Дождливое золото.

Стук. Резкий, неожиданный. Но тихий. Я чуть было не сходил на толчок. Мои брови хмурятся, глаза падают в сторону прихожей – прозрачная темнота и тишина. Показалось? Возможно. Да и кто в такой ливень ко мне кто-то придет? Я перевел глаза в сторону окна – за ним серая картина из пасмурного неба и льющихся по стеклу тяжёлых слёз облаков. Я вздохнул расслабленно, продолжая смотреть старый телевизор, доставшийся мне по наследству от деда. А, можно сказать, мне даже повезло, так как телевизор мог бы достаться кому-то из моих равнодушных к старью сестер и братьев. Многие из них, конечно, подсохли уже где-то там от смерти, но и слава богу. Как там говорится? Много поваров – и суп пересолят. Как вдруг новый тихий стук. Я отвлекся от раздумий и просмотра фильма, вновь недоуменно глянув в прихожую. Видимо, не показалось. Я расслабленно, даже как-то лениво встал с дивана, разминая свои конечности. Да уж, надеюсь, что это не дядя Кан или кто-то из сестер опять припёрлись. Если это они – в жизни не буду больше доверять стукам. Но это оказались не они. Неожиданность и удивление прошибли меня насквозь, заставляя уронить свою равнодушную маску с лица. Темно-фиолетовые глаза встретились с золотистыми глазами недруга. — Букашка? — переспросил я в ступоре, будто бы увидел призрака, но уже по привычке используя это прозвище. — Ты что здесь делаешь? — я постарался вернуть свой ледяной взгляд, чтобы не показать своему сопернику свою искренность. Жук-скакун смотрел не на меня, но куда-то себе под ноги, на мокрую землю. Он был в одной своей промокшей футболке, шортах и летних кедах. С кончиков его тонких антенн, опущенные вперёд, падали тяжёлые капли от дождя. Какой разумный выйдет в такую погоду летом в этом виде? Без понятия. Но мой недруг точно не неразумный. Я его знаю – он не только не выйдет так в дождь, но и ненавидит его в целом. Что-то не так. — Ладно, заходи. Выглядишь как тряпка для пола, — я отошёл от прохода, пропуская Хопа. Он ничего ответил, только прошел, как зомби, внутрь. Я закрываю дверь и гляжу на спину парня, который осматривается искоса на мой дом. — Я думал, ты живёшь со своей семейкой, — тихо, едва слышно пробормотал он. Я совсем не привык слышать его таким тихим. Но на его слова я всё же коротко усмехнулся. — Я недавно наконец-то съехал от них. Мне друзья помогли восстановить этот дом, в котором жили мои прадеда и прабаба, — затем я ушел в спальню, чтобы достать полотенце и одежду для Хопа. Ответ я не услышал, но он мне не нужен был. Не выдавливать же из него теперь слова. Вскоре я пришел обратно в гостиную, где стоял в глубокой задумчивости парень. Я засмотрелся на секунду на него, после чего подошёл к его спине и накинул на его плечи белое полотенце. Он вздрогнул. — Успокойся, это я, — с сарказмом говорю я, улыбаясь своей типичной кривой ухмылкой. Хоп повернулся ко мне. И ничего не возразил, только кивнул, вздыхая бесшумно. Он замотался в полотенце сильнее. — И ещё одежду возьми – переоденься, — я протянул ему в руки вещи: футболка и штаны. Я постарался найти поменьше, чтобы мои вещи не висели на нем, как одеяла с дырками для конечностей. Жук-скакун взял вещи в руки, молчаливо поглядев на них, пока я сажусь на диван расслабленно. Продлилась пауза. Хоп покосился на меня хмуро. — Что? — спросил я. — А где мне переодеться? Может покажешь? — в ответ я усмехнулся. — А чего, стесняешься передо мной? — я раскинул свои руки на спинку дивана и состраиваю хитрую гримасу. Скакун цокает громко – хоть что-то выражает. — Нет, просто я знаю, каким ты извращенцем бываешь, — я поперхнулся. Это было неожиданно. Я улыбнулся нервно, прочищая горло. — Извращенцем? Да ладно, я же просто издеваюсь, ничего серьезного... — но я встал с дивана, направляясь в сторону спальни. Хоп последовал за мной. — Врёшь просто великолепно, — саркастически отвечает Хоп, сжимая полотенце. Ему, похоже, всё ещё холодно. — Ой, да когда я вообще по-настоящему извращённым был? — Когда шлепаешь меня по заднице, пока я стою спиной к тебе, — скучно бросил Хоп. Ну да, тут не поспоришь. — Ладно, твоя взяла, — отмахнулся я, закрывая дверь. Затем высунул голову, чтобы сказать напоследок: — Кстати, когда переоденешься – дашь мне свои мокрые вещи, я их повешу. Хоп кивнул мне. Я вернулся в гостиную и улёгся снова на диван, вздыхая и беря пульт. На телевизоре идёт девятнадцатый век, сцена отображает высокомерную и строгую женщину средних лет, которая показывает и учит девушек танцу. Главная героиня была среди этих девушек на первом ряду. Потом женщина холодно приказала ей уйти с первого ряда назад, и... — Ракан, — вдруг прерывает меня от просмотра голос Хопа. Я поворачиваю голову к нему и вопросительно смотрю на него, а затем вспоминаю про вещи. Встаю с дивана, беру у него вещи и достаю сушилку, чтобы повесить их. — Если тебе холодно, то возьми одеяло на диване, — я вернулся к своему любимому дивану. Хоп ничего не ответил, взял одеяло и укутался в него. Вдруг он сел рядом. Очень близко, будто хотел согреться около меня. Я напрягся, но не возразил. Такого поведения от Хопа очень редко дождешься, так что это отличный шанс провести с ним время в спокойствии. Фильм шёл по своему течению. Почти за каждым диалогом там скрывались негатив и мрак героев. Постепенно я вроде бы стал позабывать, что Хоп сидит рядом и греется, положив голову на моё плечо. Было приятно чувствовать рядом того в таком романтичном положении, в которого я уже давно влюблён, хоть это и не очевидно. — Кстати, ты же ненавидишь дождь? — вдруг спрашиваю я. Сам без понятия, зачем. Пауза. — Мгм, — промычал жук-скакун. Снова молчание. — А что? — Ну как, в плане... — я почесал свой затылок свободной рукой. — Почему ты вообще пришел в такую погоду? И именно ко мне? Хоп замолк, глядя на играющиеся сцены в телевизоре. — Мама с отчимом припёрлись, — проговорил он на выдохе. Я сразу на него покосился недоуменно. А ведь я даже никогда и не задавался вопросом, что у него там с родителями. И, похоже, Хоп почувствовал моё недоумение. — Они не предупредили меня о своём визите. Да и если бы они предупредили – все равно бы запретил вообще звонить мне с сестрой, — я неловко отвёл глаза на телевизор, но хотел дослушать. — История долгая, — он вздыхает вновь. — У меня полно времени, рассказывай, — отмахнулся я, улыбнувшись. Хоп поднял на меня свои тоскливые глаза. Я посмотрел в ответ. В этот момент я не узнал цвет его глаз – их цвет больше не блистающий, как лучи на бесконечном поле, не живой, как нежные лепестки маленьких жёлтых цветков. Теперь они отражали в себе плач бесконечного неба, цвет потухшего огня. Мне стало больно. Я захотел вновь увидеть эти ярые, полыхающие, как душа в его груди, отливы во взгляде моего любимого существа, которого мне приходится называть врагом для образа. — Ладно, — наконец он отвёл глаза, прикрывая их снова. — Как ты уже знаешь, моя сестра – сводная. У нас мама одна. Сначала, когда был только я, мама ушла от моего папы, а я остался у него. Сначала всё было нормально, но потом папа помер от несчастного случая, и мне пришлось жить у мамы. Всё тогда пошло к чертям. Она меня недолюбливала и часто водила к себе каких-то мужиков. В конце концов, наконец-то, мамаша определилась с выбором и у меня появился отчим, которого я ужасно ненавидел. Он был каким-то противным, я даже сомневаюсь, что он один из скакунов. Через некоторое время появилась Челюска – сестрёнка моя. Я уже тогда решил: я не дам своей мамаше испортить детские годы моей сестре. Я притормозил рассказ Хопа: — Подожди, а разве у скакунов не откладывают там, например, 40 штук? Где все остальные твои братья и сестры? А сводные? — 40 штук? Да нет, примерно 70-80, может, — скакун пожал плечами, пока мои брови вверх улетели от удивления. У них там, блять, как ещё очко не разорвалось от количества яиц? Хотя чему я удивляюсь – самки моего вида вообще могут рожать эти 40 штук. А комары нахуй откладывают триста яиц. О чём я думаю. — Вообще мама сожрала моих родных братьев и сестер, когда они были только яйцами. Сводных она с отчимом сожрали их, оставив только парочку, среди которых была Челюска. Но она единственная выжила, — продолжил Хоп. — Когда я достиг возраста, чтобы я мог подрабатывать, тут же съехал от этих двух с Челюской и нашел место жилья, которое продавали за низкую цену. Там мы и поселились. И вот, спустя несколько лет, моя мамаша с отчимом вдруг объявились сегодня, сказали, мол «жить негде да дайте пожить у вас». Я тогда было чуть их на сковороду отправил. Хоп сжимает край одеяла. Я посмотрел на его напряжённое лицо и тихонько, аккуратно приобнял его за плечо. — Я начал было уже ругаться с ними, но вспомнил про Челюску. Она могла бы услышать эти поганые речи конфликтов, — желтоглазый вздохнул устало и тяжело. — Поэтому мне пришлось уступить маме и её ухажёру. Но видеть я их не хотел, поэтому ушел с Челюской к тёте – сестре мамы – и оставил её там. Я прищурился. — А почему ты не остался у тети? — Она испытывает неприязнь ко мне так же, как и мама. Тетя считает, что я – ужасное напоминание о проклятом папе, хотя он нормальный, пока я жил с ним без мамы. Я промычал с пониманием. Затем настала тишина и конец его рассказа. — Поэтому ты пришёл по мне? — Хоп на это кивнул молча. И я ухмыляюсь. — Как мило. Я тут же получаю по своей груди несильный кулак парня. Да уж, похоже, он восстанавливается. В фильме главная героиня вдруг орёт. Мы оба с Хопом вздрагиваем, как от тока, и я обратил внимание на телевизор – показывают сцену, где девушка в пышном платье и с заплаканным лицом отрубает себе пальцы на ноге. Вроде потому, чтобы нога в туфлю влезла. Я покосился на Хопа – он искривился от отвращения. Но, если бысть честным, то да, сцена действительно отвратительная. Затем на сцену выходит сестра, которая впала в шок, и мать с её любовником, которая поняла намерения дочери, пока любовник потерял сознание от этого вида отрубленных пальцев. — О боже, и часто ты такое смотришь? — проворчал Хоп. Я усмехнулся слабо, погладив его по плечу. — Ну вообще да. Я люблю смотреть на шок и страх, мне нравятся бурные эмоции на лицах, — говорю я. На самом деле я такое впервые вижу, просто пытаюсь показаться Хопу стальным и хладнокровным к этой теме... Тот скукурузил гримасу. Мать успокаивает и усыпляет героиню, а затем «помогает» отрубить пальцы до конца. Хоп резко спрятался за одеялом. Я повернул голову с лёгким удивлением к нему, поглядев на его рыжие кудряшки. — Эй, ты чего? Это же просто фильм? — Какой же ты придурок, это отвратительно! — воскликнул скакун, выглянул, и вновь заёрзал. — Тут даже цензуры нет! — он спрятался вдруг в моём плече. Я усмехнулся. — А то, что ты жрешь хрустящие ножки саранчи – не противно? — спросил я с сарказмом. Хоп угрюмо покосился на меня. — Это другое, я же не человеческие ноги ем, а обычные, — буркнул он и продолжил смотреть. Я тоже отвел глаза на телевизор с самодовольным лицом. Фильм вскоре стал заканчиваться. У героини так и не получилось исполнить мечту, – выйти замуж за принца, – из-за сводной сестры Золушки, и могла лишь ползать от бессилия. Показывается и сцена, где её тошнит, и из её рта вылезает множество ленточных червей, а сестра помогает ей с этим справиться и достает из её рта последнего, самого длинного червя – метр там точно есть, и явно не ровно один. Заканчивается фильм тем, что сестра и главная героиня сбегают из дома от матери, которая делит постель тем временем с самим принцем, как я понял. Или не понял. — А это принц? Или кто это вообще? — спрашиваю я. — Может быть, — Хоп пожал плечами и лишь покойно лежал на моём плече. Я чувствовал исходящий от него холод. — Согрелся? — спрашиваю я. Рыжий сжимается. Похоже, что нет. — Не очень. Холод будто изнутри меня идёт, не могу никак согреться, — прошептал вдруг он. Я удивлённо посмотрел на него. Изнутри? Я наклонился и прижался губами к его лбу – вроде нормальная температура. Наверное это от случившегося. Я вздохнул и обнял его крепче. Парень ничего не возразил на это снова. — Может это от ливня? — попытался я отвлечь его и себя от мрачной атмосферы. — Ну... в плане скакуны, вроде, спят глубоко в своей норе во время дождей. Там у них наверняка очень тепло. А тут у меня камин только, и то сейчас не горит. Да? Хоп сначала помолчал, затем кивнул коротко и прижался к моему торсу теснее. Да он щас не отлипнет от меня. Но мне это только по нраву. А я все ещё сидел молча и вспоминал эти золотистые глаза. Они словно стали в это мгновенье зеркалом сердца досады. Даже самому стало печально на душе. Я вздыхаю тяжело. И как я не интересовался ранее семьёй Хопа? Не задавался вопросом, как он справляется? Есть ли у него отец? Мать? Дедушки и бабушки? Я поджал губу. Но сейчас, кажется, не время расспрашивать рыжего о его корнях.