопротивление. — Ну что? — процедил Хозяин, глядя на корчащегося Текку. — Понял теперь, раб, зачем мы тебя мучаем на полигоне по десять часов кряду? Зачем заставляем плакать кровью и перестраивать капилляры? — Итачи... почему так больно?! — завопил Текка, вцепляясь ногтями в половицы и выгибаясь дугой от тупой, выматывающей боли. Суйтон-дренаж принудительно вымывал Инь-кислоту из его сетчатки. — Что со мной?! Моя голова... глаза горят! — Это сила, Текка-сан, — холодно обронил Итачи, намертво удерживая офтальмологическую печать у лба старшего Учихи. — У неё есть цена. Капитан АНБУ не ответил Хозяину. Свою морду он, как обычно в присутствии Наруто, держал кирпичом, сохраняя маску идеального, бесстрастного робота. Но шестилетний попаданец слишком хорошо знал своего старшего раба, чтобы не заметить и не прочитать глухую, тяжёлую досаду в самой глубине его чёрных зрачков. Итачи полностью, до последнего микрона понял, кем он должен стать для этой семьи. Офуды Хозяина для глаз не вечны, бумага деградирует, чернила выцветают. Да и сам Наруто — чужак, попаданец со скрученным пузом — однажды снимет этот доспех и уйдёт своей дорогой. А проклятый клан останется в этой гнилой песочнице шиноби. И в минуты потерь новые Мангекё будут вспыхивать снова и снова, выжигая Учихам мозги. Рассчитывать этому Клану Огня отныне придётся только на своего Гения, способного вручную отбалансировать их физиологию. Итачи принял роль главного системного предохранителя. К утру Текка затих. Его дыхание выровнялось, багровая сетка ушла из склер, а Мангекё послушно свернулось обратно в три томоэ. Давление ликвора спало, контур стабилизировался. Военная Полиция Конохи не стала замалчивать инцидент. Избавленные от обычного своего адреналинового бешенства, новые Учихи действовали строго в рамках правового поля деревни. Они официально инициировали расследование смерти Якуми как государственные органы правопорядка. И они нашли исполнителей. Быстро, легально, по официальным логам Кеккай-барьеров периметра. Взяли его быстро, да он почти и не отпирался. Даже пытать не пришлось. Только вот кого другого из коноховских следователей можно было обмануть кривыми уликами, но только не Итачи со структурированным Суйтон-зрением. Капитан АНБУ лично провёл сканирование мозга задержанного «подозреваемого». Подняв давление ликвора в гиппокампе цели, Итачи за минуту выяснил то, чего не смог бы вытащить даже клан Яманака: исполнителя ввели в иллюзию Инь-потоком, заставив взять вину на себя. А фактические убийцы Якуми, коловшие его кунаями в спину, носили безликие фарфоровые маски корешков Данзо. Лазутчик Корня, принявший облик мёртвого Учихи, успешно проник в Квартал, но не нашёл там никаких свитков с техниками Воды — только украл старый дневник Хозяина на кириллице. Вечером того же дня Военная Полиция Конохи полностью закончила сбор и юстировку улик. Все ниточки от убийства Учихи Якуми вели прямиком в подземелья Шимуры. Логи были собраны, папка с делом закрыта, и Клан Огня сел пить чай, хладнокровно дожидаясь момента, когда этот битый сектор коноховской власти окончательно пойдёт под удаление. Интерлюдия Кохару Зал заседаний Малого Совета Конохи тонул в густом полынном дыму от трубки Третьего Хокаге. Утатане Кохару сидела за массивным дубовым столом, машинально поправляя очки и стараясь не смотреть на Данзо, который сидел напротив с каким-то странным, блаженным выражением лица и гладил рыжего кота, лежащего у него на коленях. Дверь с грохотом распахнулась. Фугаку Учиха вошёл без стука, неся под мышкой три толстые папки с документами. Глава Клана Огня выглядел пугающе спокойным — ни следа каноничной адреналиновой ярости, ни вспышек Шарингана. Только холодная, расчётливая уверенность человека, который точно знает, что у него на руках все козыри. Он с грохотом опустил папки на стол перед Хокаге. — Расследование смерти Учихи Якуми, — ровно произнёс Фугаку. — Убийцы носили безликие фарфоровые маски Корня. Сарутоби Хирузен медленно открыл первую папку, листая документы. Его лицо оставалось непроницаемым, но Кохару заметила, как его пальцы чуть побелели на трубке. — Это не доказательства, Фугаку, — тихо произнёс Хокаге, не поднимая глаз. — Маски можно подделать. Улики косвенные. — Верно, — согласился Фугаку, и от этого спокойного согласия Кохару стало не по себе. — Данзо отлично умеет подчищать хвосты. Прямых ниточек к нему, разумеется, нет. Он сделал паузу, обводя взглядом всех присутствующих. — Но теперь Учихи будут ходить в миссии с обязательной рацией. У деревни их полно, а используются они только для ловли кошек. Так что в следующий раз, когда кто-то из моих людей погибнет при странных обстоятельствах, у нас будет аудиозапись его последних минут. И весь Совет услышит, кто именно держал кунай. Кохару почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была не угроза. Это было обещание. Учиха больше не кричали, не требовали крови. Они просто... готовились. Методично, хладнокровно, как инженеры, а не воины. Фугаку оперся руками о стол, нависая над Хокаге. — Знаете, Сарутоби-сама, — его голос стал тихим, почти вкрадчивым, — мне уже кажется, что обещанная война будет не так смертельна для моего клана, как ваш мир. Кохару судорожно сглотнула. Это было страшнее любого Шарингана. Фугаку только что признал, что мир с Конохой опаснее войны. И он был прав. — Так что слушайте внимательно, — продолжил глава Клана Огня, выпрямляясь. Пауза. — Вы хотите получить технологии. Пауза. — Нет. Пауза. — Вы хотите получить ребёнка. Пауза. — Нет. Пауза. — Вы хотите получить контроль над кланом. Пауза. — Нет. Кохару почувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле. Каждый отказ был как удар молотка, вбивающий гвоздь в гроб коноховской власти над Учихами. — Но мы по-прежнему готовы быть лояльными гражданами Конохи, — закончил Фугаку, и в его голосе не было ни капли иронии. — Мы будем выполнять миссии. Мы будем защищать деревню. Мы будем платить налоги. Но мы больше не позволим вам решать, как нам жить. Данзо Шимура попытался что-то сказать, но его голос был слабым, хриплым. Он судорожно сжал подлокотники кресла, силясь превозмочь навалившуюся апатию. Рыжий кот на его коленях недовольно мяукнул, когда старейшина дёрнулся. — Это... это бунт... — прохрипел Данзо, но его слова повисли в воздухе, не вызвав никакого отклика. Кохару посмотрела на него и вдруг вспомнила старый слух, который дошёл до неё через одного из контактов. Говорили, что Узумаки были мастерами проклятий. Что они могли накладывать проклятия крови, которые убивали жертву медленно, методично, без следов чакры. Конечно, это была неправда. Не может же быть правдой? Но один из её контактов рассказал, что какого-то человека недавно проклял лично тот самый демонёнок — шестилетний джинчурики, которого Учихи приютили. И этот человек теперь... ну, скажем так, стал очень ленивым. Очень спокойным. Очень... как Данзо сейчас. Кохару медленно повернула голову и посмотрела на старейшину Шимуру. Его единственный открытый глаз тускло поблёскивал, а пальцы mechanically гладили рыжую шерсть кота. Он выглядел... счастливым. Ей стало по-настоящему страшно. — Данзо, — тихо произнёс Сарутоби Хирузен, откладывая трубку, — тебе нужен отдых. Я отстраняю тебя от участия в Совете старейшин до особого распоряжения. Данзо не стал протестовать. Он лишь кивнул, продолжая гладить кота. Он проиграл. Он это понимал. Но он не знал, кому именно проиграл. И, честно говоря, ему было похрен. Его замучил сушняк, а на коленях лежал такой мягкий, мурлыкающий кот. Фугаку Учиха молча забрал папки со стола и направился к выходу. Он не оглянулся, не сказал ни слова прощания. Просто ушёл, оставив за собой звенящую тишину. Кохару смотрела ему вслед и понимала: всё изменилось. "Наследие Узумаки", о котором так много говорили на последнем Гокаге Кайдан, о котором требовали чертежи другие деревни, угрожая войной — это наследие больше не было просто далёким. Оно стало недосягаемым. Потому что технологии Узумаки теперь принадлежали не Конохе, не Совету, не Хокаге. Они принадлежали Клану Огня. Клану, который больше не был кланом Огня. Клану, который научился думать мозгами, а не Шаринганом. Клану, который превратился из проблемной военной силы в политическую угрозу. И Кохару понимала: Коноха только что потеряла не просто клан-основатель. Коноха потеряла будущее. *** Я сидел на веранде, глядя на закатное небо, и страдал. "Скулишь как псина, — пренебрежительно фыркнул Кью, — радоваться надо, что такая сила есть!" "Так я радуюсь. Только чувствую себя то ли крабом с клешнями на гидравлике, то ли любвеобильной С4 с последними секундами на таймере." "Обнял и бабах?" Последнее время лис что-то развеселился. Добрее не стал, но как будто расслабился, что ли. Может, возможность шевелить хвостами благотворно влияет? Тоже непонятно. Но я отвлёкся. Итак. Я страдал. Ми-чан вышла из кухни, неся поднос с двумя чашками мятного чая, и опустилась рядом со мной. Её округлившийся живот почти касался моих колен, когда она устраивалась на подушке. Августовский вечер был тёплым, пахло жасмином и сырой землёй. — Ты из-за Саске переживаешь? — мягко спросила она, протягивая мне чашку. — Из-за спарринга? Я взял чашку. Руки чуть дрожали — не от слабости, а от остаточного адреналина. Экзоскелет тихо гудел, перераспределяя нагрузку. — Нет, Ми-чан. Дело не в Саске или драке. Мне, просто… Она терпеливо ждала, поглаживая живот — её пузожитель оказался каким-то уж очень бойким. Точно генки родится. Попахивает младшей сестрой. — В чем же, малыш? — мягко спросила она, когда поняла, что я опять нырнул в размышления. — А? — Я вздрогнул. — Да. Меня пугает контроль, понимаешь? — Не очень, если честно. — В спарринге самым сложным было... не убить его, — тихо сказал я, глядя в чай. Микото замерла с чашкой у губ. — Что?.. — Он сделал три удара. Первый — я принял на предплечье, и мне стоило усилий не выпустить через кожу микровсплеск Суйтона, который разорвал бы ему кисть. Второй — он бил по ногам, и я подпрыгнул, а экзоскелет среагировал на перегрузку, и я еле удержал каскадный контур, чтобы не создать область давления под собой для смягчения — которая разорвала бы всё подо мной... Выдохнувшись, я глотнул чая, и продолжил: — Третий — подсечка. Я упал. И пока лежал, мой палец в рукаве случайно коснулся интерфейса барометрического пресса, и я три секунды решал, не превращу ли я его грудную клетку в месиво одним выдохом. Ми-чан смотрела мне прямо в глаза, и в её чёрных зрачках я видел собственное отражение — истерзанное, больное, глядящие с настоящим ужасом. — Я — хрустальная пушка, Ми-чан, — я поднял на неё взгляд, и она увидела в моих глазах то, что обычно пряталось за цинизмом. — Я боюсь повредить окружающим. Потому что любой вред в моём исполнении будет невосполнимым и необратимым. Саске сделал подсечку, и я лежал на земле, думая не о том, как встать, а о том, как случайно не превратить его в труп. Мне страшно от того, что я не могу управлять тем, во что превращаюсь. Тишина на веранде стала плотной. Ми-чан медленно поставила чашку на поднос и протянула руку, ласково погладив меня по голове. Её пальцы были тёплыми, пахли мятой и чем-то домашним. — Ты хороший мальчик, Наруто-кун, — тихо сказала она. — Именно поэтому ты боишься. Я фыркнул, отводя взгляд. — Знала бы ты, сколько людей я уже сломал, Ми-чан. И они даже не знают, что это я. — Знаю, — просто ответила она. — И простила старейшин. Я решила, что месяц постоянной жажды — достаточное наказание. Я ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой. — Ми-чан, этот вред тоже необратим. Они уже никогда не станут прежними. Уже поздно, их чакра-каналы уже деградировали на пятнадцать процентов. Их почки будут работать хуже до конца жизни. Их мозг привык к искусственному дофаминовому балансу, и теперь, когда ты их отпустишь, он полгода будут ловить перепады настроения, как подростки. Ущерб нанесён. Они не наказаны, они… изменены. Ми-чан молчала долго. Потом кивнула, принимая это. — Значит, я тоже необратима, — тихо сказала она, глядя на свой округлившийся живот. — Как и ты. Как и Итачи. Как и весь клан. — Добро пожаловать в клуб, — пробормотал я. Она рассмеялась — тихо, тепло, по-матерински. Потом вдруг хитро прищурилась, и я понял: она собирается менять тему. У Ми-чан это получалось с хирургической точностью. — Наруто-кун, — начала она, поправляя волосы, — я тут подумала... Мы хотим почтить память друзей. Твоих родителей. Я насторожился. — Каких друзей? — Минато и Кушину. Если родится мальчик — назовём Минато. Если девочка — Кушина. Чашка с чаем замерла у моих губ. Внутри меня что-то оборвалось. Не злость. Не обида. Что-то гораздо более глубокое и острое, как осколок стекла в пятке. — Нет, — тихо сказал я. — Что? — Никаких Минат. Никаких Кушин. В этом доме. Ми-чан удивлённо подняла брови. Её материнский инстинкт мгновенно включился на полную мощность. — Наруто-кун… ты что, папу не любишь? — Да блядь, Ми-чан, я этого козла ненавижу! — взорвался я, чуть не расплескав чай. — Я специально выучу Эдо Тенсей, чтобы его воскресить и набить ему морду! — Наруто! — Микото ахнула, хватая меня за руку. — Как ты можешь так говорить о собственных родителях?! — Ми-чан, — я повернулся к ней, и мой голос зазвенел от ярости и боли. — из-за кого, по-твоему, я выгляжу как анатомическое пособие? Или таскаю эту фабрику смерти на себе? — я ткнул пальцем в свой экзоскелет, и багровые свитки на спине тихо звякнули. — Из любви к искусству?! Этот гений запечатал Девятихвостого в новорождённого младенца и сдох, даже не протестировав код! Ни одной проверки на перегрузку! Ни одного предохранителя на случай роста каналов! Он оставил мне бомбу замедленного действия, замаскированную под пупок! Ми-чан смотрела на меня с округлившимися глазами. Её пальцы замерли на животе. — А Кушина... — продолжил я, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Она же мастер фуин. Она же У-зу-ма-ки. Она видела, что он делает. Вместо того чтобы сломать пальцы этому козлу при первых печатях Шики Фуин, она сидела и смотрела! А потом, вместо того чтобы как положено мастеру фуин провести хотя бы тесты печати на совместимость, она мне что-то говорила про то, что я должен хорошо кушать и не быть капризным! Я замолчал, тяжело дыша. Кружка с чаем дрожала в руках. — Нет, Ми-чан, — тихо, но твёрдо сказал я. — Никаких Кушин с Минатами. Только через мой тощий, обвешанный проводами труп. Тишина на веранде длилась долго. Жасмин пах. Где-то в саду стрекотали цикады. Ми-чан медленно протянула руку и взяла мои дрожащие пальцы в свои ладони. Её глаза блестели — от странной смеси понимания и сочувствия. Она не жалела меня, за что я был ей очень признателен. Она просто понимала. — Хорошо, малыш, — тихо сказала она. — Никаких Минат. Никаких Кушин. Мы придумаем другие имена. Хорошие имена. Для хороших детей, которые родятся в семье, где их любят. Я сглотнул комок в горле и кивнул. — Спасибо, Ми-сан. — Ми-чан, — поправила она, сжимая мои пальцы. — ...Ми-чан. Она улыбнулась и погладила меня по голове. Я прислонился к её плечу, чувствуя, как экзоскелет тихо гудит, а внутри меня Курама лениво ворочается, бормоча что-то про "драматичных смертных и их идиотские привязанности". Но даже он не стал спорить. Потому что мы оба знали: это не просто семья. Это команда. И Ми-чан — её сердце. А я — её третий сын. Неродной, некровный, обвешанный проводами и чертежами. Но её. И это было страшнее любого Мангекё. Потому что эту привязанность нельзя было отключить, декомпрессировать или запечатать в свиток. Она просто была. Как вода в теле. Как воздух вокруг. Как код, который компилируется сам, без всяких ритуалов. Где-то в глубине поместья Саске скрипнул дверью, подглядывая из коридора. Я чувствовал его присутствие — датчик в пятке лениво покалывал. Он смотрел на нас: на свою мать, которая гладила по голове чужого мальчика, и на этого мальчика, который прижался к ней, как к единственному тёплому месту в холодной вселенной. У Саске теперь было два старших брата. Один — гений, который называл чужого ребёнка Хозяином. Второй — калека, которого мать любила как родного. И Саске не знал, кого из них ревновать больше.