Танцы!

Танцы, танцы, только-только танцы! — Сотни песен так гордо прославляют это невероятное занятие. И в правду — так легко становится, когда позволяешь своему телу расслабиться! Руками машешь, скочешь, как умалишённый, вихляешь тазом, кружишься в пьяном угаре. Хоп — сюда, оп-па! — И ты уже в другом углу, вуа-ля! — И в твоих руках твой пьяный друг, закатывающий глаза от восторга (и, вероятно, ещё от двух десятков сливочных настоек). Жизнь в моменте замирает, в то время как всё вокруг расплывается и смазывается, разноцветной лужей расплескиваясь под твоими ногами. Топчись по этому танцполу как в последний раз! Столько движений — музыка срабатывает как триггер, гудящими трубами отправляя посылы прямиком в мозг. Под биточек поднимай плечики, под бит шагай влево-вправо, ручку вниз, вперёд, над головой — да ты звезда! И особенно чудесно, когда в твоём пьяном неоновом угаре тебя поддерживают друзья. Хватаешь их за запястья, тянешь на себя, трясёшь и кружишь по всему клубу — такие моменты ощущаются особенно интимными. Вот и Влад хотел бы такого момента… Но что он поделает, если этот плакса разнылся и уткнулся мордой в пол? Стоит в углу, как бедный родственник, упёрся в своё «Не умею, не умею!». Да и что, что не умеешь? Тут никто не умеет! Зато смотри, как всем весело! Влад закатывает глаза, и в такт музыке скочет от танцпола прочь. Не может сдержать собственных ног: длинные, неуклюжие от градуса, но в пляс пускаются только так. Кажется, словно Калюку можно порубить надвое, но ноги один хер побегут дальше. Стробоскопы, дамские визги и пьяный гогот стихает, когда Мафаня выскальзывает на улицу. Тусовка проходила в стекляшке — небольшое зданьице с панорамными окнами, баром, всякими приколами вроде настольного хоккея и кальянки, и, безусловно, диджейским пультом и большим танцполом. Но главное, звукоизоляция — просто пушка! Обданный свежим воздухом, Калюка в моменте поймал себя на мысли, что снаружи даже слишком тихо. Мозг в моменте ужаснулся резкой смене обстановки, пока не принял действительность — весь шум остался позади, за тяжёлыми дверьми и широкими спинами охраны. Влад хмыкает, выискивая среди снующих вокруг пьяных и не очень своего товарища. Помимо самого клубешника вокруг было ещё довольно много пространства — тусовка проводилась в каком-то типа креативном пространстве… Короче, клёвый молодёжный блядушнический спейс и всё такое. Трахаться, сбривать брови, носить узкие джинсы, вайперы, е-е-е-е… Чё у вас там модно? Россия, мама?.. Пиздец какой. Как этажи, короче, но для норм пацанов. В общем, места было достаточно — и маленький товарищ Калюки мог легко затеряться среди… Э-э-э… Скамеек всяких, растений там. Ну, короче, где угодно блять! Но, благо, нашёлся довольно быстро. Сидел один на какой-то сколоченной сцене, вилял ногами и втыкал. Ну придурок! — Ну и чё ты, маленький? — Растягивая гласные спрашивает Влад, ловко подтягиваясь на деревяшки и усаживаясь рядом. — М? — Вова вопросительно мычит, поворачивая голову в сторону друга. — Чего? — Чего смылся-то? Там самый кайф начинается… Морген там, Пошлая Молли. Круто. Вова реагирует протяжным фырканьем и смешком, противно ухмыляясь. — Ну что-о-о?! — Хмурится Влад. — Я чё ебу, что у вас щас круто? Каша заливается смехом: смеётся громко, не стесняясь. Почему-то так хочется смеяться. Рядом с Владом всегда почему-то очень весело. Каша думал об этом, уж если не таить. Рядом с Калюкой в нём будто что-то загоралось… Что-то… Не знаю, какой-то червячок, может? Какой-то маленький противный червячок, и своим ёрзаньем он то и дело выуживал из Вовы самые разные эмоциональные проявления: и звонкий заливистый смех, и тихое смущённое хихиканье, и неудержимый гогот до слёз. Вова смеётся, а потом берёт — и падает на спину. Сцена, наверняка, грязная донельзя — пыльная, залитая дешёвым пойлом. Чёрт знает, когда её красили в последний раз, чёрт знает, насколько деревяшки прогнившие или новые — да и почему-то так всё равно. Вова особо о своём комфорте и не беспокоился никогда… А сейчас обстановка такая располагающая. Хочется просто полежать. Он и лежит. Смотрит наверх, хлопает глазами — небо беззвёздное, тёмное. «За городом, наверное, всё усыпано звёздами» — мысль проскальзывает на закромах подсознания. Питер грязный, засранный выхлопами и вонючий. Но Вове нравится. Влад и не скрывает уже, как заглядывается на округлое лицо Каши, выглядывающее из под натянутых капюшона, воротника и кепки. Калюке не нравилось, как часто его друг в последнее время прячется в этой дурацкой толстовке. На улице жара убийственная, градусов под тридцать, хоть голым выходи — а этот придурок кутается в свои чернющие худаки… Как не зажарился-то ещё? Владу хочется улыбаться. Вова ведёт себя глупо, и Владу, почему-то, тоже хочется вести себя глупо. Может, его друг просто заразный... Да, точно. Наверняка чем-то болен! По-любому в медицинской карточке у него красным на белом написано: БЕШЕНЫЙ, БОЛЬНОЙ, ЗАРАЗНЫЙ, НЕ ПОДХОДИТЬ! УЬЁТ... И штампик поставлен, от прикреплённой больнички. А Вова, хитрый гад, скрыл это от него — и до сих пор не рассказал. Влад закатывал глаза каждый раз, когда Каша, в ответ на его обеспокоенное «Почему ты раньше мне не сказал?..» отвечал безликое «Ты не интересовался». Может Мафане и сейчас стоит поинтересоваться? А не болен ли ты чем-то, Вовчик? Ты когда в последний раз на бешенство проверялся? Или чумку какую-нибудь… Влад улыбается свои мыслям — глупо, как и Вова, уткнувшийся носом в звёзды. Смотрит, думает себе там что-то. Может, невероятно умное, по-настоящему вселенски захватывающее — очень грандиозное и серьёзное… Или, может, — что даже вероятнее! — что-то совсем дурацкое и бессмысленное, микроскопических размеров идиотское, относительно вселенной. Если честно, Владу надеется на второе. Вове стоит быть проще. Эта идея ударяет в голову звёздным потоком, и Калюка резко вздирает подбородок, смотря на Вову — этот придурок даже не предупредил о том, что на пьяную голову его дорогого друга вот-вот свалится метеорит?> Но нет — небо ясное, а Вова лежит всё так же по-дурацки, всё так же по-дурацки зарывшийся в толстовку. Никаких падающих звёзд, никаких астероидов, комет, кислотных дождей, или прочих осадков. И Калюка кивает, уверенный — эта гениальная мысль, наверняка, — проделки Иисуса. Или, может, выходки дьяволят. Плевать, — ведь вложенная в его голову святыми руками идея крайне заразительна… Вова и не успевает понять, в какой момент оказывается стянут с сцены. Его беспардонно схватили за запястье, после чего потащили то ли в бок, то ли вниз — но упасть не дали. Придерживая за талию, Калюка почти что поставил его ровно на ноги, умостив широкие ладони на мягких боках. Каша задирает голову, немо вопрошая — ёбу дал? Калюка многозначительно кивает, после чего чуть сильнее сжимает друга и наклоняется, заговорщически шепча ему на ухо: — Если не хочешь с этими придурками танцевать… — Влад скользит взглядом в сторону здания, почти дрожащего от шума и топота. — То со мной станцуй. Согласия Вовы не требуется, — и, соответственно, не ожидается. Старший убирает одну руку с талии товарища, после чего ловко хватает за запястье — и отодвигает в сторону. Своей ладонью проскальзывает по тёмной ткани вверх, добираясь до руки Каши, чтобы затем сплести пальцы. Ладошка у него маленькая и тёплая. Сам он — чуть опешивший, очевидно смущённый, но… В общем-то, не сопротивляющийся. Калюка расплывается в кошачьей улыбке, после чего резко тянет Вову на себя, утягивая в хаотичный пляс. Этой ночью — только танцы.