Sheet music on canvas

Воздух дрожал над асфальтом парковки у старого универмага, и даже сосны на холмах казались выцветшими, словно их выстирали в слишком горячей воде. Уилл сидел на деревянном пирсе, который давно уже никто не чинил, и водил углём по шершавому листу ватмана. Он пытался поймать отражение облаков в тёмной глади озера, но облака плыли слишком быстро, а пальцы отказывались слушаться — они дрожали от кофе, который он выпил утром, и оттого, что он не спал уже вторую ночь. На нём была старая рубашка в синюю клетку, которую мама купила на распродаже, и джинсы с разодранной коленкой — не модно, а просто потому, что ткань истёрлась оттого, что он всё время сидел на корточках. Рядом с ним стоял потрёпанный деревянный ящик, где в беспорядке лежали тюбики с охрой, умброй и кобальтом. Он уже почти закончил набросок, когда с дороги, что вела к пляжу, донёсся звук — резкий, грязный, почти агрессивный. Уилл поднял голову. Там, у бетонного съезда, стоял парень в чёрной косухе. На плече у него висела красная электрогитара — стратокастер, судя по форме, но Уилл не разбирался в этом. Солнце било прямо в спину незнакомца, так что лица было не разглядеть, только силуэт — острые плечи, длинные пальцы, сжимающие гриф, и тень от волос, падающая на глаза. Парень ударил по струнам. Это не была мелодия. Это был звук, похожий на то, как если бы кто-то разбил стекло, а потом склеил его обратно кривыми осколками. Уилл замер. Он не понимал музыку, но этот звук задел что-то внутри — где-то под рёбрами, там, где обычно сидела тоска по отцу, который ушёл, когда Уиллу было десять. Незнакомец засмеялся. Громко. Хрипло. Потом крикнул кому-то за спину: «Да пошло оно всё, я переделаю этот рифф, он говно!» — и ударил ладонью по корпусу гитары, заставив струны жалобно звякнуть. Уилл невольно улыбнулся. Ему показалось, что этот парень — как гром среди ясного неба. Слишком яркий, слишком громкий, слишком живой. Он не знал тогда, что этот звук будет сниться ему каждую ночь.

***

Утро следующего дня началось с того, что Уилл проснулся в шесть, хотя будильник стоял на семь. Его комната пахла маслом, скипидаром и сухими травами, которые мама вешала над батареей. На стенах висели его старые работы — леса, превращённые в лабиринты, небо, разрезанное на геометрические фигуры, портрет мамы, который он рисовал, когда ей было сорок. Тогда она ещё улыбалась по-настоящему. Он сел на кровати, потёр глаза. За окном уже вовсю шумели птицы, и соседский пёс Барни лаял на почтальона. Уилл прошёл на кухню, где на плите стояла кастрюля с остывшей овсянкой — мама ушла на работу рано, она работала в художественном магазине в центре. Он налил себе кофе, добавил слишком много сахара и сел за стол, разглядывая вчерашний набросок. Облака у него вышли неважно. Слишком твёрдые, слишком пластмассовые. Он скомкал лист и отправил его в мусорное ведро, где уже лежало три таких же неудачных. После завтрака он собрал рюкзак: новый альбом для акварели, любимая кисть №6, которую он купил в прошлом месяце за восемнадцать долларов (и до сих пор чувствовал себя виноватым), и пачка крекеров на всякий случай. Он вышел из дома, запер дверь на ключ, который всегда перекручивал дважды, потому что боялся, что кто-то влезет и украдёт его эскизы. Городок уже просыпался. На углу у «Старого дуба» сидели двое стариков и пили лимонад. Миссис Хендерсон выгуливала своего мопса. Где-то за домами слышался звон колоколов — церковь святого Патрика начинала службу. Уилл шёл медленно, задерживаясь у каждой витрины. В книжном на полке лежал новый альбом по анатомии. Он прижался носом к стеклу, разглядывая обложку — на ней был набросок кисти руки, с мышцами и сухожилиями. Красиво. Но дорого. Тридцать пять долларов. Он вздохнул и пошёл дальше. Когда он проходил мимо гаража, который местные называли «Музыкальной раковиной», он услышал тот же самый звук. Грязный, рваный, но уже чуть более стройный. Кто-то играл гамму, но делал это зло, с нажимом, будто хотел продавить струны до самого грифа. Уилл остановился. Гараж был открыт, и изнутри доносился запах пота, пива и старого дерева. Он заглянул внутрь. Там было трое парней. За барабанной установкой сидел высокий темнокожий парень с банданой на лбу — он выбивал ритм, чуть сбиваясь на каждом третьем ударе. С бас-гитарой стоял парень в клетчатой рубашке с закатанными рукавами — его пальцы бегали по грифу быстро, но без души. А тот, вчерашний, в чёрной футболке с оторванным рукавом, стоял к Уиллу спиной. — Стоп! — крикнул он. — Лукас, ты опять торопишься. Ты не на скачках. Ты должен чувствовать этот переход. Вот так. Он сыграл короткую фразу, на этот раз чисто, почти нежно. И засмеялся. Тот же хриплый смех. Уилл хотел уйти, но его рюкзак задел стену, и из кармана выпал уголь. Он звякнул о бетонный пол. Парень с гитарой обернулся. Это был он. Тот самый. Но теперь Уилл видел его лицо — острые скулы, тёмные глаза, в которых горел какой-то дикий, почти опасный огонь, и рот, чуть кривой, будто он постоянно сдерживал усмешку. На правой скуле была тонкая полоска от старого шрама. — О, художник, — сказал парень, и в голосе его не было насмешки, а скорее странное узнавание. — Ты тот, что рисовал облака вчера у озера. Я тебя запомнил. Ты слишком сосредоточенно на них смотрел. — Я… — Уилл попытался что-то сказать, но голос сел. Он кашлянул. — Я просто набросок делал. — Набросок? — парень повесил гитару на плечо и подошёл ближе. От него пахло потом, табаком и чем-то сладким, как карамель. — А покажешь? — Он не готов. — Тем лучше. Я люблю смотреть на недоделанное. В этом есть честность. Уилл не знал, почему он достал альбом. Наверное, потому что в голосе этого парня была такая сила, что отказаться было невозможно. Он открыл на вчерашней странице — той, где были облака, которые он так и не дописал. Парень наклонился. Его волосы — длинные, чёрные, с выцветшими прядями на концах — упали на глаза, и он откинул их движением головы, по-звериному плавным. Он смотрел на рисунок очень долго. Потом сказал: — Они не такие. Облака. Ты их сделал слишком мягкими. Там, на самом деле, есть тени. Фиолетовые. Я вчера видел. Уилл почувствовал, как его щёки вспыхивают. — Ты разбираешься в облаках? — спросил он с вызовом, которого сам от себя не ожидал. Парень ухмыльнулся. — Я разбираюсь во всём, что связано с воздухом. Я же музыкант. Мы чувствуем пространство. — Он протянул руку. — Майк. Майк Уилер. Уилл пожал его ладонь. Пальцы у Майка были сухими, тёплыми, с мозолями на подушечках. — Уилл. Байерс. — Уилл Байерс, — повторил Майк, и его имя прозвучало, как аккорд. — Хорошо. Теперь ты будешь ходить на наши репетиции. Я хочу, чтобы ты рисовал звук. — Я не умею рисовать звук. — Научишься. — Майк уже повернулся к своим друзьям, махнул рукой. — Пацаны, это Уилл. Он наш официальный художник. Лукас и парень с басом переглянулись, но промолчали. Уилл стоял в проёме гаража, сжимая рюкзак, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, похожее на те полоски фиолетового, о которых говорил Майк.

***

Прошла неделя. Уилл приходил в гараж каждый день, садился в углу на ящик из-под инструментов и рисовал. Сначала он стеснялся, делал беглые наброски, но потом понял, что никто на него не смотрит. Майк носился по комнате с гитарой, иногда прыгал на старый диван, иногда бил ногой по стулу, иногда просто лежал на полу и смотрел в потолок, перебирая струны в случайном порядке. И Уилл заметил, что, когда Майк играет быстро и агрессивно, в комнате появляется ощущение оранжевого — цвета ржавчины и заката. А когда он переходит на медленные баллады, пространство становится синим, глубоким, почти чёрным на краях. Он попробовал передать это акварелью. Получилось размыто, но Майк однажды взял рисунок в руки, посмотрел и сказал: — Ого. Ты слышал ту ноту. Вот здесь. – он показал на пятно ультрамарина. — Я взял ми-бемоль. И я думал, что никто не заметит. — Я не заметил, – честно сказал Уилл. – Я просто рисовал то, что чувствовал. Майк долго смотрел на него. Потом хлопнул по плечу, слишком сильно, почти больно. — Ты классный, Байерс. Ты реально классный. С этого дня они начали разговаривать. Сначала о музыке и красках, потом о школе, о фильмах, о том, что они смотрели, о том, как в детстве Майк хотел стать астронавтом, а Уилл — вулканологом. — Серьёзно? Вулканологом? – смеялся Майк. – Ты хотел смотреть на огонь? — Я хотел смотреть, как земля меняется, – ответил Уилл. – Мне кажется, в этом что-то есть. Когда что-то разрушается, чтобы создать новое. Майк замолчал. Его глаза потемнели. — Ты странный, – сказал он.

***

К середине августа жара стала невыносимой. Уилл просыпался в пять утра, потому что в комнате было душно, и шёл на озеро, чтобы успеть поймать утренний свет. Он теперь брал с собой не только этюдник, но и маленький плеер, куда закачал несколько треков, которые Майк дал ему на флешке. Там был рок, панк, что-то совсем шумное, но Уилл слушал это и представлял, как Майк дергает струны. Однажды утром он сидел на том же пирсе, рисовал камыши, когда услышал шаги. Он обернулся. Майк шёл по песку босиком, в одних шортах и рваной майке. Его волосы были мокрыми — видимо, он только что купался. — Не спится? – спросил Майк. — Я всегда рано встаю. Майк сел рядом, слишком близко. Уилл почувствовал запах воды. — Покажи, что рисуешь. Уилл протянул ему альбом. Майк перелистнул несколько страниц, потом остановился на рисунке, который Уилл сделал тайком — портрет Майка. Он сидел за гитарой, закрыв глаза, и в этом было что-то беззащитное, почти детское. — Это я? – Майк поднял брови. — Просто набросок. Я не думал, что ты увидишь. — Нет, ничего. – Майк провёл пальцем по контуру губ. – Ты сделал меня красивее, чем я есть. — Ты и так красивый, – вырвалось у Уилла. Он тут же покраснел, уставился в свои колени. Майк не ответил. Потом очень тихо сказал: — Уилл. Посмотри на меня. Уилл поднял голову. Майк смотрел на него как-то странно — не дерзко, не вызывающе, а как будто впервые видел. Он придвинулся, и Уилл почувствовал его дыхание на своей щеке. Майк поцеловал его в висок. Быстро. Почти мимолётно. — Спасибо, – сказал он. – За то, что ты есть. И ушёл обратно к воде, оставив Уилла сидеть с бешено колотящимся сердцем.

***

После этого они не разговаривали о поцелуе три дня. Майк вёл себя на репетициях так же громко, так же агрессивно, но иногда Уилл ловил его взгляд — тёплый, вопросительный, словно Майк спрашивал: «Ты в порядке? Ты не злишься?». Уилл не злился. Он был напуган. И счастлив. И растерян одновременно. В пятницу вечером они остались в гараже вдвоём — Лукас уехал к бабушке, а Дастин подхватил простуду и сидел дома. Майк играл что-то очень медленное, почти грустное. Уилл сидел на полу, прислонившись к стене, и делал наброски старого комода, который стоял в углу. — Это называется «Одинокая звезда», – сказал Майк. – Я написал её, когда мне было пятнадцать. — О чём она? — О том, что иногда хочется исчезнуть. Быть звездой, на которую никто не смотрит. Уилл отложил карандаш. — Я тебя понимаю. — Правда? — Я тоже часто хочу быть невидимым. Особенно когда рисую. Мне кажется, когда люди смотрят на мои работы, они видят меня насквозь. Это страшно. Майк положил гитару на пол и пересел к Уиллу. Он взял его руки в свои — грубые, в мозолях, и провёл большим пальцем по запястью. — Я хочу видеть тебя насквозь, – сказал он. – Все краски. Все тени. Уилл почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Майк… — Я не знаю, что это. Но я думаю о тебе всё время. Когда я играю, я играю для тебя. Когда я сплю, мне снится твой запах — масло и что-то сладкое. Ты — как музыка, которую я никак не могу записать. Он поцеловал Уилла. Теперь не в висок, а в губы — сначала неуверенно, легко, как будто пробуя на вкус. Уилл ответил. Его пальцы сжали рубашку Майка, и он почувствовал, как под тканью бьётся сердце — так же часто, как его собственное. Поцелуй длился долго. Майк отстранился первым, провёл рукой по волосам Уилла и усмехнулся: — Твои губы. Как будто я попробовал клубнику. Ты ел что-то сладкое? — Я пил лимонад, – прошептал Уилл. — Я запомню этот вкус. – Майк поцеловал его в нос, в уголок губ, в подбородок. – Ты не против, если я буду целовать тебя везде? Уилл засмеялся — нервно, счастливо. — Я думаю, я не против.

***

Сентябрь. Начался учебный год. Они учились в разных классах, но встречались после уроков. Майк больше не казался Уиллу громким и дерзким — теперь он знал, что за этим стоит. Он видел, как Майк переживает перед каждым выступлением, как он заламывает пальцы, как он молчит, когда что-то идёт не так. Они проводили время у Майка дома — его родители часто были на работе, и дом пустовал. Это был старый двухэтажный дом с деревянной верандой, где Майк любил сидеть на подоконнике с гитарой. Уилл приносил акварель, и они рисовали вместе — Майк делал странные абстракции, которые больше походили на ноты, чем на картины. Однажды в субботу вечером они сидели в комнате Майка. За окном моросил дождь, и свет уличного фонаря струился жёлтыми полосами по полу. Майк играл что-то очень тихое, Уилл лежал на его кровати и смотрел на потолок. — Майк, – сказал он. — Мм? — Что мы делаем? Майк замолчал. Потом положил гитару на пол и повернулся к нему. — Что ты имеешь в виду? — Мы целовались. Много раз. Мы спим в одной кровати. Ты называешь меня красивым. – Уилл сел, обхватив колени. – Но ты не говорил, что я тебе нравлюсь. По-настоящему. Майк подошёл к нему, опустился на колени перед кроватью, и взял лицо Уилла в ладони. — Уилл. Я не говорю, потому что боюсь. Я никогда никого не любил. Я не знаю, как это делать. – Его голос дрожал. – Но я знаю, что когда ты уходишь домой, я перестаю дышать. Я знаю, что я пишу песни, которые никто не услышит, кроме тебя. Я знаю, что твои глаза — цвета того самого ультрамарина, про который ты рассказывал. Он поцеловал его. Медленно, глубоко. — Я люблю тебя, – выдохнул он в губы. – Я люблю тебя, Уилл. Прости, что не мог сказать раньше. Уилл почувствовал, как слёзы текут по щекам. Он обнял Майка, вцепившись в его плечи, как в спасательный круг. — Я тоже. Я тоже тебя люблю.

***

Прошёл месяц. Они были вместе, но что-то менялось. Поцелуи стали дольше, прикосновения — смелее. Майк клал руку на поясницу Уилла, когда они шли по улице, и Уилл чувствовал это тепло через тонкую ткань рубашки. Они не говорили о сексе, но напряжение росло — как струна, которую натягивают всё сильнее. Однажды в пятницу, когда родители Майка уехали на выходные, они остались одни в доме. Вечером они смотрели фильм, но никто из них не видел ни кадра. Майк гладил плечо Уилла, Уилл положил голову ему на грудь и слушал, как бьётся его сердце. — Уилл, – сказал Майк. Голос у него был хриплым, севшим. – Можно я скажу тебе что-то? — Да. — Я хочу тебя. По-настоящему. Я хочу быть с тобой так, как бывает только у взрослых. Я не тороплю тебя, я не давлю. Но я хочу, чтобы ты знал. Уилл поднял голову. Его щёки горели, но внутри всё вдруг успокоилось. — Я тоже этого хочу. Я не знаю, как, но я хочу. Я доверяю тебе. Майк поцеловал его в лоб, потом в кончик носа, потом в уголок губ. И начал медленно расстёгивать пуговицы рубашки Уилла — одну за другой, очень аккуратно, как будто боялся испортить что-то бесценное. Он целовал каждую открывшуюся косточку ключицы, каждый шрам на груди, каждый позвонок, когда Уилл повернулся к нему спиной. Уилл дрожал, но не от холода — от того, что его касались так бережно, так трепетно. — Скажи, если будет больно, – прошептал Майк. – Или страшно. Или неприятно. Обещай. — Обещаю. Майк опустился на колени перед кроватью, где сидел Уилл. Свет торшера падал на его плечи, делая кожу золотистой. Он снял с себя футболку — Уилл видел татуировку на его ребрах, маленькую восьмую ноту, выведенную тонкими линиями. Он провёл пальцами по рисунку, чувствуя, как под ними вздымается грудь Майка. — Твоя татуировка, – прошептал Уилл. — Она дрожит. — Это ты. Ты заставляешь меня дрожать, — ответил Майк, и его голос сломался на последнем слоге. Он осторожно снял с Уилла рубашку, которая уже болталась на плечах, и отбросил её на пол. Уилл прикрыл глаза, когда пальцы Майка прошли по его животу — медленно, как по струнам. Майк наклонился и поцеловал его в центр груди, туда, где сердце билось быстро-быстро. — Твоя кожа пахнет красками, — сказал Майк. — Мне кажется, я буду чувствовать этот запах всегда. — Я не… — начал Уилл, но Майк перебил его поцелуем — глубоким, влажным, не терпящий возражений. Уилл запустил пальцы в его волосы, чёрные, чуть влажные от пота, и потянул их на себя, заставляя запрокинуть голову. Майк застонал — тихо, сдавленно. — Ты даже не знаешь, что делаешь со мной, — прохрипел он. — Твои руки. Когда ты рисуешь, я смотрю на них и хочу, чтобы они рисовали меня. — Я хочу рисовать тебя, — прошептал Уилл. — Всего. Майк улыбнулся — той нежной, почти застенчивой улыбкой, которую он показывал только ему. Он взял руку Уилла, переплёл их пальцы и положил на свои губы, целуя костяшки. Потом он помог Уиллу лечь на спину — на мягкое одеяло, которое пахло лавандой, и навис над ним, опираясь на локти. Он смотрел в глаза Уилла долго, покачиваясь, как на волнах. — Ты красивее любого неба, — сказал он. — Любого заката. — Просто поцелуй меня, — попросил Уилл. И Майк поцеловал. Долго, глубоко, не торопясь. Одной рукой он гладил его по бедру, по животу, по рёбрам, изучая каждый изгиб. Уилл выгнулся ему навстречу, когда ладонь скользнула по пояснице. Он почувствовал, как его кожа горит в тех местах, которых касался Майк — как от краски, оставленной на холсте. Майк спустился поцелуями вниз — по шее, по груди, по животу, оставляя влажные дорожки. Уилл закусил губу, чтобы не застонать слишком громко, но Майк остановился и поднял голову. — Не сдерживайся. Я хочу тебя слышать. Я хочу знать, что ты чувствуешь. Майк опустился ниже. Он был настолько аккуратным, насколько мог — постоянно спрашивал: «Так хорошо?», «Не больно?», «Мне остановиться?», и Уилл качал головой, сжимая его плечи. Уилл чувствовал каждое прикосновение как вспышку света, как ноту, которую он мог бы нарисовать, если бы умел. Он вцепился в спину Майка, оставляя красные полосы. Кульминация наступила не быстро. Они плавно двигались навстречу друг другу, и Уилл понял, что это больше похоже на танец — медленный, доверительный, где каждый ведёт и каждый следует. Майк шептал ему на ухо бессвязные слова: «Мой», «Самый красивый», «Люблю», а Уилл отвечал ему поцелуями в плечо, в ключицу, в уголок рта. Когда всё закончилось, они лежали в темноте, запыхавшиеся и мокрые от пота. Уилл положил голову на грудь Майка и слушал, как его сердце постепенно замедляется, как дыхание становится ровнее. Майк гладил его по спине — медленно, почти по-сонному. — Теперь ты мой холст, — прошептал Уилл, и Майк тихо засмеялся тем самым хриплым смехом. — А ты — моя нота, — ответил он. — Та, которая никогда не прозвучит фальшиво. Они уснули в обнимку — Уилл, свернувшись калачиком у плеча Майка, и Майк, обнимающий его так, будто боялся, что он исчезнет. За окном шумел дождь. Где-то вдалеке гудел грузовик. А в комнате пахло любовью — той, которую можно нарисовать, и той, которую можно сыграть.

***

Осень сменилась зимой. Они стояли на вокзале — Уилл уезжал в Чикаго на месячную художественную практику. Майк держал его за руку и не отпускал. — Я напишу тебе песню, — сказал он. – Про то, как я скучаю. — А я нарисую тебе всё, что увижу, — ответил Уилл. Поезд подал гудок. Майк поцеловал его — перед всеми, не стесняясь, и крикнул вслед, когда вагон тронулся: — Я люблю тебя, Байерс! Уилл высунулся из окна, ветер трепал его волосы, и он крикнул в ответ: — Я тоже люблю тебя, Уилер! Он сел на своё место, достал альбом и начал рисовать — улыбку Майка. Ту, что он видел на перроне. Она вышла с фиолетовыми тенями, и была самой правильной из всего, что он когда-либо создавал.