охота на сокровища

Феррополис встречает его опасно нависшими облаками и тяжелым воздухом. Душно. Совсем скоро будто грянет дождь, но его все нет и нет, и это постоянное ощущение грядущего настораживает и не дает сосредоточиться. Нил проходит мимо трех столов подряд, возвращается, роется в куче бижутерии или драгоценностей — он честно не знает, как отличать что-то ценное от простого пластика, хотя Элисон недавно сказала, что есть ценный и дорогой пластик, но он вообще здесь не за этим — и проходит мимо снова. Утро давит сверху, тканевые кроссовки уже с дырками от больших пальцев и каждый продавец за прилавком провожает его шрамированное лицо таким взглядом, будто старается уместить в нем одновременно и отвращение, и профессиональную деформацию оценивать дефектные вещи. Иными словами, Германия его невзлюбила. И пока что это более чем взаимно. На пятом столе он закатывает глаза от вида одних и тех же бусин, камней, металла, ещё бог пойми чего, когда продавец привлекает его внимание тактичным кашлем. Нил поднимает голову. — Ищешь что-то конкретное? Это взгляд без презрения, расчета стоимости, оценки и прочего дерьма, присущего людям, занимающимся перепродажей антиквариата более десяти лет. Это взгляд без ничего. — Не сказал бы, — врет он. Продавец не впечатлен, но пожимает плечами. Он подкладывает Нилу под руки контейнер с еще одним набором дорогих (или не очень) безделушек, и Нил почти вопит от мысли перебирать это всё вручную. Блошиные рынки несправедливы. Кому вообще нравится вся эта охота на сокровища? В Феррополисе он не находит ничего, кроме новых мозолей, раны на коленке из-за чертовых ступенек на набережной и дерьмового кофе. В Берлин он приезжает с ненавистью ко всему немецкому. Он дает себе пару дней отдыха, все это время думая, зачем купил в Феррополисе медную брошь в виде манула в окружении мелких роз, и, не придя к какому-то определенному ответу, продолжает свое путешествие. Продавец-с-никаким-взглядом находит его и здесь. — Ищешь что-то конкретное? И Нил смотрит дольше, чем обычно смотрит на продавцов, не считая себя достаточно подкованным в теме антиквариата, чтобы даже пытаться вести разговор. Он не вникает в правила, не изучает застежки и пробы, не ищет клейма и абсолютно никаким образом не разбирается, как отличать драгоценные камни от подделок и художественного стекла. Все, что он приобретает на блошках — их так ласково называет Элисон — вряд ли имеет ценность, кроме той, что в эти вещи вкладывает сам Нил. Смысла задерживаться на людях нет, если ему и камни неинтересны, но сейчас он смотрит и даже не знает, что от него хотят. Он должен согласиться? — Допустим? — Продавец-с-никаким-взглядом лишь приподнимает бровь. — Украшения. На шею. Любые. — Любые? Нил пожимает плечами и неловко улыбается. Его немецкий внезапно стал слишком плохим, чтобы адекватно высказать, что он хотел бы приобрести, но, на самом деле, он не особо что и хотел когда-то этим делиться. — Что-то недорого выглядящее. Не винтаж, но и не новинка. — Ты пытаешься меня запутать? — Нисколько. Продавец склоняет голову на бок, бросает быстрый взгляд на отсутствие толпы у прилавка и чиркает на бумажке адрес. — Кое-что из домашних запасов. — Личная коллекция? — Нил забирает бумагу. — Не сказал бы. Нил усмехается и бросает этот стол, снова не найдя что хотел. Германия над ним почти плачет, но не делает этого — сдерживается. Как если бы все невыплаканные слезы мира осели в берлинском воздухе, и это режущее ощущение подступающей к глазам влаги нарисовало на его лице ещё один шрам. Он уходит ни с чем. На следующий день перед ним открывается дверь апартаментов, втиснутых между большим вычурным особняком и магазином сотовых аксессуаров. Продавец в этот раз не работает продавцом, на нем домашние хлопковые штаны с порванными краями вместо свободных джинсов и оверсайз футболка, трепыхающаяся на сквозняке, вместо черной рубашки, обтягивающей мышцы на руках. — Я Нил, — говорит он и протягивает бумагу с написанным адресом. Продавец её игнорирует, закуривает на пороге и приоткрывает дверь шире. Нил неловко заходит. Сначала он думает, что квартира похожа на блошиный рынок, но первая мысль как всегда зачастую неверна. На блошиных рынках так много всего пестрит и сверкает, кричит цветом, но здесь — здесь все вряд ли выдержано в одном стиле, слишком уж сложно добиться подобного, будучи охотником за сокровищами, отвоевывая каждую вещь быта с усердием, целеустремленностью и упрямством, но несмотря на это, несмотря на разные эпохи, линейки и коллекции, все ощущается целостным полотном, созданным конкретно под одного человека. — Вау. Ты славно постарался. — Вот уж спасибо, — бухтит продавец за спиной. Он тычет его между лопаток и проходит дальше, на кухню. — Двигай. И с этого все и начинается. Именно в этот день продавец становится кем-то — Эндрю. С именем, глазами, подернутыми редким берлинским солнцем, с сигаретой в зубах поздним утром и тихим «двигай» в мокрую от духоты спину. Нил прощает ему грубость, презрительное молчание в ответ на «что мне с этим делать?», когда Эндрю вытряхивает из сундуков все кулоны, что у него есть, прощает за кофемолку, выглядящую так нелепо просто, но издалека заметную как винтаж, за древнюю турку с налетом копоти на дне и за самый вкусный в пределах этой чертовой страны кофе (без сливок, всегда без сливок). Именно в этот день Нил решает, что Берлин не так уж и плох, но затем теряет эту мысль в ворохе золотых цепочек, тонких бус и разномастных подвесок. Зачем-то Нил приходит на блошиный рынок снова, на следующий же день, (утро выдается отличное, чтобы побродить вдоль лавок в поисках — не чего-то конкретного, а конкретно чего-то) и находит Эндрю снова. Его взгляд сразу же цепляется к броши, как сама брошь цепляется за потрепанную временем и изъеденную морской солью рубашку. — Это не винтаж, — констатирует он. Нил опускает голову, чтобы поймать в фокус маленького манула в цветах. — Оцени ее. Эндрю закуривает вытащенную из-за уха сигарету и выдыхает дым прямо Нилу в лицо. — Нечего оценивать. На его столе теперь вместо украшений посуда и сервизы. Нил берет в руки ложку, предположительно серебряную, и ищет пробу, делая вид, что разбирается, хотя Эндрю как профессиональный коллекционер явно прочел его непригодность. — Ты же профессиональный коллекционер? — вопрос цепляется тоже, и он не может идти по столу дальше без ответа на него. Эндрю дергает уголком губ. — Профессиональный? Я зарабатываю этим на жизнь, это значит профессиональный? — Полагаю, — пожимает плечами Нил. — Полагаешь. — Взгляд проходится сверху вниз: сканируя, изучая, исследуя, но едва ли он ощущается так, будто Нил стоит на блошином рынке не в качестве покупателя, а товара. Это иначе. Это странно. — Я не коллекционирую линейки и наборы, я собираю вещи. Нил моргает два раза и потом ещё два. Эндрю явно вкладывает в это слово больше смысла, чем понимает Нил. Он не заморачивается. — Я думал, ты больше по кулонам и подвескам? — Не ищу что-то конкретное. — Точно. Нужно ещё? Он стоит, облокотившись одной ладонью на стол, накрытый темно-зеленой красивой тканью, стоит, будто предлагает что-то запрещенное (взгляд его точно запретен и вызывающ), так что Нил не ищет в себе причин отказываться. Он приходит вечером в эту маленькую имитацию острова сокровищ, проходится пальцами по книжным полкам, занавескам, статуэткам, буквально кожей ощущая силу времени, навсегда затихшего здесь. Эндрю действительно сумел обуздать само время, превратив его в экспонат. — У тебя есть ещё сундук драгоценностей? Он появляется в проходе с маленькой шкатулкой в одной руке и чашкой кофе в другой, сигарета зажата между губ, поэтому лишь пожимает плечами и лениво моргает, предоставляя Нилу выбирать среди неоднозначных жестов ответ. Нил выбирает кофе. Он греет ему горло и руки, пока Эндрю раскладывает свои запасы из шкатулки на столе, украшенном белой скатертью, хотя цвет больше выглядит так, будто у него есть более вычурное название: слоновая кость, жемчужный или миндаль. Он садится и смотрит снизу вверх так долго, что замечает дернувшийся у Эндрю кадык. — Диван тоже винтажный? — просто чтобы сбить цену этой повисшей неловкости. — Нет, это антиквариат. Нил встает со скоростью поднявшейся в цене керамики и глупо говорит: «я лучше постою», сжимая в руках чашку и только сейчас понимая, что она тоже наверняка ценная. — Он достался мне за двадцатку в магазине подержанных товаров. Уймись. Садись. Кучку цепочек Нил перебирает, стоя у стола на коленях. Когда он допивает кофе, то разглядывает на дне чашки гейшу, сначала даже не понимая, привиделось ему или она действительно там отпечатана, словно ожидая, когда он освободит чашку специально для нее. Эндрю не сводит с его манипуляций взгляда, смотря то на пальцы, перебирающие подвески, то на лицо. Он накрывает ладонью обе руки. — Ты же не понимаешь. Это не вопрос. Нил скашивает глаза на брошь, будто она виновата в том, что его считают безмозглым и совершенно безграмотным в вопросе винтажа, и оно так и есть на самом деле. Но взгляд Эндрю скользит ниже, рука — Нилу под подбородок, приподнимая голову; и тут он понимает, что не понимает. — Так ты захватываешь своих жертв? — голос хриплый, но влажный, и Нил не знает почему. — Ставишь в качестве приманки красивые сияшки и побрякушки? Как дракон, зазывающий рыцарей на сокровища. Эндрю снова дергает уголком губ, наклоняется ближе. Нависает. — Не представляешь, как ты прав. Чужие губы на собственных ощущаются странно, но не противно. Нил тянется за прикосновениями, как сами собой тянутся пальцы к волшебной лампе, когда умом ты не осознаешь величие и силу, так что тело и подсознание работают вместо него. Эндрю волшебный в этом месте, с этими руками на его бедрах, с губами на дергающейся от сглатывания шее, и на миг Нилу кажется, что его глаза горят золотом. Свет просачивается через проем между шторами, освещая пылинки, забывшие о концепции движения. Нил мысленно окликает его виновником иллюзий и пропадает в руках снова. Перед тем, как уйти, он говорит, оборачиваясь: — Я пробыл в Германии слишком долго. Мне нужно искать дальше. Эндрю медленно достает сигарету из портсигара, с виду железного, с черными и поперек линиями и золотистыми вкраплениями, Нил бросает лишь мимолетный взгляд, полностью сфокусировавшись на глазах (с золотистыми вкраплениями). — Тебе что-то привезти из Ниццы? — он надеется, что тон голоса не слишком отчаянный; Эндрю очень медленно моргает, рассматривая его почти пьяно из-под ресниц. Нил говорит себе, что готов к любому ответу, как бы он ни прозвучал. Эндрю выдыхает в лицо дым: — Себя. — Затягивается. — Приходи либо утром, либо вечером. Утром мало людей, вечером — цифр в ценах. Смотри на застежки. Увидишь любые буквы или цифры — бери. — Зачем? — Привезешь мне. Сними её, — бросая взгляд на брошь чуть ниже ключицы. — С ней ты находка для мошенника. Нил улыбается. Эндрю вкладывает ему в губы сигаретный дым, кофе со сливками из прожженной турки и грузное берлинское небо на прощание.

· · ─ ·✶· ─ · ·

В Ницце он ловит себя на мысли, что скучает по Германии, щурясь от жаркого солнца, которое уже даже не надоедливо: надоедать может что-то назойливое, но незначительное, солнце Ниццы же проходит через каждую пору, зашивая свой свет под кожный покров. Хотя ему больше кажется, что скучает он не Германии, а по Эндрю. Элисон звонит ему один раз, скидывает адреса рынков, магазинов и лавок и снова пропадает на неопределенное время. Он, разумеется, просыпает время подъема после тяжелого пути, разделенного с воняющей мылом бабкой и её собакой, забывшей, что можно ехать, закрыв пасть, поэтому на площади к тому моменту, как он добегает, уже стоит полдень и уйма народу. Конечно, он материт себя, наглых туристов, ещё более наглых продавцов и Элисон за то, что её нет рядом с ним, чтобы вылить на нее все свое недовольство. В первый день он уходит ни с чем, потому что слишком зол на весь мир, чтобы делать покупки. На второй день он ставит себе лимит: покупать что-то, только если оно не выше по цене, чем пять евро. (Хоть у него и есть определенная цель, сама концепция охоты на сокровища по блошиным рынкам предусматривает, что, проходя мимо несчетного количества столов с мерцающими в солнце Ниццы драгоценностями, за что-то твой взгляд явно зацепится). Разумеется, на третьем столе он поднимает этот лимит до десяти евро, тут же покупая клипсы, выглядящие более чем винтажно; что не имеет никакого значения, потому что Нил покупал их исключительно с эстетической точки зрения. «Но у тебя нет совершенно никакого чувства эстетики», — говорит Элисон в его голове. Клипсы с темно-красными, даже бордовыми камнями, не тяжелые, но выглядящие очень весомо, говорят обратное. Это только первая его покупка, совершённая под небом Франции, но на этом он не останавливается. Почему-то хочется купить побольше вещей по мизерной цене и привезти все добро Эндрю; он уже видит его гордый взгляд (все еще никакой, но Нил разглядел бы в глазах маленький блеск) за бережливость и отменную интуицию (потому что Нил не разбирается, конечно, он уповает именно на интуицию). Установленный лимит останавливает от неразумных покупок по незаконным ценам, цель поиска — от того, чтобы уйти в охоту с головой. У Нила все под контролем. С блошиного рынка он уходит с целой шкатулкой, набитой разными приобретениями, и саму шкатулку он тоже покупает по смешной цене в два евро — Нил уверен, что её реальная цена выше, абсолютно уверен. Элисон утром на третий день в Ницце звонит ещё раз. — Как успехи? — Не нашел. Вернусь в Берлин уже завтра. — Зачем тебе в Берлин? Нил пожимает плечами, хоть Элисон и не увидит. Из приоткрытого окна мотеля дует ветер, принося запах соли, песка и огня. Огня, конечно, нет на пляжах Ниццы, это у него хроническое. — Надо. Элисон очень упряма и усердна в том, чтобы добиваться своего; когда они познакомились, она почти с кулаками выбивала из венгра набор серебряных ложек со скидкой в пятьдесят процентов. Скидка в итоге была выбита, при другом исходе был бы выбит уже зуб венгра, но это совершенно другая история. Элисон знает правила охоты за сокровищами и не брезгует делиться ими с Нилом, парнем, которого она нашла на одной из блошек, как какую-то старую, побитую хозяевами утварь, и решила реконструировать. Это недалеко от правды. Нилу нравилось это — быть найденным. К тому же шрамы, пересекающие лицо как вечное напоминание о цене жизни, вполне котируются на рынке. — Да не заливай мне в уши, рассказывай, что там в Берлине? Или кто? Я пыталась все это время свести тебя с Мариссой, а ты! — Я не все там рассмотрел. — Ой харэ, честно. То есть в Ницце тебе хватило два дня с головой, а в Берлине не хватило? Нил закрывает окно и ложится в постель. Лучше задохнуться от спертого воздуха, чем всю ночь вспоминать запах пожара и смерти, и глаза, навсегда потерявшие цвет. — Я и в Ниццу вернусь. Довольна? — В конце концов, он даже не посетил магазины подержанных товаров в этот раз. — Я возмутительно богат и могу себе позволить ездить туда-сюда по Европе, пытаясь найти то, что у меня украли. — Я поверю тебе только в этот раз, детка. Это твоя скидка. И в этот раз зубы Нила остаются на месте. Это хорошо, потому что они пригождаются ему в следующий раз, когда он приезжает в Берлин, стучит пару раз по двери квартиры между особняком и магазином сотовых аксессуаров, а потом оказывается прижат к стене для поцелуя, страсть которого не оценили бы в полной мере самые востребованные оценщики этого мира. Зубы — они царапают, кусают, тянут; Нил не отстает ни на миллисекунду от Эндрю. — Я скучал, — говорит он в крохотную паузу. Эндрю уже наклоняется, чтобы продолжить, но замирает и поднимает взгляд, и в мягкой коридорной темноте его глаза горят расплавленным золотом. — Тихо, — отвечает Эндрю, а затем прижимается с поцелуем снова, чей градус значительно меньше, но отчаяние сохраняется даже в движении языка. У Нила не было секса до этой ночи. — Это секс, — говорит Эндрю, расслабленный и ленный с сигаретой в кровати, на вопросительный излом бровей Нила. — Я думал, секс это только с… ну, проникновением. — Фактически ты в меня проникал. Нил смотрит на его губы, будто все еще влажные от слюны, губы, обхватывающие фильтр, — губы, обхватывавшие член. Он проигрывает в этой словесной дуэли, хотя не ощущает по данному поводу совершенно ничего, уже получивший приз и даже больше несколько минут назад. Хотя называть минет призом слишком грубо, будто Эндрю только трофей на полке побед и достижений. Эндрю никогда не победить, Нил это знает. Он кладет голову ему на плечо и закрывает глаза; тихая берлинская ночь стоит под окнами, не то укрывая, не то подглядывая, а он только сейчас понимает, что даже не снял в этот раз мотель. Нужен ли он? На утро перед завтраком ещё один прокуренный поцелуй и самый восхитительный кофе, разбавленный в этот раз презрительной хмуростью. — Что? — Как ты пьешь эту гадость? — Кофе? — Там нет сливок. — Сливки только портят вкус кофе. Эндрю фыркает и отпивает свою разбавленную молоком, сиропом и сахаром смесь, которую Нил даже под пушечным выстрелом не посмеет назвать чем-то близким к кофе. Конфликт мнений сходит на нет, едва пальцы Эндрю стискивают его подбородок. Чуть позже, полулежа на диване в отходняке от крышесносного минета, он даже не может вспомнить, о чем они говорили, когда Эндрю расслабленно садится рядом, скидывая его ноги с дивана на пол, и открывает его шкатулку приобретений. Нил понимает спустя полминуты, что не дышит все то время, что Эндрю перебирает клипсы, кольца, подвески, даже маленький футляр для спичек, который он осматривает со всех сторон и откладывает в сторону (Нил пытается на этом моменте не выглядеть слишком счастливым, но понимает, что приподнятые уголки губ и раскрытые глаза выдают его с поличным). — Кольца не бери в следующий раз. Отрадно слышать от Эндрю, что он предполагает, будто следующий раз наступит. Хотя в самом деле — Нил неприлично богат и неприлично не занят благодаря отцу, почившему с миром (заслуга ФБР) и отписавшего ему солидное наследство (заслуга матери). Так что он вполне может себе позволить быть личным дилером винтажных украшений для кого-то вроде Эндрю (только для него). — Почему? Эндрю слегка кривит лицо. — На них клейма и пробы сразу видно. Что-то ценное продавцы никогда не отдадут дешево. Бусы не брал? — Он сам видит, что не брал, и разочарованно цокает языком. Нил опускает плечи и откидывается на мягкую, расшитую золотыми нитями подушку. — Боишься? — Боюсь. Эндрю составляет кучки из ценного, не очень ценного и для личного пользования, как понял Нил, первая из которых содержит только пару клипс и брошей, вторая грозится вот-вот свалиться со стола, а третья и вовсе состоит лишь из футляра для спичек. Он вертит его в руках, когда со вздохом откидывается на спинку дивана и поднимает ноги Нила, чтобы положить к себе на колени. Дымный, мягкий Берлин отпускает их через пару дней. На блошином рынке в Феррополисе на месте бывшего карьера Эндрю учит Нила отличать лазурит от лазурина, видеть крашеные бусы и проверять столовое серебро. Его пальцы, несколько часов назад погруженные глубоко внутрь Нила в одном из мотелей, теперь умело расчищают место на столе и перекатывают бусы, ища любые признаки крашенного пластика. И Нил усердно и честно пытается думать о кораллах, но каждый раз возвращается к самому восхитительному и сильному оргазму в своей жизни (не то чтобы у него была большая выборка, однако из всех разов, проведенных с Эндрю, этот можно считать его фаворитом). Эндрю точно знает, что сделал, игривость его взгляда сложно не заметить даже в таком сверкающем чем попало месте: Эндрю ведь не что попало. Он линкор, элегантно рассекающий пространство между столов и коробок, усеявших рынок, точно знающий, что ему нужно и пробивающий к этому дорогу. Он не боится брать товар по высокой цене, точно зная расценки онлайн-магазинов и перекупщиков, да и вряд ли найдется в этом мире что-то, что могло бы его напугать. Но возможно — Нил думает, но не хочет, чтобы это было правдой, — мир просто большой блошиный рынок, на котором можно найти что-то столь незначительное и невозможное, как причину страха Эндрю. В мотеле Нил просит снова: — Оцени брошь, — потому что приходит к одной интересной мысли за весь день совместной с Эндрю охоты. Эндрю коротко вздыхает, открепляет манула от рубашки и вертит пару раз в руках. — Медь. Патины пока нет. Старая, но не винтаж, может, лет пятнадцать. Ручная работа, видно, сделано с душой и для себя. Не более. Нил придвигается на постели ближе. — Разве ты не видишь, как искусно сделаны цветы? Вырезаны? — Хорошая работа, я ведь сказал. — И разве это ничего не значит? Эндрю смотрит прямо в глаза несколько долгих мгновений, будто пытается на самом дне радужки разглядеть, точно ли Нил идиот или только притворяется. — Не значит совершенно ничего. — Пф-ф, вы, коллекционеры, все бездушные и мелочные. — Нил отбирает брошь обратно, с любовью поглаживая манула на ней. — Ему нужно имя. — Что? Черта с два. — Что-то смешное типа Рассела или Лютера. — Только, блять, не это. — Или Кевина. — У броши не должно быть имени. — Ты только посмотри на него, — он специально подводит брошь к самым глазам Эндрю, от чего тот их прикрывает и горестно вздыхает. — У броши, может, и нет, но этот манул заслуживает имени. Я назову его Кевином. — Не могу поверить, что ты назвал брошь Кевином. — Не брошь, а манула. Этой ночью, когда Эндрю его берет на влажных от пота простынях маленького, но уютного мотеля в Феррополисе, Нил впервые ощущает что-то инородное в изученном досконально теле Эндрю: маленькие наросты вдоль позвоночника, на самом деле будто выросшие во что-то позвонки. Глаза его сияют во мраке, как полуденное солнце, навсегда застрявший день в зрачках опасно мерцает, но Нил стонет на члене, глядя в них, и точно знает, что ему бояться нечего. Кофе паршивый. Эндрю с утра в одной футболке, а у Нила так много вопросов и так мало инстинкта самосохранения. Но инстинкты ведь это выдумка, а? Нечто только животное, не присущее людям. Хотя Нилу почему-то кажется, что в этой комнате все-таки есть одно животное. Он не боится, он просто не знает, с чего начать. «Знаешь, вчера, когда ты меня трахал, не сочти за невежество, все было прекрасно, но—» Пока он проводит около получаса в кровати и маленьком кризисе, Эндрю возвращается, чтобы раздвинуть ему ноги и улечься между них головой на живот. Нил перебирает волосы цвета пшеницы, будто это колосья на ветру, и трет кожу головы, и Эндрю почти мурчит, когда он все-таки решается хрипло произнести: — Вчера… я кое-что почувствовал. — Это называется оргазм. Все в порядке, такое бывает, когда тебе хорошо. — Я почувствовал твой позвоночник. Эндрю никак не показывает, что услышал или понял. Он продолжает дышать, молчать и обнимать за бедра, и Нил думает, что явно заслуживает звание самого тупого дурака на свете, когда что-то снова происходит с позвоночником Эндрю. Что-то страшное, но не отталкивающее. Что-то потрясающее. Чуть позже, когда момент пройдет, Нил не будет помнить ничего, кроме пугающих метаморфоз под футболкой, словно землетрясение на спине: тектонические плиты сдвигаются, чтобы образовать нечто новое, что струится вдоль, уходит к копчику и становится на свое место. Он молчит тоже, а затем защитная реакция в виде юмора — всё, что у него остается. — Я шутил, когда говорил, что ты дракон, — и добавляет смешок, чтобы наверняка. Хвост длинный и толстый, и гладкий, и завораживающий. Приковывающий взгляд. Вряд ли найдется в этой жизни что-то более цепляющее, чем хвост Эндрю, думает Нил, а затем переводит взгляд на его лицо и забирает свои слова так быстро, как монеты за подделку, что продавец бы их даже не увидел. Он протягивает пальцы осторожно, не сводя взгляда. Эндрю смотрит, но не с опаской — изучающе, кивает едва заметно. Нил касается мелких чешуек на скуле, утративших сияние в лишенном солнечного света помещении. Без него они выглядят как бесцветные пластины, покрывшие кожу, как застрявшие осколки художественного стекла. Пальцы проводят выше, вдоль висков, к голове, касаются тонких, извилистых рогов, посыпанных золотом словно паталью. Они, вообще-то, достаточно короткие. Он знает, что должен отреагировать смесью ужаса и страха, как обычный человек, но тайны подвала отца навсегда отобрали у него возможность быть нормальным. Он не может не улыбнуться, проводя по шершавой текстуре рогов, не может скрыть восхищения в глазах, когда хвост — гладкий и холодный на ощупь — обвивает запястье. Он целует чешуйчатую скулу и тихо говорит: — Поехали со мной в Ниццу.

· · ─ ·✶· ─ · ·

Правда в том, что кофе в мотеле до того ужасен, что Нил убеждает Эндрю вернуться в Берлин за туркой и кофемолкой, и этого времени хватает солнцу Ниццы, чтобы скользнуть за вершины гор и спрятаться там именно тогда, когда они приезжают. Эндрю не выглядит раздосадованным или огорченным: действительно, ведь это был не его план — приехать к солнцу, чтобы иметь возможность разглядеть, как чешуйки на скулах переливаются мягким светом. Нил ощущал себя гением, планируя поездку, а сейчас, стирая с щеки первую слезу с неба, вновь мнит себя дураком. — Пойдем на блошку завтра, — решает за них Эндрю. По окну мотельного номера капли стекают медленно, дождь неторопливый, не собирающийся заканчиваться. Нил мрачно проводит по ним взглядом, следя сначала за одной, затем за второй, за третьей. Каждая из них прокладывает путь вниз, оставляя после себя капли ещё меньше — теряя что-то от себя, жертвуя частью, чтобы достичь цели. У Нила тоже есть цель. Сколькими частями себя он должен пожертвовать ради нее? Как долго он будет оставлять после себя мелкие капли в каждом из городов, в которых останавливается? Дождь монотонный, убаюкивающий. Но Нил не хочет оглядываться назад. Он пожертвовал солнцем Ниццы, когда решил, что кофе достойно всяких жертв. И Эндрю помогает не жалеть об этом решении, протягивая кружку. На следующий день дождь не прекращается, отбивая замысловатый ритм о керамику и фарфор. Эндрю покупает тарелки с расписанными сюжетами эпохи Ренессанса, статуэтки зяблика и зимородка, бусы из коралла, янтаря и малахита, осматривая их на покраску со всех сторон, какое-то пафосное колье, которое сияло бы в ниццевском солнце, как сияла бы чешуя Эндрю, но планы жизни не всегда совпадают с планами Нила. Нил подкладывает ему иногда что-то под руку, что на его непрофессиональный взгляд кажется хорошим и ценным. Эндрю рассматривает внимательно, чтобы после молча отложить, но зачастую лишь кидает быстро не впечатленный взгляд и только. Нил говорит сам себе, что это его не трогает, и это правда. Эндрю трогает его за руку и разворачивает к себе для небрежного поцелуя в уголок губ. Под неустающими каплями они не должны выдержать долго, но дождь теплый и целует их кожу. Губы Эндрю на вкус как дождевая вода или наоборот, пока они стоят на почти пустой площади среди закрывающихся прилавков, сливаясь в единое целое. Небо разлито по асфальту, и Нил ступает по нему ногами, ведомый драконом, ощущая себя клишированно на седьмом небе от счастья. Даже солнца не нужно для этого. Погода проясняется к вечеру следующего дня, но это не имеет значения, когда у Нила уже есть план. Ницца может катиться ко всем чертям со своим солнцем в качестве помощника торговцев, в лучах которого любая безделушка будет казаться золотом самой высокой пробы. Он хочет показать Эндрю каждый уголок, в котором побывал — никогда до этого прежде не знавший причины возвращаться, обретший ее в человеке (существе; драконе). Это его способ рассказать о себе: провести Эндрю по дороге назад, откатывая время, собирая капли самого себя обратно в то единое и целостное, чем он был раньше. Это страшно — собраться вновь в себя, быть им, стать им; но в глазах цвета солнца никогда не было страха, и Нил забыл тоже о том, что это значит. Они прилетают в Брюссель и Прагу, не посещая ни одной достопримечательности, кроме блошиных рынков. Они забирают с собой сталь и железо, дерево и янтарь, лазурит и агат, пластик и стекло. Глаза Эндрю хищно горят при покупке чего-то ценного, по-драконьи, будто он уже точно знает, где расположит панно с сюжетом о нити Ариадны, а где — статуэтку дельфина из муранского стекла, что пойдет на перепродажу, а что — в его собственную пещеру сокровищ. Это пещера сокровищ, понимает Нил, не сводя глаз с поблескивающих в солнце Флоренции чешуек (они действительно отливают разными цветами, как художественное стекло). Нил не знал, добыча он или одно из винтажных приобретений: красивым его не назовешь, но прошедшим проверку временем так точно. Хвост Эндрю в моменты, когда они остаются не только одни, но будто отрезанными от остального мира, показывается и обвивает конечности: нежно, осторожно. Показывает ли это значимость Нила в его глазах, он не знает. Элисон пишет, когда они берут билеты в Будапешт. Эндрю подпирает подбородком его плечо, заменяя Нилу кресло. — Кто такая Элисон? — Она нашла меня, как я нашел тебя. Эндрю слишком громко для себя фыркает и тут же прячет лицо в изгибе шеи. — Кто ещё кого нашел, — бубнит он. Нил не знает, какая мысль ему нравится больше: что он сокровище, попавшее в лапы жадного до золота дракона, или что Эндрю сокровище сам, не признающий этого даже под градом стрел, забывший о своих красоте и величии в пещере страха и одиночества. Быть может, они нашли друг друга, как разлученная из одного комплекта пара. Что Нил знает точно — он больше никогда не сможет быть собой без Эндрю. И эта мысль сильнее прочих. Хвост скользит медленно по ноге, подбираясь к кромке шорт, слишком коротких, думает сейчас Нил, следя за движением, как мышь, захваченная змеей. Удавы должны делать что-то похожее с жертвой. Он сглатывает, когда ощущения на внутренней стороне бедра становятся слишком интенсивными, проникая под кожу и мясо, в саму кость, раскалывая его на составляющие, как конструктор. Это не первый раз, когда он задумывается о хвосте Эндрю; вряд ли последний. В Будапеште он устает от погони то ли за прошлым, то ли за настоящим. — От кого ты бежишь? — останавливает его Эндрю за руку. — Я не бегу. — Я собираю себя, хочет сказать он, но под силой позолоченного взгляда теряется и становится будто меньше. Эндрю больше не задает вопросов, но на блошином рынке покупает лишь венгерскую керамику. А затем они возвращаются в Берлин. Нил находит себя на коленях у дивана в разгаре своего первого в жизни минета, находит в убранстве кухни, совершенно не сочетающемся между собой, в сплетении конечностей прохладными ночами, когда Эндрю заменяет собой обогреватель благодаря драконьему теплу, а хвост ласково гладит его бедра не то в попытке убаюкать, не то возбудить. Он находит себя в бытовых мелочах в квартире, напоминающей пещеру сокровищ, находит по осколкам утро перед рабочей сменой на блошке, находит свой собственный рецепт кофе и терроризирует его Эндрю каждый день. Они шутливо ссорятся по поводу предпочитаемой крепости напитков, а затем страстно мирятся на диване, купленном в подержанном магазине, на котором, возможно, происходили исторические события несколько лет кряду, но секс с Эндрю — тоже своего рода историческое событие. И он точно не думает о хвосте Эндрю каждый день, нет. Он думает о том, какое влияние оказывает на устоявшийся порядок, перебирая в шкатулке (той самой шкатулке, которую он купил в Ницце и которая осталась с ними) все те выбранные им вещи, которые Эндрю решил оставить себе. Не кухонную утварь или столовые приборы, не вещи бытовой принадлежности, красиво обрамляющие жизнь. Украшения. То, что Нил предложил, а он принял. Эндрю выходит из душа, объятый мягким облаком пара, и выглядит в точности как монстр, выглядывающий на деревенских зевак из тумана. У него переливается чешуя на скулах и ребрах розовато-желтым в приглушенном свете комнатного светильника, маленькие и узкие рога запутываются в мокрой пшенице волос, а хвост обвивает ногу (он выглядит ещё более тяжелым после душа со стекающими на пол каплями воды). Нил ощущает себя ничтожно незначительным на простынях цвета слоновой кости или цвета жемчуга, или цвета какой-нибудь ванили; честно, цвет простыней не имеет значения в отличие от цвета горящих глаз Эндрю. Он шумно дышит, подбираясь к кровати, как хищник, притащивший в логово жертву и наконец обративший на нее внимание после тщательного вылизывания. Он так часто стал сбрасывать человеческую шкуру, предпочитая драконью, и Нил никак не может набраться смелости спросить: ему так легче физически или все-таки душевно? Хвост скользит под футболку, вымытый, мокрый, и Нил дрожит от самой мысли, стыдясь даже дать ей название. Эндрю смотрит не отрываясь, влажные волосы зачесаны назад, пряди спутались у основания рогов, но он выглядит таинственно притягательным и притягивает Нила к себе ближе. — Что у тебя? — Ты хранишь их, — сухо произносит Нил, вспоминая только сейчас, что держал что-то в руках. Шкатулка сама по себе значит многое, а её содержимое — ещё больше. Все то самое ценное, что Нил собрал по закоулкам Европы в подношение своему дракону: кусочки розового кварца, тонкое ожерелье с покрытием аврора бореалис, красивая зеленая чехословацкая брошь шестидесятых годов. Он прижимает ее к себе так, будто боится расстаться с собственной значимостью или будто только оно и определяет эту самую его значимость. Эндрю аккуратно вытаскивает пару тех самых клипс с красными камнями и надевает на Нила. — Что ты делаешь? — Подчеркиваю. Он целует уголок губ, переносицу, правое веко, пока хвост плавно скользит ниже к внутренней части бедра, разламывая Нила на крупицы света и сути. Только после еще нескольких мягких, но уверенных поцелуев он ложится на спину, увлекая на себя Нила. — Чего ты хочешь? — Ты собирал себя по Европе. — Шепот между их губами эфемерный. — Так отдай же мне сейчас. Нил обхватывает острые блестящие скулы ладонями и целует, целует, целует, выпивая без остатка драконьи смелость и жадность. Он трет выступающую тазовую кость, скользит руками по нежным чешуйкам на ребрах, каждый выдох впитывая и кожей, и губами. Каждое вырванное из-за зубов междометие он забирает себе, вкладывает в себя — наполняя, дополняя, увеличивая. Ноги Эндрю обхватывают торс, хвост — бедра. Пальцы внутри и снаружи, царапают и гладят, ласкают и давят. Нил задыхается, задыхается. Он теряет и приобретает. Он входит в Эндрю, замирает, но хвост скользит по ягодицам, дразнит, пальцы Эндрю оглаживают и входят тоже. И Нила становится много и мало одновременно. Двигаться легко: при толчке вперед он вбивается глубже в податливое тепло, вырывая мягкое «ох» с опухших от поцелуев губ, при толчке назад — насаживается на пальцы. Он качается на успокаивающих волнах удовольствия, тонет в помутневшей желтизне радужки за прикрытыми веками. Оно распространяется по всему телу через кровеносные сосуды, через поры, и оседает внутри живота. Много. Много. Пальцы внутри и снаружи. И Нил завыл бы от ощущений, но Эндрю тихо стонет вокруг него, впитывая все, что ему полагается по праву. То ли забирает, то ли отдает — нет, принимает. Как дань, как подарок, как подношение. Нил подносит себя ему: сдирает кожу, стягивает мышцы с костей, кости складывает к ногам тоже — он весь и заложник, и добыча, и покоренный, и сдавшийся сам, взятый в плен вплетенного в пряди солнца и тесного жара. Он откидывается назад бедрами, что-то не похожее на пальцы и точно не похожее на член Эндрю скользит в него, и он дрожит, дрожит и больше не может. Хвост большой, теплый, и его много. Он не закончится костяшкой или мошонкой, он будет продолжаться и продолжаться, и на мгновение Нилу становится страшно, когда при толчке назад он плавно растягивается вокруг толщины, но руки Эндрю проводят по груди, соскам, обнажая электризующееся наслаждение, и Нил снова пропадает. Он окружен Эндрю внутри и снаружи и чувствует себя как никогда счастливым, покачиваясь вперед-назад, вперед и назад. Ноги, хвост, руки; рога мерно бьются о дощатое изголовье кровати, дыхание делится на два, воздух делится на ноль. Нил подгибает одну ногу Эндрю, закидывая себе на плечо, и под этим углом Эндрю уже стонет не хрипло и едва слышно, а влажно и громко, ногтями хватаясь за плечи и шею. Они мокрые и блестящие. Кончик хвоста давит изнутри куда нужно, член Нила вбивается куда нужно в неторопливом, спокойном темпе, наполняя Эндрю удовольствием толчок за толчком. Нил чувствует себя полным и ничтожным. Он приближается и отдаляется, приближается вновь, чтобы приникнуть к губам в долгожданном за это краткое мгновенье поцелуе. — Ты должен знать.. — шепчет он, ощущая, как гладкая плоть внутри него скользит внутрь, глубже, ощущая, что он не выдержит, если Эндрю даст ему больше. — Я собрал себя… по частицам… Капля за каплей собирался Нил из осколков прошлого и настоящего, скатываясь по художественному стеклу, обращая время вспять. Капля за каплей он собирался заново, чтобы преподнести Эндрю то, что он заслуживает — чтобы Эндрю позволил дать и принял. — Я собрал себя для тебя. Нога сжимает сильнее, рука стискивает пряди волос, ошибочно прижимая губы Нила к подбородку, пальцы проезжаются по клипсам, сбрасывая их на простыни, и сам Эндрю сжимается вокруг Нила, и хвост пульсирует тоже, будто становясь больше. И весь Эндрю вибрирует в потрясающем его наслаждении. — Я знаю, — шепчет Эндрю и отдает, отдает, отдает в обмен за нежность, смелость и искренность. Нил вновь собирает кости, мясо и кожу, становясь одновременно той прежней версией себя и кем-то совершенно новым.

· · ─ ·✶· ─ · ·

За стеклами солнцезащитных очков трудно углядеть, на что нацелен взгляд Эндрю, но Нил знает его избирательность в вопросе винтажа и антиквариата. — Сними ее, — говорит Эндрю перед выходом, опять же скрывая глаза за очками, но Нил знает, о чем он говорит. О ком. — Кевин идет с нами. Эндрю фыркает, но больше не предпринимает попыток разлучить их, предпочитая иногда делать вид, что не знаком с Нилом, чем тратить энергию на бессмысленные споры. Кевин красиво переливается в приветливом берлинском солнце, слишком молодой для винтажа, но уже наживший себе возрастные отметины в виде мелких царапин и потертостей. Нил пытается не проводить параллель, отрезая эту нить тут же, как только она приходит ему в голову, потому что картинка его, разлегшегося на выставочном столе как что-то винтажное, иначе не может покинуть его мысли. Как и картинка Эндрю, выбирающего его и только его в сумбуре переплетенных между собой драгоценностей, приковывающих взгляд всех, кроме Эндрю (потому что он смотрел бы только на Нила). Нил честно не собирался изначально и вправду охотиться, а уж тем более мешать, но только один взгляд на эту брошь ясно давал понять: они сделаны в одном комплекте. — Смотри. Он помнит: «Медь без патины. Старая, но не винтаж. Ручная работа, сделанная с душой». Он видит, как эти слова отражаются в осколках золота его зрачков даже за стеклами. Эндрю берет медного дракона в руки и вертит в руках так, будто действительно оценивает его стоимость. — Мы должны взять его. — Нет, не должны. — Они предназначены друг для друга, ты не можешь их разлучить. Эндрю упирается ещё пару мгновений только для вида, а затем подзывает к себе продавца. Нил чувствует себя сводником, прицепляя дракона, украшенного цветами, к мятой рубашке Эндрю. Он маленький, с детально вырезанными крыльями и очень короткими рогами. Есть ли крылья у Эндрю — должно быть, загадка, которая навсегда и останется таковой, потому что у Нила совершенно нет мотивов спрашивать его об этом. Эндрю снимает очки, недовольно щурится и клюет его в уголок губ, а затем скользит языком между, углубляя поцелуй прямо посреди блошиного рынка. — Он слишком тебя возбудил, — смеется Нил. — Ой ли? Кинк на драконов тут только у тебя. — И глаза его опасно светятся, но Нилу не страшно возвращаться в пещеру сокровищ. — Пойдем домой. — Я думал, ты ещё не все посмотрел. — Я думал, ты бы хотел сегодня оседлать дракона? Нил прекрасно понимает, что подобная игривость присуща Эндрю слишком редко, чтобы разбрасываться ей попусту, но, несмотря на перспективу позы наездника, что-то заставляет его остаться, притягивает к земле. Пока Эндрю увлекают вазы, расписанные золотом, он проходится вдоль витрин с украшениями, разбросанными за стеклом, и только спустя двадцать минут бесцельных, но отчего-то тщательных поисков просит продавца показать подвеску ближе. Это кулон с секретом, полностью посеребренный и с камнем посередине, фиолетово-пурпурным. Когда он открывает его, клочок волос падает ему на ладонь, а Эндрю подходит сзади, кладя подбородок на плечо. — Это драконово стекло. — Что? — В самой середине. Редкая вещь. Что это? Нил сжимает пучок светлых волос, и что-то истерично бьется в его груди, когда он пытается найти потерянные в ворохе драгоценностей слова. Это то, что отняли у меня, то, что украли. Что отец приказал спрятать на самом видном месте, так, чтобы невозможно было найти, ведомый исключительно местью за предательство Нила. Скрыл под маской невзрачности самое важное и самое ценное, что было у него до Эндрю — что осталось у него от матери. — То, что я искал, — говорит он и оборачивается для поцелуя, звучащего на губах как сбывшаяся мечта и как обещание всегда быть найденным.