Кот, чай и неловкие признания

Ночь выдалась тихой. Луна висела низко, почти касаясь верхушек сосен, и её свет просачивался сквозь щели в ставнях, ложась на пол длинными серебряными полосами. В доме было тепло — камин прогорел до углей, но они ещё дышали жаром, и этот жар разливался по гостиной, смешиваясь с запахом сушёных трав и старого дерева. Марисса лежала на пушистом ковре перед камином. Она лежала на животе, подперев подбородок сложенными ладонями, и смотрела на огонь. Рядом, прижавшись к её боку, дремал рыжий кот. Его хвост лениво подрагивал, когда Марисса машинально почёсывала его за ухом. Платье — пастельно-розовое, с пышными рукавами — распласталось вокруг неё, как лепестки уставшего цветка. Волосы растрепались, несколько прядей упали на лицо, закрывая правый глаз. Чепец съехал набок, но она не поправляла его. — Эх, — сказала она в потолок. — Я так устала. Кот открыл один глаз, посмотрел на неё с выражением «ты мне мешаешь спать», и снова закрыл. — Ты даже не представляешь, как я устала, — продолжила Марисса, поворачинув голову к коту. — Дом перенести — это тебе не пиво варить. Триста миль за одну ночь. Я до сих пор не понимаю, как у меня это вышло. Это официально самый большой сигил ,который я рисовала. Кот фыркнул. — Да, да, я гениальная, — усмехнулась Марисса. — Но гениальность не отменяет усталости. Она перевернулась на спину, раскинула руки. Кот, недовольный таким поворотом событий, перебрался ей на грудь и устроился там, свернувшись калачиком. — Тяжёлый, — сказала Марисса, но сгонять не стала. Она смотрела в потолок. Там, за потолком, был чердак. А за чердаком — небо, полное звёзд. Она не видела их сейчас, но знала, что они там. Арктур, Сириус, Вега. Те, кто никогда не уходит, даже когда их не видно. — Надеюсь, у меня получится с ним договориться о сотрудничестве, — сказала она тихо. — Если нет... НЕТ.У него выбора нет. Я сделаю все, что могу. Она не договорила. Кот заурчал громче, будто говорил: «хватит ныть, лучше поспи». Марисса закрыла глаза. — Ладно, — прошептала она. — Завтра разберёмся. Она провалилась в сон — глубокий, без сновидений, — и не слышала, как за окном ухал филин и как ветер шевелил сухие листья в саду.

***

Её разбудил стук в дверь. Настойчивый. Размеренный. С паузами — словно тот, кто стучал, не торопился, но и не собирался уходить. Марисса открыла глаза. Кот по-прежнему лежал у неё на груди, но уже не спал — он смотрел на дверь, и его зрачки были вертикальными. — Слышу, — сказала Марисса, садясь. Кот спрыгнул, обиженно махнув хвостом. Она провела рукой по волосам, поправила чепец, одёрнула платье. В зеркале, висевшем в прихожей, Марисса — бледная, с лёгким румянцем, с розово-малиновыми глазами, которые смотрели устало, но спокойно. «Сойдёт», — подумала она и пошла открывать. На пороге стояли двое. Марисса узнала их сразу — она вглядывалась в их лица много раз ,когда следила за ними, изучала повадки, привычки, следила, когда они выходят из ателье и когда возвращаются. Но вживую они были другими. Живее. Реальнее. — Доброе утро, — сказал беловолосый, чуть склонив голову. — Меня зовут Кифри. Это мой помощник и друг, Олруджио. Мы живём неподалёку, в ателье. Простите за беспокойство, но вчера вечером этого дома здесь не было. А сегодня он стоит в пятистах метрах от нашего крыльца — мы заметили его из окна, когда открыли ставни. Поэтому не могли бы сказать, как так вышло? — Доброе утро, — ответила Марисса, приветливо улыбнувшись. Внутри у неё всё сжалось — но лицо оставалось спокойным, фарфоровым. — Меня зовут Марисса. И да, вы правы: вчера вечером этого дома здесь действительно не было. Олруджио шагнул вперёд, чуть склонил голову набок — так, что кисточка на его колпаке качнулась. Он смотрел на неё с открытым любопытством, но без враждебности. Скорее с интересом человека, который увидел что-то необычное и хочет понять, что это. — Сами, что ли, перенесли? — спросил он. Голос был грубоватым, но не злым. Простым. Прямым. — Дома иногда перемещаются, — ответила Марисса, не подтверждая и не отрицая. — Это магия. Вы должны знать. Кифри посмотрел на неё внимательно, изучающе — как на сигил, который нужно разгадать. Его единственный глаз — ярко-голубой, живой — скользнул по её лицу, по платью, по рукам, спокойно лежащим на поясе. — Заходите, — сказала Марисса, отступая вглубь дома. — Не стоять же на пороге.

***

Они вошли. Олруджио — первым. Уверенно, даже немного бесцеремонно. Осмотрел прихожую, заглянул в гостиную, цокнул языком. — Уютно, — сказал он. Кифри вошёл следом. Остановился в дверях, снял колпак — жест вежливости, который Марисса оценила. Белые волосы, освобождённые от шапочки, упали на лоб. Он поправил их — машинально, не глядя. Марисса провела их в гостиную, указала на диван у камина. Сама села в кресло — то самое, из которого вчера смотрела на огонь. Кот уже занял своё место на подлокотнике и смотрел на гостей с ленивым превосходством. Олруджио сел на диван, откинулся на спинку. Его тяжёлый плащ съехал набок, обнажив синюю подкладку. Кифри сел рядом, положил колпак на колени. — Что вы здесь делаете? — спросил Кифри. — В глуши, одна? — Я колдунья, — сказала Марисса, складывая руки на коленях. Пальцы — тонкие, бледные, с длинными ногтями — лежали спокойно. — Держала цветочную лавку в столице. Но там слишком много конкурентов. А здесь, поблизости, нет ни одной цветочной лавки. Кифри чуть склонил голову. Белые пряди упали на лоб, закрывая край тёмной линзы очков. — Вы перенесли дом за триста миль... ради цветочного бизнеса?Интересный подход к бизнесу. — А что в этом странного? — Марисса чуть приподняла бровь. — Спрос рождает предложение. Или вы считаете, что маги не покупают цветы? — Покупают, — признал Кифри. — Но здесь... Он замолчал. Оглянулся на Олруджио, словно прося его продолжить. Олруджио понял. — Здесь, в округе, вообще ничего нет, — сказал он. — Город Карун — в тридцати километрах. Почти три часа пути на повозке. А пешком — и того больше. Он сказал это без злого умысла. Просто констатировал факт. — Три часа — это не так уж много, — ответила Марисса. — Для тех, кто умеет летать. Олруджио усмехнулся. Поправил колпак — кисточка качнулась. — Вы выглядите хрупкой для таких перемещений, — заметил Кифри. Марисса выдержала его взгляд. Не отвела глаз. Не дрогнула. — Я сильнее, чем кажусь, — сказала она. Кифри смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул — коротко, одобрительно. — Есть ли здесь, кроме вас, другие волшебники? — спросил он. — Мы должны знать соседей. — Только моя ученица, — ответила Марисса. — Девочка, Мия. Она наверху, спит ещё. — Всего одна? — уточнил Кифри. — Всего одна, — подтвердила Марисса. — Кроме нас — никого. — И вы переместили дом в одиночку? — спросил Кифри. В его голосе прозвучало удивление. Не насмешка — именно удивление. Он смотрел на её хрупкие плечи, на тонкие пальцы, на кукольное лицо — и не верил. Марисса улыбнулась — той улыбкой, которая не обещает ответов, но и не отрицает вопросов. — Магия не зависит от внешности, господин Кифри. Вы должны это знать лучше других. Он смотрел на неё долгим взглядом. Что-то промелькнуло в его единственном глазу — может быть, намёк на взаимопонимание, может быть, осторожное любопытство. — Верно, — сказал он наконец. — Хотите, покажу дом? — предложила Марисса, вставая. — Раз уж вы пришли знакомиться. Олруджио встал первым, придерживая бутыль, которую всё ещё держал в руке. — Показывайте, — сказал он. В его голосе слышался интерес — не деланный, настоящий. Экскурсия заняла около часа. Марисса водила их по комнатам — гостиная с мягкими тканями и пастельными тонами, кухня с глиняными горшками трав на подоконнике, её кабинет на втором этаже. В кабинете было сумрачно — полумрак, плотные шторы, большой витраж, выходящий в сторону ателье. Кифри задержался у витража дольше, чем у других вещей. Смотрел на цветное стекло, на руны, вплетённые в его узор. Не спросил, зачем оно здесь. Но Марисса заметила, как его единственный глаз сузился — он понял, что это не просто окно. Она не стала объяснять. Потом была спальня Мии — маленькая, светлая, с книжными полками и мягкой игрушкой-кроликом на подушке. Мия спала, свернувшись калачиком, и не слышала, как за дверью ходят незнакомцы. Чердак — пахнущий травами и пылью, с телескопом, направленным в слуховое окно. — Вы астролог? — спросил Кифри, заметив телескоп. — Любитель, — ответила Марисса. — Звёзды — это красиво. Она не добавила, что звёзды — это единственное, что не забывало её. Что они всегда были на месте, даже когда люди исчезали из памяти. Но подвал — подвал произвёл впечатление. Он был оборудован под пивоварню — медные чаны, деревянные бочки, стеллажи с травами и специями: вереск, можжевельник, душица, что-то ещё, чего Олруджио не узнал. В воздухе пахло хмелем, солодом и чем-то сладким. Олруджио замер на пороге, забыв про инструмент в руке. — Ого, — сказал он, оглядываясь. — Это всё... ваше? — Моё, — ответила Марисса. — Я варю пиво. Хобби. — Хобби? — переспросил Олруджио. Он подошёл к одной из бочек, провёл рукой по её шершавому боку. — Это не хобби. Это искусство. Он наклонился, понюхал бочку. Его глаза загорелись. — Можно попробовать? Марисса усмехнулась. — Отолью. Она достала чистую бутыль, открутила кран на бочке. Тёмное, янтарное пиво потекла в стекло — густое, ароматное, с лёгкой пеной. Олруджио взял бутыль, поднёс к носу, вдохнул. Потом сделал глоток. Его лицо изменилось — усталость отступила, уступая место чистому, незамутнённому удовольствию. — Это лучшее пиво, что я пробовал в своей жизни, — сказал он. — Что вы туда добавляете? Вереск? Можжевельник? Что-то ещё? — Секрет, — ответила Марисса. Она взяла с полки пятилитровую керамическую бутыль, сполоснула, наполнила из бочки. Потом протянула Олруджио. — Держите. Подарок. За знакомство. Олруджио посмотрел на бутыль. Потом на Мариссу. Потом на Кифри. — Оно мне нравится, — сказал он. — Спасибо. И вы мне тоже нравитесь, — он кивнул на Мариссу. — Хорошая соседка. Кифри закатил глаз — единственным. — Не позорься, — сказал он. — Я не позорюсь, — ответил Олруджио, прижимая бутыль к груди. — Я ценю прекрасное. Марисса смотрела на них. На то, как они переговариваются — легко, без напряжения, как люди, которые знают друг друга много лет. Как друзья. Как семья. Внутри шевельнулось что-то тёплое. Что-то, что она забыла за четыре года одиночества. «Они хорошие, — подумала она. — Надеюсь, они запомнят меня».

***

Они вернулись в гостиную. Мия уже спустилась — сидела на ковре, обнимая рыжего кота, и смотрела на незнакомцев с любопытством, но без страха. — Это моя ученица, Мия, — представила её Марисса. — Мия, это наши соседи. Господин Кифри и господин Олруджио. — Здравствуйте, — сказала Мия. — Вы правда живёте рядом? — Правда, — ответил Кифри. — Вон там, за деревьями. Наше ателье ты, наверное, видела из окна. — Видела, — кивнула Мия. — Оно красивое. — Спасибо, — Кифри чуть улыбнулся краешком губ. Олруджио, всё ещё не выпускавший бутыль из рук, присел на корточки, чтобы оказаться с Мией на одном уровне. — А ты, значит, помогаешь госпоже Мариссе с магией? — Да, — серьёзно ответила Мия. — Я учусь рисовать сигилы. Я уже почти изучила учебник по базовой магии. — Молодец, — сказал Олруджио. — Я тоже когда-то начинал с простого. Кифри посмотрел на Мариссу. Та пожала плечами — потом, мол, расскажу. Они постояли в прихожей. Олруджио наконец засунул бутыль в сумку — с третьей попытки, потому что та никак не хотела помещаться рядом с инструментами. Кифри надел колпак, поправил его — белая ткань, чёрная лента, пуговица у основания. — Спасибо за экскурсию, — сказал он. — И за пиво. — Всегда пожалуйста, — ответила Марисса. Она помолчала секунду. Потом добавила: — Приходите завтра вечером. С девочками. Я приготовлю ужин. Олруджио замер. Кифри поднял бровь — левую, прозрачную. — Вы уверены? — спросил он. — Уверена, — кивнула Марисса. — Мы соседи. Надо знакомиться. Да и Мие будет с кем поиграть. Она сказала это легко, непринуждённо. Без намёка на скрытые мотивы. Без тени того, что на самом деле двигало ею. Кифри посмотрел на Олруджио. Тот пожал плечами — мол, я не против. Бутыль с пивом, кажется, сыграла в этом решении не последнюю роль. — Хорошо, — сказал Кифри. — Во сколько? — В шесть. — Мы придём. До завтра, госпожа Марисса. — До завтра, господин Кифри. Господин Олруджио. Они попрощались. Дверь закрылась. Шаги затихли за поворотом. Марисса прислонилась спиной к стене и выдохнула — долго, шумно, как будто весь день не дышала. — Ну что, — сказала она коту, который сидел у её ног. — Первый шаг сделан. Кот мяукнул — одобрительно. Мия подбежала к ней, обняла за талию. — У нас будут гости? Настоящие? С девочками? — Настоящие, — ответила Марисса, погладив её по голове. — Завтра. Так что сегодня мы будем готовить. — Я помогу! — обрадовалась Мия. Марисса улыбнулась. По-настоящему — той улыбкой, которую Мия видела только тогда, когда они оставались вдвоём. — Я знаю, — сказала она. Она подошла к окну. Сквозь тонкие занавески было видно, как две фигуры — одна в белой мантии, другая в чёрном плаще — удаляются по тропинке, которая вела в сторону ателье. Пятьсот метров. Всего пятьсот метров отделяли её дом от их. Она переместила дом так близко не случайно. Пятьсот метров — это расстояние, которое можно пройти пешком за несколько минут. Это расстояние, на котором её дом будет виден из их окон каждое утро. Если Кифри будет видеть её дом каждый день — может быть, он не забудет её. Может быть. Она вздохнула, задернула занавески и пошла на кухню — готовить завтрак для себя и Мии. Но в голове уже крутилась другая мысль. Та, которую она не произносила вслух. Даже перед котом. «Правда ли, что он всё ещё охотится за шляпниками?» Марисса знала, что Кифри искал их много лет. Что шляпники — его тень, его боль, его наваждение. Что из-за них он потерял глаз. Что из-за них — или из-за тех, кто их искал, — она сама стала изгоем. Если Кифри всё ещё охотится за ними... это могло быть опасно. Или полезно. Она пока не знала. Но хотела узнать. Не сейчас. Не завтра. Позже. Когда они узнают друг друга чуть лучше. Когда он перестанет видеть в ней просто странную соседку в розовом платье, а увидит — кого? Она пока не знала и сама. Марисса поставила чайник на огонь, достала из шкафа две кружки и посмотрела на кота, который уже запрыгнул на стол и требовательно мяукал. — Что ты думаешь, — спросила она, — он до сих пор их ищет? Кот зевнул. — Я тоже так думаю, — вздохнула Марисса. — Вопрос только в том, что мне с этим делать. Чайник закипел. Она заварила чай, села за стол и открыла блокнот. На чистой странице быстро набросала схему — не лица, не имена. Сеть. Линии наблюдения. Узлы, в которых сходились тропы. Тени, которые она должна была отследить. — Шляпники, — прошептала она. — Где вы? Никто не ответил. Но Марисса знала: ответ придёт. Рано или поздно. А пока — пока нужно готовиться к завтрашнему ужину. И делать вид, что она — просто цветочница, которая перевезла свой дом поближе к лесу, чтобы торговать букетами. Ничего личного. Только бизнес. Кот спрыгнул со стола и ушёл спать на ковёр перед камином. Марисса осталась одна на кухне, с чашкой чая и блокнотом, полным сигилов, которые никто, кроме неё, не должен был увидеть. За окном вставало солнце. Новый день начинался. Двадцать девять дней до того, как её забудут. Двадцать девять дней, чтобы стать незабываемой. — Начнём, — сказала Марисса и перевернула страницу.

***

Солнце клонилось к закату, когда Марисса выбралась на крышу. Черепица была ещё тёплой — нагрелась за день и теперь медленно отдавала тепло в вечернее небо. Рыжий кот, устроившийся у неё на животе, щурился на розовеющие облака и лениво шевелил хвостом. Марисса лежала на спине, раскинув руки, и смотрела, как звёзды одна за другой зажигаются на тёмном небосводе. — Знаешь, котик, — сказала она, почесывая кота за ухом, — это так странно. Я не могу себя расколдовать. Четыре года прошло, а я до сих пор не придумала, как снять это проклятие. Кот мурлыкнул, что можно было истолковать как «ну, ты и дура», но Марисса предпочла считать это сочувствием. — И странно, что почти для всех меня не существует. Если человек не общается со мной больше тридцати дней — всё. Все воспоминания обо мне стираются. Начисто. Как будто меня никогда и не было. Никакой Мариссы. Ни лица, ни имени, ни следа в памяти. Тридцать дней тишины — и я для человека становлюсь призраком. Она замолчала, глядя на Арктур, который загорался где-то над лесом. — Представляешь? Можно прожить с кем-то бок о бок годы, а потом разлучиться на месяц — и человек тебя забудет. Не вспомнит, как вы пили чай вместе. Не вспомнит, как вы смеялись. Не вспомнит даже, как тебя зовут. Четыре года я теряла людей одного за другим. Друзья, знакомые, коллеги по гильдии — всех, с кем переставала видеться больше чем на месяц. И каждый раз, когда я возвращалась, они смотрели сквозь меня. Как на пустое место. Кот перевернулся на спину, подставляя живот. Марисса машинально почесала его пузико. — Но я точно смогу это исправить, — продолжила она твёрже. — Только бы найти этих мерзких шляпников. Это они во всём виноваты — они наложили на меня проклятие. Я не знаю, где они прячутся, но я их найду. А пока — пока буду делать вид, что я просто цветочница, которая перевезла дом поближе к лесу. И буду следить, чтобы никто не пропадал из виду больше чем на месяц. Она вздохнула и провела рукой по лицу. — Ты даже не представляешь, как это выматывает — постоянно напоминать о себе. Здороваться, заговаривать, попадаться на глаза. Нельзя уехать в долгое путешествие. Нельзя заболеть и сидеть дома неделями. Нельзя просто взять и побыть одной, потому что если ты исчезнешь на месяц — для всех перестанешь существовать. Поэтому я и перевезла дом так близко к ателье. Пятьсот метров — это расстояние, на котором я буду у них на виду каждый день. Каждый день они будут меня видеть. Каждый день — новое воспоминание. Им будет сложнее меня забыть. Кот зевнул. — Ты прав, — вздохнула Марисса. — Хватит нытья. Пора собирать жасмин. Она аккуратно взяла кота, который выразил недовольство лёгким царапаньем, и положила его в плетёную корзинку, стоявшую тут же на черепице. Кот обиженно фыркнул, но вылезать не стал — в корзинке было мягко и уютно. Марисса поднялась, отряхнула платье, поправила съехавший набок чепец и активировала лётные сигилы на подошвах своих туфель. Лёгкое свечение, и она мягко спустилась вниз, прижимая корзинку с котом к груди. Лес встретил её вечерней прохладой. Трава была влажной от росы, где-то вдалеке ухал филин, а ветер доносил сладкий запах жасмина. Марисса шла по тропинке, огибая знакомые деревья, и через несколько минут оказалась на небольшой поляне, где рос куст жасмина — старый, раскидистый, весь усыпанный белыми цветами. Она поставила корзинку на землю, и кот выпрыгнул первым делом — осмотреться, обнюхать траву, сделать вид, что он здесь главный. Марисса опустилась на корточки и начала аккуратно отрывать цветки, складывая их в корзину. — Мда, — сказала она, работая пальцами. — Честно говоря, я считаю мужчин тупиковой ветвью эволюции. Кот, который в этот момент охотился на кузнечика, поднял голову и посмотрел на неё с выражением «а я, получается, кто?». — Ой, ну кроме тебя, — поправилась Марисса. — Я имела в виду человеческих мужчин. Ты — исключение. Ты умный, воспитанный и не лезешь ко мне с вопросами, на которые я не хочу отвечать. Кот, удовлетворённый таким заявлением, вернулся к охоте. Марисса сорвала ещё несколько цветков, потом ещё. Жасмина было много, и она работала быстро, почти не глядя — пальцы сами находили нужные соцветия, отрывали их у самого основания и отправляли в корзину. — И этот Кифри, — продолжила она, не прекращая собирать. — Я чувствую, что он занозчивый. Умный, проницательный — сразу видно. Такой будет задавать вопросы, на которые не хочется отвечать. Думает, раз он миленький и вежливый, так я ему все секреты и выложу? Ага, конечно. Она потерла нос тыльной стороной ладони — на палец попала пыльца, и он начал чесаться. — Я что, дура какая-то? Может, ещё с ним поделюсь, как я варю пиво? Расскажу ему про свой секретный сорт хмеля? Или про то, что я на самом деле делаю в этом лесу? Нет уж, спасибо. Пусть думает, что я просто цветочница с дурацкой идеей открыть лавку в глуши. Меньше знает — крепче спит. А мне спокойнее, когда никто не лезет в мои дела с расспросами. Кот поймал кузнечика, но есть не стал — только поиграл лапой и отпустил. — Ненавижу мужи... Она не успела закончить. — Госпожа Марисса, добрый вечер. Голос раздался прямо за спиной. Марисса замерла. Внутри всё оборвалось, по спине пробежал холодный пот, а сердце ухнуло куда-то в район желудка. Она медленно, очень медленно повернула голову. В двух шагах от неё, на краю поляны, стоял Кифри. Белая мантия с медным орнаментом, чёрная водолазка, остроконечная шапочка с длинной чёрной лентой — всё при нём. Его единственный глаз — ярко-голубой, живой — смотрел на неё спокойно, без тени насмешки. Но уголок его губ чуть дрогнул — кажется, он сдерживал улыбку. — И вам добрый вечер, — ответила Марисса, надеясь, что её голос звучит ровно. «Сколько он стоял? Что слышал? Всё? Или только последнюю фразу?» Кот, предатель, сидел в двух метрах и смотрел на неё с выражением «сама виновата, надо было следить за языком». — Извините, что напугал, — сказал Кифри. — Я гулял, увидел вас из-за деревьев. Решил поздороваться. — Очень любезно с вашей стороны, — выдавила Марисса. Она поднялась, отряхнула колени. Корзинка была наполнена жасмином примерно на треть. Она взяла её в руки, надеясь, что это создаст хоть какую-то физическую преграду между ней и этим человеком, который, возможно, только что слышал, как она называет мужчин тупиковой ветвью эволюции. — Вы собираете жасмин? — спросил Кифри, кивнув на корзину. — Да. Для чая, — ответила Марисса, стараясь говорить спокойно. — Он успокаивает нервы. — У вас нервная работа? — Цветочный бизнес — это стресс, господин Кифри. Конкуренция, спрос, сезонность. Вы не представляете. Он чуть приподнял бровь. — Не представляю, — согласился он. Повисла пауза. Кот подошёл к Кифри, обнюхал его ботинки и, к ужасу Мариссы, потёрся о его ногу. «Предатель, — мысленно закричала она. — Я тебя кормлю, я тебя согреваю, а ты трёшься о первого встречного». Кифри наклонился, потрепал кота за ухом. Кот замурлыкал. — У вас хороший кот, — сказал он. — Да, — ответила Марисса. — Иногда. Она перехватила корзинку поудобнее. — Ну, мне пора. Темнеет. Мия уже, наверное, заждалась. — Конечно, — Кифри выпрямился. — Я провожу вас. — Не нужно, — слишком быстро сказала Марисса. — Я отлично ориентируюсь в лесу. И умею летать, если что. — Как скажете, — он не стал настаивать. Марисса сделала шаг, потом второй. Кот, покончив с ревизией ботинок Кифри, трусцой побежал за ней. — Госпожа Марисса, — окликнул её Кифри, когда она уже почти скрылась за деревьями. Она обернулась. — Завтра в шесть, — сказал он. — Мы придём с девочками. — Я помню, — ответила Марисса. — И не переживайте насчёт того, что я слышал. Она замерла. — Я ничего не слышал, — добавил Кифри, и его губы наконец сложились в улыбку. — Абсолютно ничего. Только «ненавижу мужи...» — но это могло быть всё что угодно. Мужчин? Мужиков? Мужество? Я не вникал. Марисса почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Развернулась и почти побежала прочь, сжимая корзинку с жасмином так, что побелели костяшки. — Тупиковая ветвь эволюции, — пробормотала она, уже выйдя на тропинку. — Сказала же. И надо было именно в этот момент ему появиться. Кот мяукнул. — Заткнись, — сказала Марисса. — Ты первый предатель. Я тебя кормлю, я тебя согреваю, а ты трёшься о его ботинки. Кот мяукнул снова — на этот раз как-то особенно самодовольно. — И не надо было мне вообще этот разговор начинать вслух, — продолжала она, шагая к дому. — Надо было молчать. Собирать жасмин и молчать. Но нет, мне же надо подумать вслух, обсудить с котом свои проблемы. А он — предатель. Они все предатели. И Кифри этот — улыбается ещё. «Я ничего не слышал». Ха. Слышал он всё. И теперь будет думать, что его соседка — психопатка, которая ненавидит мужчин и разговаривает с котом. Она вошла в дом, закрыла дверь, прислонилась к косяку и выдохнула. — Ну что, — сказала она коту, который уже запрыгнул на своё любимое место на подлокотнике кресла. — Второй шаг сделан. Кот зевнул. — В том смысле, что я теперь перед ним идиотка, — уточнила Марисса. — Он слышал, как я называю мужчин тупиковой ветвью эволюции. И он знает, что я собираю жасмин для нервов. То есть он знает, что у меня шалят нервы. То есть он знает, что я не просто спокойная фарфоровая кукла, а живой человек, который переживает и злится и... о боже. Она закрыла лицо руками. — Зачем я сказала про конкуренцию и сезонность? Зачем я вообще открыла рот? Он теперь думает, что я обычная цветочница из столицы, которая не выдержала конкуренции и сбежала в глушь. А если он начнёт проверять? Если спросит у знакомых в столице, знают ли они такую — Мариссу, цветочницу? Никто меня не знает! Потому что меня все забыли! И тогда он поймёт, что я вру. И начнёт задавать вопросы. А на вопросы я отвечать не могу. И не хочу. И не буду. Кот спрыгнул с кресла, подошёл к ней и потёрся о её ногу. Марисса опустила руки, посмотрела на него. — Ладно, — сказала она. — Что сделано, то сделано. Будем считать, что это часть плана. Стратегическое сближение. Он теперь видит во мне не просто соседку, а... нервную соседку. Тоже полезно. Люди больше доверяют тем, кто иногда ошибается. Меньше подозрений. Она вздохнула, взяла корзинку с жасмином и пошла на кухню — сушить цветы на завтрашний чай. — Главное, чтобы завтра на ужине я не ляпнула чего-нибудь ещё более идиотского, — сказала она, доставая чистые полотенца. — Ни слова про проклятие. Ни слова про шляпников. Ни слова про то, почему я на самом деле здесь. Я — просто цветочница. У меня есть ученица. Я варю пиво. Всё. Ничего личного. Кот, устроившийся на пороге кухни, смотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «посмотрим». — И ещё, — добавила Марисса, разложив жасмин на полотенце. — Нужно будет за ужином следить, чтобы никто не забыл, кто я. Каждый день на виду. Каждый день напоминать о себе. Тогда они не забудут. Главное — не дать им замолчать. Не дать им перестать меня видеть. Она поправила несколько цветков и посмотрела в окно. В отдалении, между деревьями, виднелись очертания ателье — белые стены, остроконечная крыша, тёплый свет в окнах. — Если они будут видеть меня каждый день, я не исчезну из их памяти. Это единственный способ, — прошептала она. — Никаких перерывов. Никаких пауз. Каждый день — новое воспоминание. Кот зевнул и закрыл глаза. Марисса осталась одна на кухне, с жасмином, чашкой чая и мыслями о том, как не забыть завтра улыбаться, даже если внутри всё будет сжиматься от страха. За окном садилось солнце. Завтра начинался новый день — и двадцать девятый с тех пор, как она в последний раз видела кого-то, кто мог бы её вспомнить. Нет. Она перестала считать. Она просто живёт каждый день так, будто он может стать последним. Потому что для кого-то — может быть. Она поставила чашку на стол, погладила кота и подумала: «Ужин завтра — это шанс. Не испортить бы». Кот, словно прочитав её мысли, открыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл. «Не испортишь», — сказало его выражение. «Ты умнее, чем кажешься». — Спасибо на добром слове, — усмехнулась Марисса. И принялась готовиться к завтрашнему дню.

***

Утро выдалось солнечным. Свет пробивался сквозь кружевные занавески, ложась на стол золотистыми полосами, и вся кухня казалась прозрачной, почти невесомой. Марисса сидела во главе стола, подперев щёку рукой, и читала потрёпанный томик — старую книгу о свойствах магических трав, которую перечитывала уже в пятый раз. Рядом с ней стояла кружка травяного чая, и пар от него медленно поднимался к потолку, смешиваясь с запахом свежеиспечённого хлеба. Мия сидела напротив, сосредоточенно склонившись над листом пергамента. Её маленькие пальцы сжимали перо, и она старательно выводила линии будущего сигила — простого, но требующего точности. Кончик языка высунулся от усердия, брови сдвинуты. — Учитель Марисса, — сказала Мия, не поднимая головы. — А что нам готовить сегодня для гостей? Кот, дремавший на подоконнике, открыл один глаз и мяукнул — коротко, одобрительно, будто говорил: «хороший вопрос, девочка, я тоже хочу знать». Марисса отложила книгу, взяла кружку, сделала глоток. — Ой, точно, — сказала она, поставив кружку на стол. — Я уже совсем забыла. Думаю, стоит запечь утку с овощами. И пирог с вишней. Ты любишь вишню, правда? Мия кивнула, не отрываясь от пергамента. — Сегодня придут, кстати, ученицы господина Кифри, — продолжила Марисса, перелистывая страницу. — Агата, Тетия и Риче. Они твоего возраста. Ну, плюс-минус. Мия подняла голову. В её глазах загорелось любопытство. — А откуда вы знаете? Марисса улыбнулась — той улыбкой, которая не обещает ответов, но и не оставляет вопросов без внимания. — Твоя учительница Марисса просто умная и знает всё, — сказала она, подмигнув. Мия хотела спросить ещё что-то, но передумала. Она уже привыкла к тому, что Марисса иногда говорит странные вещи. И что на некоторые вопросы ответы приходят не сразу, а через несколько дней — сами собой, когда смотришь на звёзды или перебираешь травы. Кот спрыгнул с подоконника, подошёл к миске, понюхал — пусто — и требовательно мяукнул. — Сейчас, сейчас, — сказала Марисса. — Сначала накормим гостей, потом тебя. У тебя ещё есть вчерашняя рыба. Кот фыркнул и демонстративно ушёл в сад. — Он обиделся, — заметила Мия. — Он всегда обижается, — ответила Марисса. — Это его способ общения. Она допила чай, встала, поправила платье — всё то же, пастельно-розовое, с пышными рукавами, в котором встречала гостей вчера. — Ладно, — сказала она. — Сегодня много дел. Ты заканчивай с сигилом, а я пойду проверю, что у нас с продуктами. Мия кивнула и снова склонилась над пергаментом. Марисса вышла на кухню, открыла шкафы, заглянула в погреб. Мясо было — утка, замаринованная ещё вчера, ждала своего часа в прохладном углу. Овощи — морковь, картофель, лук — лежали в ящике у двери. Вишня для пирога была заморожена ещё летом, и Марисса достала её, поставила оттаивать. «Вроде ничего не забыла», — подумала она. Но в голове уже крутился список дел: замесить тесто, нарезать овощи, проверить, хватит ли дров для печи. И пиво — нужно будет спуститься в подвал, выбрать самый удачный бочонок. Она вздохнула, закатала рукава и принялась за дело.

***

День пролетел незаметно. Тесто получилось мягким, эластичным — Марисса месила его долго, с удовольствием, чувствуя, как под пальцами рождается что-то тёплое и живое. Вишня, смешанная с сахаром и щепоткой корицы, источала такой аромат, что Мия несколько раз забегала на кухню и просила «хоть немножечко попробовать». Марисса давала — по одной ягодке, строго контролируя, чтобы та не съела половину начинки до того, как пирог попадёт в печь. Утка была нашпигована яблоками и черносливом, натёрта травами и солью, и теперь лежала на противне, окружённая крупно нарезанными овощами. Всё это великолепие Марисса поставила в печь, поправила дрова, проверила, как идёт жар. — Через два часа будет готово, — сказала она, вытирая руки о передник. Мия, которая к тому моменту закончила с сигилом и теперь сидела на ковре, перебирая пуговицы из маминой старой шкатулки, подняла голову. — А гости скоро придут? — Через час, — ответила Марисса. — Так что давай-ка мы с тобой тоже немного приведём себя в порядок. Она сняла передник — старый, застиранный, в котором обычно готовила, — и посмотрела на своё отражение в зеркале. Платье было в муке, волосы выбились из-под чепца, на щеке красовалась полоска сажи — видимо, когда проверяла печь, задела лицо рукой. — Да, — сказала она себе. — Надо переодеваться.

***

Вечерело, когда Марисса наконец осталась довольна. На ней было другое платье — пастельно-голубое, с длиной чуть ниже колена и большим бантом сзади, который при каждом шаге слегка подпрыгивал. Платье было с пышными рукавами, собранными у запястья на мелкие пуговицы, и воротником-стойкой, который подчёркивал тонкую шею. Она заплела волосы в косичку, вплетая в неё голубую ленту — в тон платью, — и уложила её вокруг головы, как корону. Чепец сегодня был не нужен — косичка и так держала волосы в порядке. Поверх платья Марисса надела кружевной фартук — белый, с мелкой вышивкой по краям, который делал её похожей не то на хозяюшку, не то на героиню старых картин. Мия, тоже принарядившаяся в своё лучшее синее платье, крутилась перед зеркалом, поправляя бантики. — Красиво, — сказала Марисса. — Ваше платье тоже прекрасно, — ответила Мия. Кот, успевший к вечеру вернуться с прогулки, окинул их обоих ленивым взглядом и запрыгнул на кресло у камина — занимать наблюдательную позицию. — Иди, Мия, поставь блюда на стол, — сказала Марисса. — Я сейчас приду. Мия кивнула и убежала на кухню — греметь тарелками, раскладывать ложки, поправлять салфетки. Марисса же направилась в подвал. Подвал встретил её прохладой и запахом хмеля. Она прошла между бочками, читая надписи на них: «Вересковый эль», «Медовое с можжевельником», «Янтарное с душицей». У дальней стены стоял маленький бочонок — совсем крошечный, на пять литров, с надписью «Клубничный портер. Пробная партия». Марисса присела перед ним на корточки, провела рукой по шершавому боку. — Ой, милое пиво, — сказала она, чуть склонив голову набок. — Прости, мне придётся взять твоего маленького дитя. Она взяла с полки чистую бутыль, открутила кран на бочонке. Тёмное, почти чёрное пиво потекла в стекло — густое, пенное, с ярким клубничным ароматом, который перебивал даже запах хмеля. — Да, да, не волнуйся, — продолжала Марисса, наполняя бутыль. — Я тебе ещё сделаю. Это пиво нужно для наших гостей. А гостей нужно угощать самым лучшим. Она завинтила кран, закрыла бутыль пробкой и с удовольствием оглядела своё творение. — Теперь осталось только донести без происшествий, — сказала она себе и поднялась наверх. Она поставила пиво в гостиной — на низкий столик у камина, рядом с тарелками и бокалами, — и выдохнула. — Вроде всё, — сказала она, оглядывая комнату. Стол был накрыт льняной скатертью, на которой красовались вышитые васильки. Тарелки разложены, ножи-ложки расставлены, салфетки свернуты треугольниками. В центре стола стояла ваза с полевыми цветами — ромашки, колокольчики, несколько веток жасмина, которые она вчера собрала. Пирог с вишней остывал на подоконнике, утка томилась в печи, дожидаясь своего часа. — Осталось только за клубникой сходить, — спохватилась Марисса. — И всё. Она сняла фартук ,повесила его на крючок у двери, взяла маленькую корзинку и вышла в сад.

***

Сад за домом был её гордостью. Небольшой, но ухоженный — с клумбами, на которых росли розы и лаванда, с кустами смородины и крыжовника, с грядками, где зрела клубника. Марисса любила возиться здесь по вечерам, когда Мия уже спала, а солнце клонилось к закату. В такие моменты она забывала о проклятии, о шляпниках, о том, что когда-нибудь кто-то может забыть её. Она опустилась на корточки и начала собирать ягоды — крупные, спелые, пахнущие солнцем и травой. Клубника сама просилась в руки, и корзинка наполнялась быстро. — Думаю хватит, — сказала Марисса, поднимаясь. — И для украшения останется. Она посмотрела на небо. Оно уже темнело — первые звёзды зажигались над лесом. Где-то вдали, за деревьями, виднелись очертания ателье. «Скоро придут», — подумала Марисса. Она взяла корзинку и пошла обратно к дому.

***

Когда она вернулась, в гостиной уже были гости. Марисса замерла на пороге, прижимая корзинку с клубникой к груди. В гостиной было шумно — не привычная для неё тишина, а живой, звонкий, детский шум. Девочки сидели на диване, переговариваясь и оглядываясь по сторонам. Мия стояла посреди комнаты, смущённая и гордая одновременно — она ещё никогда не принимала гостей без помощи Мариссы. Первой её заметила Тетия — самая бойкая из троих, с рыжеватыми волосами и веснушками во всё лицо. — Ой, смотрите, это, наверное, сама госпожа Марисса! — воскликнула она, соскакивая с дивана. Агата — с короткими тёмно-фиолетовыми волосами и серьёзным лицом — поднялась следом, но медленнее. Она смотрела на Мариссу изучающе, как на задачу, которую нужно решить. Риче, сонная и растрёпанная, осталась сидеть на диване, но тоже повернула голову. Кифри и Олруджио стояли у камина. Кифри — в своей обычной белой мантии, с колпаком в руке, — кивнул ей, приветствуя. Олруджио, в чёрном плаще с синей подкладкой, прижимал к груди какой-то свёрток — видимо, подарок или, что вероятнее, бутыль, которую нужно было вернуть. — Добрый вечер, госпожа Марисса, — сказал Кифри. — Добрый вечер, — ответила Марисса, входя в комнату. Она поставила корзинку с клубникой на стол, перевела взгляд на девочек. — А это, наверное, ваши ученицы? — Да, — Кифри чуть улыбнулся. — Это Агата, Тетия и Риче. Девочки, поздоровайтесь. — Добрый вечер, госпожа Марисса! — хором сказали Тетия и Риче. Агата просто кивнула — но кивок был вежливым, без холодности. — Очень приятно, — Марисса присела в лёгком реверансе — больше для смеха, чем для этикета. — Мия мне уже всё уши прожужжала, что хочет с вами познакомиться. Так что давайте знакомиться. Мия, услышав своё имя, покраснела до ушей. Тетия тут же подскочила к ней. — А ты Мия? А сколько тебе лет? А ты тоже учишься магии? А какой у тебя любимый сигил? А у нас... — Тетия, — мягко остановил её Кифри. — Дай девочке ответить хотя бы на один вопрос. — Ой, простите, — Тетия прижала руки к груди. — Я просто очень любопытная. Марисса рассмеялась — легко, искренне. — Ничего страшного, — сказала она. — Любопытство — это хорошо. Для колдуньи оно первое дело. Она взглянула на Кифри, потом на Олруджио. — Проходите, садитесь за стол. Ужин почти готов. Осталось только утку достать из печи. — Можно мы поможем? — спросила Агата. Марисса удивилась — неожиданное предложение от девочки с таким серьёзным лицом. — Конечно, — сказала она. — Мия покажет, где что. Мия, уже немного освоившаяся, кивнула и повела девочек на кухню. Тетия тащила за собой Риче, Агата шла следом, оглядываясь по сторонам. Они остались втроём — Марисса, Кифри и Олруджио. — Хороший у вас дом, — сказал Олруджио, разглядывая витраж на втором этаже. — Уютно. — Спасибо, — ответила Марисса. — Я старалась. — А пиво? — он посмотрел на бутыль, стоящую на столике. — Это то самое? Секретное? — То самое, — подтвердила Марисса. — Клубничный портер. Пробная партия. Будете первыми дегустаторами. Олруджио потер руки. — Я уже жду не дождусь, — сказал он. Кифри бросил на него короткий взгляд — но не осуждающий, скорее усталый, привычный. — Не обращайте внимания, — сказал он Мариссе. — Он всегда такой, когда дело касается пива. — Я не против, — ответила Марисса. — Я вообще люблю, когда люди ценят то, что я делаю. Она посмотрела в сторону кухни — оттуда доносился звон посуды, детский смех и голос Мии, которая что-то объясняла девочкам про утку и овощи. — Похоже, они уже подружились, — заметил Кифри. — Похоже на то, — согласилась Марисса. Она почувствовала, как внутри разливается тепло — не от камина, от чего-то другого. От того, что в её доме шумно, что кто-то смеётся на кухне, что рядом стоят люди, которые пока не забыли её имя. — Пойду доставать утку, — сказала она вслух. — А вы пока садитесь. Пиво открывайте. Чувствуйте себя как дома. Она улыбнулась — Кифри, потом Олруджио, — и пошла на кухню. Кот, всё это время спавший в кресле, открыл один глаз, посмотрел на гостей, зевнул и снова закрыл. Похоже, он одобрял.

***

Застолье продолжалось. Утка исчезла с противня удивительно быстро — Марисса даже не успела заметить, как от неё остались только кости да несколько кусочков, которые утащил кот, дождавшийся момента, когда никто не смотрит. Пирог с вишней был разрезан на восемь ровных кусков, и каждый гость успел съесть по два, а Тетия — три. Клубника, которую Марисса принесла из сада, разошлась на украшение десерта и на непосредственное поедание, причём Риче умудрилась вымазать щёку в соке и ходила с красным пятном до самого конца ужина, пока Агата не подтолкнула её локтем и не шепнула: «Утрись». Кифри съел свою порцию молча, с видимым удовольствием, но без лишних комментариев. Олруджио, напротив, комментировал каждый кусок: «Ах, какая утка!», «Откуда вы берёте такие травы?», «Это не пирог, это откровение!» — и так без остановки. Кот, объевшийся утиной кожи, спал на ковре, растянувшись во всю длину, и изредка подёргивал лапой — видимо, ему снилось что-то приятное. Через час пятилитровый бочонок клубничного портера опустел. Марисса посмотрела на него с лёгкой грустью — как на дитя, которое выросло и ушло в большой мир. Потом перевела взгляд на гостей. Девочки сидели за столом разрумянившиеся, с блестящими глазами. Даже Агата, которая весь вечер держалась отстранённо, расслабилась и теперь слушала Тетию, которая что-то увлечённо рассказывала про свои успехи в магии. Риче дремала, положив голову на стол, и Мия, сидевшая рядом, аккуратно убрала волосы с её щеки, чтобы та не дышала ими. — Девочки, — сказала Марисса. — Вы, наверное, устали сидеть за столом. Идите в комнату Мии. У неё там много игрушек и книг по магии. И... — она чуть замялась, потом улыбнулась, — потолок там зачарованный. Звёзды на нём настоящие. Тетия подскочила как ужаленная. — Зачарованный потолок? Звёзды? Настоящие? Я хочу! — Я тоже, — сказала Агата, вставая. В её голосе прозвучал неподдельный интерес. Мия смущённо улыбнулась и повела девочек к себе наверх. Риче пришлось разбудить — она открыла глаза, моргнула, поняла, что происходит, и послушно поплелась за остальными, волоча ноги по половицам. Они остались втроём — Марисса, Кифри и Олруджио. В гостиной стало тихо. Только камин потрескивал, да где-то на кухне капала вода из неплотно закрытого крана. Марисса откинулась на спинку кресла и почувствовала, как тепло разливается по телу — не только от камина. Пиво ударило в голову, мягко, почти ласково, но настойчиво. Она не пила много — кружку, может, полторы, — но её домашний клубничный портер был крепче обычного, и сейчас это давало о себе знать. Она слегка покачивалась, но держалась прямо. Фарфоровая кукла оставалась фарфоровой — по крайней мере, внешне. Олруджио чувствовал себя иначе. Он развалился в кресле, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и смотрел на опустевший бочонок с выражением глубочайшей благодарности. — Госпожа Марисса, — сказал он, чуть заплетающимся языком. — Вы не представляете, что вы для меня сделали. — Что именно? — спросила Марисса, пригубив чай, чтобы немного отрезветь. — Вы подарили мне этот вечер, — Олруджио театрально прижал руку к груди. — Это пиво... это не пиво. Это поэзия. Это магия. Это... — Это алкоголь, — перебил его Кифри сухо. — Который ты пил слишком быстро. — Оставь меня, — отмахнулся Олруджио. — Я счастлив. В последний раз я был так счастлив, когда... ну, неважно. Главное — сам бог послал мне такую замечательную соседку, как вы. Правда. Я чувствую — это судьба. Судьба свела нас. Мы теперь будем дружить, ходить друг к другу в гости, пить ваше пиво, обсуждать... — Хватит, — Кифри положил руку на плечо друга и слегка сжал. — Ты несешь бред. — Я не несу бред, — возразил Олруджио, но голос его стал тише. — Я просто... ценю. Ценю, что есть люди, которые умеют делать такие вещи. Не то что некоторые... — он покосился на Кифри, — которые варят чай из крапивы и называют это напитком богов. — Крапива полезна для сосудов, — невозмутимо ответил Кифри. — Для сосудов, в которые наливают пиво, — парировал Олруджио, но спорить дальше не стал. Откинулся в кресле, закрыл глаза и блаженно улыбнулся. Марисса смотрела на них и чувствовала, как внутри теплеет. Не от пива — от чего-то другого. От того, что рядом с ней люди, которые смеются, спорят, говорят глупости. Которые не смотрят сквозь неё. Которые пока помнят, как её зовут. — Пиво кончилось, — сказала она, посмотрев на бочонок. — Пойду принесу ещё. Она встала — и слегка покачнулась. Пиво определённо было крепче, чем она рассчитывала. — Позвольте, я помогу, — Кифри поднялся с дивана. — Не нужно, я сама. — Вы шатаетесь, — заметил он. — Не шатаюсь, — возразила Марисса, но спорить не стала. Кифри уже шёл за ней к двери в подвал. Олруджио проводил их взглядом, икнул и снова закрыл глаза.

***

В подвале было прохладно и тихо. Пахло хмелем, деревом и ещё чем-то сладким — можжевельником, наверное, или вереском. Марисса прошла между бочками, проводя пальцами по их шершавым бокам, читая надписи. Кифри шёл следом — бесшумно, но она чувствовала его присутствие. — Какой возьмём? — спросил он. — Есть ещё медовое, — ответила Марисса, останавливаясь у бочки поменьше. — Янтарное. Не такое крепкое, как портер. И вкус мягче. — Берите то, что сами любите. Марисса усмехнулась, достала новую бутыль, открутила кран. Пиво потекла в стекло — золотистое, прозрачное, с лёгкой пеной. — Вы хорошо готовите, — сказал Кифри. — И пиво у вас отличное. Я удивлён, что вы не открыли свою пивоварню вместо цветочной лавки. — Потому что цветы я люблю больше, — ответила Марисса, не оборачиваясь. — А пиво? — Пиво я люблю пить. А цветы — выращивать и продавать. Это разные вещи. Кифри кивнул, хотя она не видела. Наступила пауза. Марисса наполняла бутыль, слушая, как булькает пиво. Кифри стоял за её спиной, и она чувствовала на себе его взгляд — спокойный, изучающий. — Госпожа Марисса, — сказал он наконец. — Да? — Вы вчера не договорили. На поляне. Марисса замерла. Рука, держащая бутыль, чуть дрогнула, но она быстро взяла себя в руки. — О чём вы? — О мужчинах, — сказал Кифри, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — «Тупиковая ветвь эволюции». Вы не успели закончить фразу. Но смысл был понятен. Марисса закрыла кран, поставила бутыль на пол и медленно повернулась к нему. Он стоял в нескольких шагах —чёрная водолазка, красное лицо. Белые волосы падали на лоб, закрывая край тёмной линзы очков. Его единственный глаз смотрел на неё с лёгким прищуром — не насмешливым, скорее... весёлым. Пиво явно сделало его чуть более разговорчивым, чем обычно. Чуть более расслабленным. Чуть более... человечным, что ли. — И что вы хотите услышать? — спросила Марисса, скрестив руки на груди. — Правду, — он сделал шаг ближе. — Или хотя бы версию. Почему вдруг такая прекрасная соседка, которая варит такое пиво и печёт такие пироги, вдруг считает мужчин тупиковой ветвью эволюции? Это же не про всех, правда? Про некоторых? — Вы себя имеете в виду? — А вы хотели бы, чтобы я имел в виду себя? Марисса не нашлась, что ответить. Кифри, кажется, это заметил и чуть улыбнулся — краешком губ, почти незаметно. — Просто интересно, — сказал он. — Вчера вы были очень... убедительны. Я даже обиделся немного. — Вы? Обиделись? — Ну, не сильно, — признался он. — Но осадочек остался. Марисса смотрела на него и не верила своим ушам. Этот человек — спокойный, собранный, всегда держащий дистанцию — стоял сейчас перед ней в её подвале, слегка хмельной, и шутил над тем, как она ворчала на поляне. Шутил. Над ней. — Вы издеваетесь, — сказала она. — Ни в коем случае, — ответил Кифри, и его глаз блеснул. — Я просто хочу понять, что такого страшного сделали мужчины, чтобы заслужить статус «тупиковой ветви». Может, я смогу исправиться. — Вы не исправитесь, — отрезала Марисса, но в голосе уже не было злости. — Вы — типичный представитель. Самонадеянный, въедливый, не умеете держать язык за зубами. — Это вы сейчас про себя? Или про меня? — Про вас, — Марисса вздохнула и развернулась к бочкам, делая вид, что выбирает следующую. — Просто я тогда устала. И вы меня напугали. А когда я нервничаю, я начинаю говорить глупости. Всё. Больше никакой причины нет. Просто язык мой — враг мой. — А мне показалось, вы были вполне искренни, — сказал Кифри. — Не похоже на глупость. — Вы ошиблись. — Возможно. Он помолчал. Марисса стояла к нему спиной, чувствуя, как щёки заливает краской. Хорошо, что в подвале темно и он не видит. — Ладно, — сказал Кифри. — Не хотите — не говорите. Я просто подумал... раз мы теперь соседи, можно иногда говорить не только о цветах и пиве. А о том, что на самом деле важно. — А что для вас важно? — спросила Марисса, не оборачиваясь. — Не знаю, — честно ответил Кифри. — Может быть, я пойму, когда узнаю вас лучше. Он взял с полки вторую бутыль — маленькую, на два литра, — и протянул ей. — Давайте я понесу одну. Чтобы вы не шатались. — Я не шатаюсь, — повторила Марисса, но бутыль взяла. Они пошли наверх. В подвале остался запах хмеля и почему-то — лёгкий отзвук только что случившегося разговора. «Он просто болтал, — сказала себе Марисса. — Пиво ударило в голову, вот и развеселился. Не надо придавать этому значения. Ничего он не хочет знать. Ничего ему не важно. Просто шутил. Как любой мужчина, который выпил лишнего». Но внутри всё равно шевелилось сомнение. Очень маленькое. Почти незаметное. «А что, если...» — Нет, — прошептала она себе под нос. — Никаких «если». Я здесь ради дела. Кифри, шедший впереди, обернулся. — Вы что-то сказали? — Нет, — ответила Марисса. — Вам показалось.

***

Они поднялись в гостиную. Олруджио сидел в кресле с таким видом, будто его только что разбудили после долгого сна. Увидев новые бутылки, он встрепенулся, потянулся к янтарной жидкости. — Это медовое? — спросил он. — Медовое, — ответила Марисса. — Я люблю медовое. — Мы знаем, — сказал Кифри, наливая ему половину кружки. — Ты любишь всё, что можно пить. — Неправда, — обиделся Олруджио. — Я не люблю крапивный чай. — Крапивный чай — это не питьё, это лекарство. — Вот именно. Олруджио отхлебнул из кружки, блаженно зажмурился и снова откинулся в кресле. Слова его становились всё более бессвязными, а веки тяжелели. Марисса смотрела на него и улыбалась — такого искреннего, незамутнённого удовольствия она не видела давно. Кифри сидел рядом, потягивая своё медовое пиво маленькими глотками. Он почти не изменился — может быть, стал чуть более расслабленным, чуть менее сдержанным, но его манера речи и движения оставались прежними. Одна кружка за весь вечер — и хватит. Марисса отметила это про себя. Самоконтроль, которого ей порой не хватало. Сверху доносился детский смех — Мия с девочками, наверное, уже рассматривали зачарованный потолок. Марисса прислушалась. Там, наверху, было шумно — девочки перекрикивались, что-то обсуждали, смеялись. Агата, кажется, объясняла Мии, как устроена магия звёздного потолка, а Тетия перебивала её каждые две секунды. Риче, судя по всему, уже спала — на кровати Мии, потому что её голоса не было слышно. Марисса откинулась в кресле и закрыла глаза. Усталость навалилась — не та, тяжёлая, от которой хочется лечь и не вставать, а приятная, тёплая, после хорошего вечера и вкусной еды. Где-то в печи догорали угли, потрескивая и отдавая последнее тепло. Камин тоже почти прогорел — только красные угли светились в темноте, отбрасывая на стены причудливые тени. Олруджио вдруг встрепенулся, открыл глаза и посмотрел на Мариссу с таким выражением, будто только что вспомнил что-то важное. — А лавка? — спросил он. — Когда вы откроете лавку? Цветочную? Я хочу купить букет. Самый большой. Марисса открыла глаза. Посмотрела на него — на его раскрасневшееся лицо, на растрёпанные волосы, на кисточку колпака, которая свесилась набок. — Не знаю, — ответила она. — Пока не планирую. — Как это — не планируете? — удивился Олруджио. — Вы же говорили, что переехали ради цветочного бизнеса. — Говорила, — спокойно ответила Марисса. — Но бизнес — это не только открыть лавку. Нужно сначала изучить спрос. Понять, что людям нужно. Подготовить ассортимент. Да и сезон сейчас не самый подходящий для цветов — осень на дворе. Так что... посмотрим. Может, к весне. Олруджио хотел что-то сказать, но Кифри легонько толкнул его локтем. — Оставь, — сказал он. — Госпожа Марисса сама знает, когда ей открываться. — Но я хочу букет, — капризно протянул Олруджио. — Подождешь. — Не хочу ждать. — Тогда вырасти сам. Олруджио обиженно замолчал и уткнулся в кружку. Марисса смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло — не от камина, от чего-то другого. От того, что рядом есть люди, с которыми можно просто сидеть, молчать и не бояться, что тебя не вспомнят завтра. Кот, услышав слово «букет», поднял голову, посмотрел на Олруджио, потом на Мариссу — и снова уткнулся носом в лапы. Цветы его не интересовали. Марисса подняла свою кружку с чаем — холодным, горьковатым — и сделала глоток. — Завтра, — сказала она, — я буду сушить травы. Если хотите, заходите на чай. У меня есть ромашковый. И мятный. И ещё... — Можно мы придём? — спросил Олруджио, перебивая. — Конечно-конечно, — усмехнулась Марисса. — Завтра придём ещё. Кифри посмотрел на друга, потом на Мариссу. — Не обещаю, — сказал он. — Но если будет время... — Если будет время, — повторил Олруджио, поднимая кружку. — А сейчас — за соседку! За Мариссу! Кифри поднял свою — наполненную едва на треть. — За Мариссу, — повторил он. Они чокнулись. Кружки звякнули — стекло о стекло, керамика о керамику. Кот, услышав звон, дёрнул ухом, но глаз открывать не стал. «Люди, — сказало его выражение. — Вечно им что-то нужно». Марисса улыбнулась, откинулась в кресле и посмотрела на потолок. Там, наверху, девочки всё ещё возились — смеялись, шёпотом обсуждали что-то, иногда спорили. Где-то вдалеке ухал филин. За окном догорал закат, и последние лучи солнца пробивались сквозь занавески, окрашивая гостиную в розовато-золотистый цвет. Она была не одна. Сегодня — была не одна. А завтра — начнётся новый день

***

Марисса открыла глаза и сразу пожалела об этом. Свет — даже тот, тусклый, осенний, что пробивался сквозь щели в ставнях, — ударил по глазам с такой силой, будто кто-то зажёг магический фонарь прямо перед лицом. Голова гудела. Гудела так, что каждый удар пульса отдавался в висках, в затылке, в зубах. Во рту было сухо и горько — как будто она всю ночь жевала кору дуба. Или, что вероятнее, пила пиво. Пиво. Марисса закрыла глаза, перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку. Воспоминания вчерашнего вечера возвращались обрывками — утка, пирог, девочки, смех. Потом — пустота. Она не помнила, как оказалась в своей кровати. Не помнила, как разделась — впрочем, она была не раздета. То же пастельно-голубое платье, в котором встречала гостей, мятое, с пятном от вишнёвого сока на рукаве. Туфли валялись на полу у двери — одна здесь, другая там, будто она скидывала их на бегу, спасаясь от чего-то. Или от кого-то. Кот сидел на подоконнике и смотрел на неё. Он смотрел осуждающе — так, как умеют только коты. Глаза прищурены, хвост подрагивает, во взгляде читается глубочайшее разочарование в человечестве в целом и в Мариссе в частности. — Да хватит так смотреть, — простонала Марисса, натягивая одеяло на голову. Кот не хватил. Он продолжал смотреть — теперь сквозь одеяло, потому что коты умеют и такое. — Я просто нашла себе компаньона, — сказала Марисса из-под одеяла. — Из-за стресса я иногда люблю... засыпаться. Так долго. Кот фыркнул. Это было красноречивее любых слов. Марисса села. Голова закружилась, и она схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. Волосы — вчера заплетённые в аккуратную косичку с голубой лентой — теперь напоминали воронье гнездо. Чепец куда-то исчез — нашёлся позже, на полу под кроватью. Косметика, которой она вчера подкрасила ресницы и губы, размазалась по лицу так, что в зеркале отражалось нечто среднее между пандой и привидением. — Боже, — прошептала Марисса, глядя на себя. — Боже-боже-боже. Кот зевнул. Ему было всё равно на её страдания. Марисса нащупала ногами пол, встала, шатаясь, подошла к зеркалу. Провела пальцем под глазом — палец стал чёрным от размазанной туши. Волосы торчали в разные стороны. Платье было мятым и почему-то пахло дымом. — Я выгляжу как пугало, — сказала она. Кот мяукнул — одобрительно. — Заткнись. Марисса выпила стакан воды и решила пойти поискать свою ученицу. — Так, — сказала она, глядя на себя в зеркало. — Вроде жить можно. Кот спрыгнул с подоконника и направился к двери — требовательно, с видом «я тут вообще-то не кормлен уже целую вечность». — Сейчас, сейчас, — пробормотала Марисса, выходя в коридор. Она спустилась по лестнице — медленно, держась за перила, потому что ступеньки почему-то шатались. Хотя ступеньки не шатались. Это у неё в голове шаталось. На лестнице она услышала звуки. Снизу, с кухни, доносился какой-то шум — звон посуды, шкворчение масла на сковороде, приглушённые голоса. «Мия, наверное, уже встала, — подумала Марисса. — Приготовила завтрак. Какая умница». Она толкнула дверь на кухню, даже не заглянув внутрь, и шагнула через порог с покаянной улыбкой. — Мия, прости, пожалуйста, я вчера перебрала с алкоголем, — сказала она, прижимая руку к груди. — Я обещаю, что это больше не повторится. Ты, наверное, испугалась, что я не спустилась к завтраку, но я просто... Она замолчала. Потому что на кухне, у плиты, в её кружевном фартуке, стоял Кифри. Белая мантия была аккуратно повешена на спинку стула. Поверх чёрной водолазки — её фартук, белый, с вышивкой по краям, который Марисса надевала только по праздникам. Рукава водолазки были закатаны до локтей, обнажая бледные предплечья с чернильными пятнами на пальцах. В одной руке он держал половник, в другой — деревянную ложку. На плите что-то аппетитно шипело. Кифри повернул голову, посмотрел на неё своим единственным глазом — спокойно, без тени насмешки — и сказал: — Доброе утро, госпожа Марисса. Марисса открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Господин Кифри, — выдавила она. — Что вы... — Готовлю обед, — ответил он. — Но... — Вы спали. Мия тоже ещё не проснулась. А девочки, если их не покормить вовремя, становятся капризными. Я решил не ждать. Он говорил так, будто это было самое обычное дело — проснуться в доме почти незнакомой женщины, найти её фартук и приготовить обед для девяти человек. Будто он делал это каждый день. Марисса смотрела на него. На свой фартук на его груди. На половник в его руке. На кастрюлю, в которой что-то кипело. Она закрыла дверь на кухню — резко, с грохотом — и побежала в гостиную.

***

Олруджио спал на диване. Он спал так, как спят люди, которые вчера выпили слишком много, слишком быстро и слишком долго. Его рот был открыт, из горла вырывался лёгкий храп. Плащ валялся на полу, рубашка расстёгнута на две пуговицы, колпак съехал на лицо, закрывая глаза. Одной ногой он свесился с дивана, второй — упирался в спинку. В целом зрелище было жалким и величественным одновременно. — О боже, — прошептала Марисса. Олруджио икнул во сне. Она повернулась и чуть не столкнулась с Кифри, который — когда она успела? — стоял в дверях гостиной, держа в руках поднос с чашками. — Он вчера выпил больше всех, — сказал Кифри спокойно. — Я пытался его остановить, но он сказал, что «сам бог послал ему такую соседку», и это стало последней каплей. Потом он перешёл на тост за ваше здоровье. Потом — за здоровье вашего кота. Потом — за здоровье всех котов в округе. — А вы? — спросила Марисса. — Я выпил одну кружку, — ответил Кифри. — Как и планировал. Она посмотрела на него. На его спокойное лицо без следа похмелья. На ясный глаз, который смотрел на неё с лёгким любопытством. На фартук, который сидел на нём почему-то очень органично. — Господин Кифри, — сказала Марисса. — Подождите, пожалуйста. Мне нужно... я приведу себя в порядок. По-настоящему. — Я подожду, — ответил Кифри и поставил поднос на стол. Марисса развернулась и почти побежала наверх.

***

Второй раз она спустилась через пятнадцать минут. Волосы были снова заплетены в аккуратную косичку — на этот раз с розовой лентой, в тон платью. Косметику она наносить не стала — только умылась и сбрызнула лицо тоником из розовой воды, чтобы убрать припухлость под глазами. Платье было свежим, туфли — чистыми. В зеркале на неё смотрела фарфоровая кукла — бледная, с лёгким румянцем, с розово-малиновыми глазами, которые, правда, были слегка красноватыми, но это можно было списать на аллергию. — Не идеально, но сойдёт, — сказала она себе и пошла вниз. Кифри сидел за столом на кухне. Фартук он уже снял и повесил на крючок у двери — туда, где он и висел всегда. На плите доваривался суп, в печи запекалось мясо. — Садитесь, — сказал он, указывая на стул. — Суп будет готов через пять минут. Мясо — через десять. Девочки уже проснулись, я отправил их умываться. — А Мия? — спросила Марисса, садясь. — Мия тоже. Она вчера очень подружилась с Тетией. Они спали в одной кровати. Марисса провела рукой по лицу. — Господин Кифри, я... — Вы переживаете, — перебил он. — Понимаю. Но повода для переживаний нет. Ваша ученица в порядке. Ваш дом в порядке. Ваш кот накормлен. — Вы покормили кота? — Он требовал, — невозмутимо ответил Кифри. — Я дал ему рыбу. Марисса закрыла лицо руками. — Это катастрофа, — сказала она. — Я пригласила вас на ужин, а вы остались на ночлег. Я напилась. Вы готовите обед в моём доме. Вы покормили моего кота. Это... это... — Это нормально, — закончил Кифри. — Вы не первая, кто перепил на моих глазах. И, подозреваю, не последняя. Он встал, подошёл к плите, помешал суп. — Честно говоря, я удивился вчера. — Чему? — спросила Марисса, не поднимая головы. — Вы показались мне... очень живой. Она подняла голову. Кифри стоял к ней спиной, но она чувствовала, что он улыбается. — Когда вы ворчали на поляне, — сказал он, — я подумал: «Какая странная женщина». Когда вы кормили нас уткой, я подумал: «Какая заботливая женщина». Когда вы спорили с Олруджио о качестве пива, я подумал: «Какая упрямая женщина». А когда вы уснули в кресле с кружкой в руке... — Я уснула в кресле? — Да. С кружкой. Прямо во время тоста за кота. Марисса закрыла лицо руками снова. — Не продолжайте, — сказала она. — Мне и так стыдно. — Зачем вам стыдно? — Кифри обернулся, опираясь спиной о плиту. — Вы были собой. Это редкость. Большинство людей при гостях надевают маски. Вы же... вы забыли надеть маску. Или она упала. Или вы её потеряли. Или никогда не носили. Он говорил это спокойно, без осуждения. Без намёка на то, что это плохо или хорошо. Просто — констатировал факт. Марисса смотрела на него. На его руки, сложенные на груди. На чёрную водолазку, на которой всё ещё был виден отпечаток её кружевного фартука. На повязку под очками, которая скрывала его собственную боль. — Спасибо, — сказала она. — Что остались. Что покормили кота. Что... не ушли. — Я не мог уйти, — ответил Кифри. — Девочки спали. Олруджио храпел. Вы в обмороке. Кто бы вас всех бросил? Он повернулся к плите, снял суп с огня. — Идёмте завтракать. Девочки сейчас спустятся. Марисса кивнула, встала и пошла к буфету — доставать тарелки. Сзади послышалось шарканье. Она обернулась. В дверях кухни стояла заспанная Мия, а за ней — Тетия, Агата и Риче. У всех были растрёпанные волосы и сонные лица. — Учитель Кифри, — сказала Тетия, зевая. — А когда завтрак? — Сейчас, — ответил Кифри. — Садитесь. Девочки расселись за столом. Мия села рядом с Мариссой и прижалась к её плечу. — Вы вчера храпели, — сказала она тихо. — Я не храплю, — так же тихо ответила Марисса. — Храпели. Как кот. Кот, услышавший своё имя, подошёл к миске и требовательно мяукнул. В миске была свежая рыба. — Вот, — сказал Кифри, кивнув на кота. — Теперь вы знаете, чем я его подкупил. Марисса не выдержала и рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Девочки засмеялись следом, не понимая над чем, но подхватывая её настроение. Даже Агата улыбнулась краешком губ. Кифри смотрел на них — на Мариссу, на девочек, на кота, который с урчанием уплетал рыбу, — и его единственный глаз светился чем-то тёплым. Он разлил суп по тарелкам, сел во главе стола — на место, которое обычно занимала Марисса, — и сказал: — Приятного аппетита. Марисса взяла ложку, зачерпнула суп, попробовала. — Вкусно, — сказала она. — Очень. — Я знаю, — ответил Кифри. Олруджио так и не проснулся. Он продолжал храпеть в гостиной, иногда переворачиваясь на другой бок и что-то бормоча во сне. Девочки ели суп, перешёптывались и поглядывали на Мариссу с любопытством. Мия улыбалась, довольная, что её учительница не злится, а даже смеётся. Кот, покончив с рыбой, подошёл к креслу Кифри, запрыгнул к нему на колени и свернулся калачиком. — Предатель, — сказала Марисса. — Он просто ценит тех, кто его кормит, — ответил Кифри. — Я его кормлю каждый день. — А я накормил сегодня. Кот довольно заурчал. Марисса покачала головой, но улыбнулась. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно. А в груди разливалось что-то тёплое — не от пива, от чего-то другого. Она посмотрела в окно. За ним стоял солнечный день — редкий для поздней осени. Листья на деревьях золотились, и в этом золоте было что-то успокаивающее. Она взяла ложку и принялась за суп.

***

Три дня пролетели как один. Марисса и не заметила, как привыкла к новому ритму жизни — к тому, что утром можно выглянуть в окно и увидеть, как Кифри идёт по тропинке в сторону леса с корзиной для трав. К тому, что днём, когда она выходила в сад собирать клубнику или обрезать розы, мимо пробегали девочки — Тетия что-то кричала на бегу, Агата шла следом с книгой, Риче иногда спала на ходу, а Мия, завидев их, откладывала свои сигилы и выбегала навстречу. К тому, что вечером, когда она забиралась на крышу смотреть на звёзды, где-то вдалеке, в ателье, тоже зажигался свет в окне кабинета. Они пересекались часто. То у ручья, где Марисса полоскала бельё, а Кифри умывал девочек после прогулки. То на поляне, где она собирала жасмин, а он проверял дорожные сигилы. То просто на тропинке — разминуться, кивнуть, сказать «добрый день» и пройти дальше. Олруджио появлялся реже — он был занят в мастерской, что-то чинил, мастерил, взрывал. Но когда появлялся, обязательно спрашивал, не осталось ли ещё того клубничного портера, и обиженно вздыхал, когда Марисса отвечала, что «пробная партия была пробной». Девочки подружились окончательно и бесповоротно. Мия теперь каждое утро спрашивала: «А Тетия сегодня придёт?», и если Марисса отвечала «не знаю», убегала на тропинку ждать. Агата иногда приходила сама, без сестёр, и молча сидела в гостиной с книгой, пока Марисса пила чай. Риче спала на ковре. Кот привык ко всем и теперь не прятался, когда кто-то входил, а только приоткрывал один глаз, проверял, не несут ли ему рыбу, и снова закрывал. Кифри был вежлив. Всегда вежлив. Сдержан. Спокоен. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не пытался узнать то, что она не хотела рассказывать. Он просто был рядом — в пятистах метрах, на расстоянии взгляда. И это было хорошо. Это было правильно. Это было частью плана.

В тот вечер Марисса валялась на лужайке перед домом. Она расстелила старый плед, бросила сверху пару подушек, устроилась поудобнее и углубилась в книгу — старый трактат о магической природе сигилов, который нашла на чердаке в коробке с надписью «неразобранное». Кот лежал у неё на животе, свернувшись калачиком, и довольно мурлыкал. Солнце клонилось к закату, и лёгкий ветер доносил запах поздних роз и нагретой за день травы. Марисса перелистнула страницу и задумалась. Три дня. Три дня, за которые она ни разу не осталась одна. Утром — Мия. Днём — девочки из ателье. Вечером — крыша и звёзды. А между этим — случайные встречи на тропинках, короткие разговоры о погоде и магии, редкие взгляды, которые она ловила на себе, когда думала, что её никто не видит. Кифри смотрел на неё. Не так, как смотрят на подозрительную соседку. И не так, как смотрят на женщину, которая вызывает подозрения. Он смотрел — и всё. Без намёка, без вызова, без попытки заглянуть за маску. Марисса не знала, что с этим делать. Кот зевнул и перевернулся на другой бок. — Ты бы видел, — сказала она ему тихо, — как он вчера смотрел на меня. Когда я собирала розы. Я стояла спиной, но чувствовала. Не знаю, что это было. Любопытство? Или он просто думал, что я не умею ухаживать за кустами? Кот не ответил. — Может, мне показалось, — вздохнула Марисса. — У меня паранойя от одиночества. Четыре года одна — вот и начинаешь видеть то, чего нет. Она перевернула страницу, хотя не прочитала ни слова с предыдущей. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с выражением «ты опять за своё», и снова закрыл. Шаги на траве она услышала издалека — тяжёлые, неровные, с лёгким шарканьем. Олруджио. Только он так ходил — будто ноги не хотели нести его туда, куда он направлялся, но он всё равно шёл, потому что надо. Марисса подняла голову. Олруджио шёл через лужайку, слегка сутулясь под тяжестью своего чёрного плаща с синей подкладкой. Колпак съехал набок, кисточка болталась где-то у уха. В руках он держал какую-то железяку — то ли деталь артефакта, то ли просто привычный предмет, с которым не расставался. Увидев Мариссу, он улыбнулся — широко, радушно, как улыбаются старым друзьям, хотя они знакомы были всего несколько дней. — Госпожа Марисса! — сказал он, подходя ближе. — А я вас ищу. — Нашли, — ответила Марисса, не вставая. — Я здесь. — Вижу. Кот, услышав голос Олруджио, приоткрыл один глаз, оценил, не угрожает ли ему кто, и снова закрыл. Олруджио он уже не боялся — тот пару раз приносил ему рыбу. Олруджио присел на край пледа — тяжело, с кряхтением, будто ему было за шестьдесят, хотя выглядел он не старше Кифри. — У меня к вам поручение, — сказал он. — От Кифри. Марисса отложила книгу. — Какое? — Он приглашает вас на ужин. Сегодня. Через час. К нам в ателье. Она замерла. — К вам? — Ну да, — Олруджио пожал плечами. — Мы же у вас уже были. Теперь вы приходите к нам. Так положено. Соседский этикет. Марисса смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Но Олруджио был абсолютно серьёзен — насколько это вообще возможно для человека, у которого на колпаке болтается кисточка. — И что, — сказала она, — все будут? Девочки? — Все, — кивнул Олруджио. — Мию мы тоже приглашаем. Пусть приходит. Тетия её уже заждалась. Марисса представила, как входит в ателье. В их дом. В их пространство. Туда, где она ещё ни разу не была, хотя пересекалась с ними почти каждый день. — Хорошо, — сказала она. — Мы придём. Олруджио просиял. Потом вдруг замялся, заерзал на месте, покосился на Мариссу, потом на небо, потом снова на Мариссу. — И ещё, — сказал он. — Там такое дело... Было бы здорово, если бы вы... Он замолчал, подбирая слова. — Что? — спросила Марисса. — Ну... вы же пиво варите. Отличное пиво. Лучшее, что я пробовал. И я подумал... может быть, вы принесёте немного? С собой? Ну, для компании? Он смотрел на неё с надеждой — такой искренней, такой чистой, что Марисса не выдержала и рассмеялась. — Вы хотите, чтобы я пришла в гости с собственным пивом? — Ну, не обязательно с собственным, — замялся Олруджио. — Можно и с чужим. Но ваше лучше. Марисса покачала головой. — Хорошо, господин Олруджио. Я принесу пиво. — Правда? — Правда. Олруджио вскочил, чуть не опрокинув кота, который в последний момент успел спрыгнуть с живота Мариссы и теперь сидел в стороне, сверкая глазами. — Отлично! — сказал Олруджио. — Через час. Не опаздывайте. Кифри не любит, когда опаздывают. Хотя он и виду не подаст. Но я-то знаю. Он развернулся и зашагал обратно к тропинке, размахивая своей железякой. Кот посмотрел ему вслед, потом на Мариссу. — Да, — сказала Марисса. — Надо собираться. Кот мяукнул — одобрительно. Она закрыла книгу, собрала плед, взяла кота на руки и пошла в дом. Мия сидела на кухне, перебирала травы для чая. Увидев Мариссу, она подняла голову. — Нас пригласили на ужин, — сказала Марисса. — К господину Кифри. Через час. — Правда? — глаза Мии загорелись. — А Тетия там будет? — Будет. И Агата, и Риче. — Я пойду переодеваться! Мия выбежала из кухни, и на лестнице загрохотали её шаги. Кот, оставшийся у Мариссы на руках, посмотрел на неё с выражением «ну и куда ты меня денешь?». — Ты останешься дома, — сказала Марисса. — И присмотришь за порядком. Кот фыркнул, спрыгнул и обиженно ушёл в гостиную — залезать на своё любимое кресло. Марисса осталась одна на кухне. Она посмотрела в окно. В отдалении, между деревьями, виднелось ателье — белые стены, остроконечная крыша, тёплый свет в окнах. «Я иду к ним, — подумала она. — В их дом. В их пространство. И это правильно. Это часть плана». Она провела рукой по лицу, поправила выбившуюся прядь. — Ладно, — сказала она вслух. — Пойду тоже переоденусь. И направилась к лестнице — за платьем, за лентами, за той самой маской, которую, как сказал Кифри, она иногда забывала надеть. Но сегодня — сегодня она её наденет. Обязательно. Потому что сегодня она идёт в гости.

***

Марисса не стала терять времени даром. Как только Мия убежала наверх выбирать платье, она спустилась в погреб — не за пивом, пиво она решила взять потом, когда соберёт всё остальное, — а за корзиной. Большой, плетёной, той самой, с которой ходила на рынок в столице. Корзина была удобной: в неё влезало много, и она не разваливалась под тяжестью даже после того, как Марисса нагружала её доверху. Она вышла в сад. Огород у неё был небольшим, но урожайным — грядки с зеленью, кусты смородины, несколько яблонь в дальнем углу. Марисса любила возиться здесь по утрам, когда Мия ещё спала, а солнце только поднималось над лесом. Земля пахла сыростью и чем-то сладким — может быть, поздними яблоками, может быть, перепревшей листвой. Она собрала помидоры — красные, мясистые, ещё тёплые от солнца. Огурцы — хрустящие, с пупырышками. Несколько яблок — жёлтых, пахнущих мёдом. Пучок укропа и петрушки. Всё это она аккуратно уложила в корзину, перекладывая листьями смородины, чтобы не помялось. — Хватит, — сказала она себе, оглядывая результат. — Не бедные же, в конце концов. Несут угощение — несут с душой. Она вернулась в дом, поставила корзину в прихожую, рядом с вешалкой, и снова спустилась в подвал. Бочек с пивом было много, но для гостей она решила взять ту самую — медовое, янтарное, которое Олруджио назвал «поэзией». Кифри пил его сдержанно, но, кажется, ему тоже понравилось. Марисса зачерпнула из бочки пятилитровую бутыль, закупорила пробкой, протёрла стекло тряпицей, чтобы не осталось следов от пальцев. — Вот так, — сказала она, ставя бутыль рядом с корзиной. — Теперь можно и собой заняться.

***

Она поднялась наверх, в свою спальню. Мия уже была готова — синее платье, белые гольфы, туфельки с пряжками. Волосы заплетены в две косички, ленты — синие в тон. Она вертелась перед зеркалом, поправляя бантики. Платье она выбрала сегодня спокойное — не розовое, не голубое, а пастельно-сиреневое, с длинными рукавами и скромным кружевным воротником. Без бантов. Без излишней пышности. Простое, но изящное. Волосы она распустила — они падали на плечи мягкими волнами, переходя от светло-русого к нежно-розовому на концах. Чепец сегодня решила не надевать — в гостях, да ещё вечером, он казался лишним. Вместо него она закрепила сбоку небольшую кружевную брошь, которую когда-то купила на ярмарке и почти никогда не носила. В зеркале отражалась женщина, которую трудно было назвать простой цветочницей из глуши. Фарфоровая. Утончённая. Загадочная. — Сойдёт, — сказала Марисса. Кот, который успел забраться на её кровать и устроиться на подушке, фыркнул. Ему было всё равно.

***

Они вышли из дома, когда солнце уже почти село. Тени от деревьев вытянулись, пересекая тропинку длинными фиолетовыми полосами. Где-то в лесу ухал филин. Где-то стрекотали кузнечики. Мия шла впереди, почти бежала, то и дело оборачиваясь: — Вы идёте? А они уже ждут? А Тетия будет в том же платье, что в прошлый раз? А у них есть кошка? Или собака? — Мия, — сказала Марисса. — Ты задаёшь слишком много вопросов. — Я волнуюсь, — призналась Мия. — Не волнуйся. Это просто ужин. Но Марисса волновалась сама. Не потому, что боялась идти в чужой дом. И не потому, что переживала, как её примут. А потому, что шла туда, где всё было по-настоящему. Без масок. Без планов. Без проклятия, которое висело над ней дамокловым мечом. Она шла в гости.

***

Ателье оказалось больше, чем казалось со стороны. Белое здание с остроконечной крышей, большими окнами и резной дверью, на которой светились едва заметные защитные руны. Внутри было светло и просторно — высокие потолки, деревянные полы, на стенах — пергаменты с глифами, книжные полки, до потолка заставленные книгами и свитками. Марисса ожидала увидеть мужской беспорядок — разбросанные инструменты, немытую посуду, стопки чертежей на стульях. Но здесь было чисто. Даже очень чисто. Полы натёрты до блеска, занавески свежие, на подоконниках стояли горшки с травами — мята, розмарин, лаванда. «Сюрприз, — подумала Марисса. — Они умеют вести быт...» Она не успела додумать. Из глубины дома вышел Кифри. Чёрная водолазка, растрёпанные волосы— как всегда. Но сегодня он был без очков. Его единственный глаз — ярко-голубой, живой — смотрел на неё без прищура, без тени насмешки. Просто — смотрел. Увидев Мариссу, он улыбнулся. Не так, как улыбаются незнакомцам из вежливости. Не так, как улыбаются, когда хотят что-то продать или что-то узнать. А так, как улыбаются, когда рады видеть. Просто. Искренне. — Госпожа Марисса, — сказал он. — Добрый вечер. Я рад, что вы пришли. — Добрый вечер, — ответила она, чувствуя, как внутри оттаивает что-то, что она старательно замораживала последние дни. Мия уже вбежала в гостиную — оттуда послышался визг Тетии и радостное «Мия пришла!». Кифри проводил их взглядом, потом перевёл его на корзину и бутыль, которые Марисса поставила на пол в прихожей. — Это что? — спросил он. — Это от меня, — сказала Марисса. — Овощи и фрукты с моего огорода. И пиво. Как просили. — Как просил Олруджио, — поправил Кифри. — Олруджио, — согласилась Марисса. Кифри подошёл, взял корзину, поставил на стол. Заглянул внутрь. Помидоры, огурцы, яблоки, зелень. Всё свежее, аккуратное, пахнущее землёй и солнцем. — Спасибо, — сказал он. — Вы очень любезны. Мы не ожидали. — Соседи должны помогать друг другу, — ответила Марисса, стараясь говорить легко, будто это было само собой разумеющееся. — И угощать. Особенно если один из соседей — отличный пивовар. — Это точно,это проделки моего доброго друга Одруджио,верно, — спросил Кифри. — Олруджио,верно, — ответила Марисса, и они оба рассмеялись. Он взял бутыль с пивом, поставил рядом с корзиной. Потом повернулся к ней, посмотрел в глаза. — Проходите, — сказал он. — Девочки уже заждались. А Олруджио — тем более. Марисса кивнула и шагнула в гостиную.

***

В гостиной было шумно. Девочки сидели на ковре, окружив Мию, которая что-то увлечённо рассказывала про зачарованный потолок. Тетия перебивала каждые две секунды, Агата поправляла её, Риче дремала, положив голову на подушку. Олруджио сидел в кресле у окна, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел на бутыль с пивом с таким выражением, будто перед ним было всё счастье мира. — Госпожа Марисса, — сказал он, вставая. — Вы принесли? — Принесла, — ответила Марисса. — Вы — чудо. — Я знаю. Олруджио подошёл к бутыли, поставил её на стол, принялся откупоривать. Кифри покачал головой, но ничего не сказал. — Садитесь, — Кифри указал Мариссе на диван. — Ужин почти готов. Осталось только дожарить мясо. — Вы готовите? — спросила Марисса. — А кто же ещё? — он чуть приподнял бровь. — Олруджио умеет только чинить артефакты и пить пиво. — И то, и другое — важные навыки, — заметила Марисса. — Спорно, — ответил Кифри и ушёл на кухню. Марисса осталась в гостиной одна. Девочки её почти не замечали — они были увлечены Мией, которая, кажется, уже успела стать своей в этой компании. Тетия сидела к ней ближе всех, Агата — чуть поодаль, но тоже слушала. Риче спала. Олруджио возился с пивом, наполняя кружки. Увидев, что Марисса смотрит на него, он подмигнул. — Умею я и то, и другое, — сказал он тихо, чтобы девочки не слышали. — Просто Кифри не любит, когда я хвастаюсь. Марисса улыбнулась и откинулась на спинку дивана. Она была в их доме. Среди их вещей, их запахов, их голосов. И почему-то здесь было тепло. Не от камина — от чего-то другого. «Это хорошо, — подумала она. — Это правильно. Я здесь. Они меня видят. Они меня помнят». Из кухни доносился запах жареного мяса. Где-то наверху тикали часы. Кот остался дома один — но он, наверное, уже спал, свернувшись на её кровати. Марисса закрыла глаза. Ужин ещё не начался, но вечер уже удался. — Госпожа Марисса, — раздался голос Кифри из-за спины. — Не могли бы вы мне помочь. Олруджио с девочками разберутся здесь. Она открыла глаза, встала и пошла на кухню. Потому что так правильно. Потому что так нужно. Потому что это — часть плана. Или уже не плана? Она не знала.

***

Марисса зашла на кухню и остановилась на пороге. Здесь было просторнее, чем в её доме. Большая печь из тёмного камня занимала почти половину дальней стены, и в ней весело потрескивали дрова. Над печью висели медные кастрюли и сковороды — начищенные до блеска, развешанные по размеру от большой к маленькой. Длинный деревянный стол посередине был заставлен мисками, тарелками, разделочными досками. На подоконнике — горшки с мятой, розмарином и какой-то зеленью, которую Марисса не сразу узнала. Кифри стоял у стола спиной к ней, склонившись над разделочной доской. Белая мантия была аккуратно повешена на спинку стула у двери — видимо, чтобы не запачкать. Осталась только чёрная водолазка с закатанными до локтей рукавами, открывавшими бледные предплечья и пальцы, испачканные в чём-то красном — то ли в томате, то ли в вине. — А, Марисса, — сказал он, не оборачиваясь. — Если тебе нетрудно, не могла бы ты натереть чеснок? Вон там, в корзинке. Марисса замерла на секунду. «Тебе»? «Ты»? Они же ещё не договаривались. Но Кифри говорил так естественно, будто они были знакомы много лет. Она не стала возражать. Только подошла, взяла корзинку, села на табурет у окна. — Хороший чеснок, — сказала она, беря первую головку. — Сами вырастили? — Олруджио, — ответил Кифри, наконец оборачиваясь. В руках он держал нож и разделочную доску, на которой лежало нарезанное мясо. — У него талант к растениям. Говорит, что это помогает в создании артефактов. Я не спорю. — Правильно делаешь, — Марисса начала очищать чеснок, ловко снимая шелуху пальцами. — С мастерами лучше не спорить. Особенно с теми, кто умеет выращивать чеснок. Кифри усмехнулся, повернулся обратно к столу и продолжил нарезать мясо. На кухне стало тихо — только потрескивание дров в печи, стук ножа и шорох шелухи, падающей в миску. — Давно ты занимаешься магией? — спросил Кифри, не оборачиваясь. — С детства, — ответила Марисса, раздавливая зубчик чеснока. — Училась в Магическом Лектории. Как и ты, наверное. Кифри отложил нож. Повернулся к ней, прислонившись к столу. — В Лектории? — в его голосе послышалось удивление. — Сколько же тебе лет? — Двадцать пять, — ответила Марисса. — А тебе? — Двадцать семь, — сказал Кифри. — То есть ты младше на два года. Но я что-то не помню, чтобы видел тебя там. А я был довольно внимателен к новым лицам. Марисса опустила взгляд на чеснок. Пальцы её на секунду замерли, потом снова продолжили работу. — Это долгая история, — сказала она. — Я не хотела бы сегодня о ней говорить. Кифри кивнул. Не стал давить. Не спросил «почему». Просто принял. — Но я тебя помнила, — добавила Марисса тихо. — И твоего друга. Олруджио. Вы всегда были вместе. Он не носил бороды тогда. Кифри смотрел на неё. В его единственном глазу промелькнуло что-то — удивление, может быть, или осторожное любопытство. Но он не спросил, откуда она их знает. Не спросил, почему помнит, а он — нет. Вместо этого он сказал: — Ты из какого рода? — Древнего, — ответила Марисса. — Очень древнего. Но я с ними не общаюсь. — Почему? Она подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что они меня не помнят. Сказала это спокойно, буднично, как будто речь шла о погоде. Но Кифри услышал в её голосе то, что она пыталась скрыть. Боль. Одиночество. Горечь. Он не стал спрашивать, что это значит. Не потому, что ему было всё равно. А потому, что чувствовал — сейчас не время. И не место. И, может быть, не его право. Они помолчали. Марисса снова взялась за чеснок. Кифри отвернулся к плите, помешал что-то в кастрюле. — Послушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знаю, что мы знакомы всего несколько дней. И я знаю, что ты говоришь загадками. И что от тебя веет какой-то странной магией, которую я не могу распознать. Марисса замерла. — Но, — продолжал Кифри, — я чувствую, что ты не желаешь нам зла. И что ты очень одинока. И что ты хорошо готовишь. Он обернулся. Улыбнулся — мягко, почти виновато. — Поэтому я предлагаю: давай общаться на «ты» без всяких формальностей. И встречаться иногда за чашкой чая. Чтобы обсуждать магию. И не только. Марисса смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. И одновременно — холодное, липкое чувство вины. Он не знал. Он не помнил. Ни её, ни того, что она для него когда-то значила. Но она помнила. И это было её проклятием. И её болью. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Кифри кивнул и снова повернулся к плите. — Тогда помоги мне с ужином. Мясо почти готово, осталось только овощи дожарить. Марисса встала, подошла к плите. Взяла лопатку, принялась переворачивать кусочки моркови и картофеля, которые шипели на масле. Они работали молча — но молчание было не тем, тяжёлым, которое давит на плечи, а тем, в котором можно просто быть рядом и ничего не говорить.

***

Когда всё было готово, они расставили блюда на столе в гостиной. Девочки прибежали на запах еды — Тетия первой, за ней Агата, потом сонная Риче. Мия сияла от счастья, что снова видит подруг. Олруджио появился из своей мастерской, вытирая руки промасленной тряпкой, и сразу же уставился на бутыль с пивом, которую Марисса принесла в корзине. Кифри позвал всех к столу. — Садитесь, — сказал он. — Всё готово. Ужин был шумным. Тетия рассказывала что-то про сигилы, Агата поправляла её, Риче клевала носом над тарелкой, Мия хохотала. Олруджио, прикончив вторую кружку пива, начал рассуждать о том, что чеснок — это основа любой магии, потому что он отпугивает не только вампиров, но и плохие мысли. — Плохие мысли не отпугнёшь чесноком, — заметил Кифри. — А чем? — спросил Олруджио. — Хорошей компанией. Он посмотрел при этом на Мариссу. Она поймала его взгляд и отвела глаза. Марисса почти не участвовала в разговоре. Она ела молча, слушала, иногда улыбалась, но в голове у неё кружилось столько мыслей, что они мешали сосредоточиться на еде. Кифри заметил, что она задумалась. — Ты в порядке? — спросил он тихо, чтобы остальные не слышали. — Да, — ответила Марисса. — Всё хорошо. Просто устала. Он не стал уточнять. Кивнул и повернулся к девочкам, которые начали спорить о том, кто будет мыть посуду. Марисса допила чай, поставила кружку на стол и откинулась на спинку стула.

***

Ужин закончился поздно. Девочки помыли посуду — Тетия мыла, Агата вытирала, Риче дремала на стуле, Мия подавала тарелки. Олруджио ушёл в мастерскую доделывать артефакт, но перед этим успел шепнуть Мариссе, что пиво было «божественным» и она «просто обязана принести ещё». Кифри проводил Мариссу и Мию до порога. — Спасибо, что пришла, — сказал он. — Спасибо, что позвал, — ответила Марисса. Она накинула пальто, поправила Мие шапку. Взяла корзину — пустую, потому что всё, что она принесла, осталось на кухне. — Приходи ещё, — сказал Кифри. — Когда захочешь. — Обязательно, — ответила Марисса. Она посмотрела на него — на его белые волосы, освещённые светом из окна, на чёрную повязку под очками, за которой скрывалась его тайна. Тайна, о которой она знала. И которую никогда не должна была знать. «Я помню твой глаз, — подумала она. — Помню, как ты потерял его. Но ты не знаешь, что я знаю. И не узнаешь. Потому что если спросишь — я не смогу ответить. А если не спросишь — я не скажу сама». Она отвела взгляд. — Спокойной ночи, Кифри. — Спокойной ночи, Марисса. Она взяла Мию за руку и пошла по тёмной тропинке к своему дому. Звёзды светили ярко. Где-то в лесу ухал филин. Где-то дома её ждал кот, который, наверное, уже проснулся и требовал ужин.

***

Прошёл месяц. Месяц, за который Марисса перестала считать дни. Она проснулась однажды утром, выглянула в окно — увидела белое ателье между деревьями, увидела дымок из трубы, увидела Кифри, который выходил на крыльцо с кружкой чая, — и поймала себя на мысли, что не помнит, какой сегодня день после переезда. Двадцать восьмой? Тридцать пятый? Сороковой? Она сбилась со счёта. И это было странно. И это было... хорошо. Потому что теперь она считала не дни до того, как её забудут, а дни, которые она провела с ними. Их было много. Кифри оказался не только хорошим соседом, но и отличным напарником. Магический лекторий присылал ему задания — мелкие, бытовые, те, с которыми справлялись вдвоём быстрее и веселее. То разобраться с засухой в деревне на юге — пришлось чертить сигилы дождя три часа подряд, и Марисса промокла до нитки, а Кифри отдал ей свой плащ. То помочь восстановить старый колодец на ферме у графа, который пересох из-за магического сбоя в подземных водах — там пришлось спускаться вниз, и Марисса впервые увидела, как Кифри ругается сквозь зубы, когда вода хлынула не туда. То найти заблудившегося жителя деревни, который ушёл в лес за травами и не вернулся — они искали его два дня и нашли в овраге, испуганного, но живого. Они работали вместе. Сначала — как соседи, помогающие по необходимости. Потом — как коллеги, уважающие друг друга. Потом — как друзья. Да, друзья. Марисса не хотела признаваться в этом даже самой себе. Дружба — это привязанность. Привязанность — это боль, когда тебя забывают. Но Кифри не забывал. Он видел её каждый день. Они работали вместе, они болтали о магии, они спорили о сигилах, иногда — совсем чуть-чуть — он брал её за руку, чтобы помочь перебраться через канаву или подняться на пригорок. И тогда Марисса чувствовала тепло его пальцев и думала: «Может быть, в этот раз всё будет по-другому». Она не знала, будет ли. Но надеялась. А надежда — это самое опасное из всего.

***

В тот вечер они возвращались с задания. Поиски заблудившегося жителя заняли весь день. Они обошли пол-леса, проверили три оврага, два заброшенных ручья и одну старую мельницу, где, как выяснилось, жила семья лис. Мужика нашли у самой границы болота — он сидел на поваленном дереве, обнимал корзину с грибами и тихо матерился, когда понял, что заблудился. Кифри успокоил его, Марисса начертила портальный круг, и через пятнадцать минут мужик уже пил чай у себя дома, а они остались вдвоём в лесу, на обратном пути. Солнце клонилось к закату, и лучи пробивались сквозь кроны деревьев, окрашивая траву в золотистый цвет. Было тепло — почти по-летнему, хотя календарь упрямо показывал середину осени. Марисса шла по тропинке, придерживая рукой колпак, который то и дело норовил съехать набок. Колпак был новым. Кифри подарил его ей неделю назад, когда узнал, что она выкинула свой старый «в порыве гнева». Он не спросил, в каком именно порыве и почему. Он просто пришёл однажды утром, протянул ей аккуратно свёрнутый колпак из мягкого белого войлока с длинной синей лентой и сказал: «На заданиях положено носить. А у тебя, я слышал, своего нет». Марисса тогда чуть не расплакалась — от неожиданности, от тепла, от того, что он запомнил. Она взяла колпак, надела, поправила ленту и сказала: «Спасибо». Кифри кивнул и ушёл. С тех пор она носила его на каждое задание. И иногда — просто так, дома, когда хотела почувствовать, что он где-то рядом. Сейчас колпак сидел на её голове чуть криво — она устала и не следила за ним. Волосы выбились из причёски, платье — сегодня на ней было пастельно-голубое, то самое, с бантом, — испачкалось в траве и где-то порвалось на рукаве. Туфли промокли, потому что они переходили ручей вброд, и Марисса наступила в глубокое место. Кифри шёл рядом — спокойный, как всегда, в своей белой мантии, которая, кажется, никогда не пачкалась. Колпак сидел ровно, чёрная лента развевалась на ветру. В руке он держал посох — тот самый, с набалдашником, который Марисса научилась узнавать издалека. — Устала? — спросил он. — Немного, — ответила Марисса. — День был долгий. — Давай передохнём. Он свернул с тропинки в сторону, где у ручья лежал большой плоский камень — нагретый за день, гладкий, удобный. Сел на него, похлопал рядом. Марисса села. Стянула туфли, поставила босые ноги на траву — прохладно, приятно. Выдохнула. — Спасибо, что нашёл его, — сказала она. — Того мужика. Я уже думала, что придётся ночевать в лесу. Ноги пипец как болят. — Не благодари, — ответил Кифри. — Ты его почувствовала раньше меня. Если бы не твоя магия поиска, мы бы до сих пор бродили. Марисса промолчала. Она знала, что это правда — её способность видеть магические отпечатки помогала им не раз. Но ей было неудобно принимать похвалу. Слишком необычно. Слишком... приятно. Кифри полез в сумку. Повозился немного, достал свёрток — промасленную бумагу, перевязанную бечёвкой. Развернул. Внутри лежало печенье. Не одно — целая стопка, аккуратно сложенная, ещё тёплая, пахнущая корицей, имбирём и чем-то сладким, от чего у Мариссы свело желудок от голода. Круглые, с зубчиками по краям, посыпанные сахарной пудрой — они выглядели как маленькие солнышки, только что сошедшие с неба. — Это что? — спросила Марисса, хотя ответ был очевиден. — Печенье, — сказал Кифри, протягивая ей. — Олруджио напёк. Сказал, что ты любишь сладкое, и велел передать. Но сам, наверное, съел половину, пока я упаковывал. Марисса взяла печенье. Осторожно, как будто оно могло рассыпаться от одного прикосновения. — Он прав, — сказала она. — Я люблю сладкое. — Я заметил. Кифри откинулся на камень, опираясь на руки. Солнце светило ему в лицо, и его единственный глаз прищурился — не от подозрения, от удовольствия. — Ты на каждое задание приносишь еду, — сказала Марисса, откусывая кусочек. — Это тоже часть плана? — Какого плана? — Твоего. Расположить меня к себе. Кифри усмехнулся. — А это работает? Марисса не ответила. Откусила ещё кусочек. Печенье было изумительным — рассыпчатым, тающим на языке, с хрустящей сахарной корочкой и мягкой сердцевиной. Олруджио, оказывается, умел не только чинить артефакты и выращивать чеснок. Он был гением выпечки. — Очень вкусно, — сказала Марисса и взяла второе. Кифри смотрел на неё. На то, как она жуёт, прикрывая глаза от удовольствия. На то, как её пальцы — тонкие, с длинными ногтями — держат печенье, будто драгоценность. На то, как крошки падают на платье, и она не замечает. — Ты поправилась, — сказал он. Марисса замерла с печеньем у рта. — Что? — Поправилась. — Он сказал это спокойно, без намёка на критику. — Немного. Щёки округлились. Ты хорошо выглядишь. Она опустила руки. Положила печенье на колено. — Это из-за твоего печенья, — сказала она. — И Олруджио. И пирогов. И шоколада. И всего, чем вы меня кормите. — Не жалуйся, — усмехнулся Кифри. — Я не жалуюсь. Я констатирую факт. Она взяла третье печенье. Съела его быстро, почти не жуя — как будто боялась, что он передумает и заберёт. Кифри протянул ей ещё. — Ешь, — сказал он. — Я не отниму. Марисса съела и четвёртое, и пятое, и остановилась только на шестом, потому что живот приятно округлился, а в горле застрял комок — не от еды, от чего-то другого. — Спасибо, — сказала она. — Правда. Спасибо тебе. За всё. — Не за что. Кифри смотрел на неё. На её щёки, перепачканные сахарной пудрой. На крошки, прилипшие к уголкам губ. На тень от колпака, которая падала на лицо, делая его ещё более фарфоровым, ещё более кукольным. Он протянул руку. Марисса замерла. Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти невесомо. Смахнули крошку с уголка губ. Потом другую — с подбородка. Потом третью — с губы, совсем близко, так что она почувствовала тепло его пальцев. — Ты вся в крошках, — сказал Кифри, убирая руку. Марисса не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на его руку — ту, которая только что касалась её лица, — и не верила, что это произошло. — Прости, — сказал Кифри, заметив её замешательство. — Печенье рассыпчатое. — Да, — ответила Марисса. — Рассыпчатое. Она отвернулась к ручью, чтобы он не видел её лица. Красного. Горячего. Наверное, такого же, как те угли в камине, на которые она смотрела в первую ночь после переезда. Она не договорила. Боялась закончить мысль. Кифри молчал. Сидел на камне, смотрел на воду, текшую у их ног. Солнце садилось, и последние лучи окрашивали его белые волосы в розовый цвет. Колпак он снял — положил рядом на камень, — и теперь ветер играл с его прядями, развевая их в разные стороны. Марисса украдкой смотрела на него. На его профиль — чёткий, как вырезанный из кости. На шрам, который виднелся из-под чёрной линзы очков. На его руку — ту самую, которой он касался её лица. «Ты не помнишь меня, — подумала она. — Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, что я помню тебя из Лектория. Что я помню твой смех, твои споры с Олруджио, твою улыбку, когда ты получил свою первую награду. Ты не знаешь, что я смотрела на тебя из угла и думала: „Вот бы и у меня были такие друзья“». Она отвела взгляд. — Нам пора, — сказала она, вставая. — Уже темнеет. — Да, — ответил Кифри. — Пора. Он поднялся, надел колпак. Протянул ей руку — помочь спуститься с камня. Марисса взяла её. Его ладонь была тёплой, сухой, с чернильными пятнами на пальцах. Он сжал её руку — не сильно, но уверенно, как будто боялся, что она упадёт. Или что она исчезнет. — Спасибо за печенье, — сказала Марисса, когда они пошли к тропинке. — Олруджио передаст, — ответил Кифри. — Но, честно говоря, я думаю, что он его почти всё съел. Я успел отложить только шесть штук. Ты съела пять. — Шесть, — поправила Марисса. — Шесть? — он удивился. — Я не заметил. — Ты был занят. Крошки сметал. Кифри усмехнулся. Они вышли на тропинку, и лес снова сомкнулся вокруг них — тенистый, прохладный, пахнущий хвоей и мхом. — Марисса, — сказал Кифри. — Да? — Я рад, что мы познакомились. Она шла молча несколько секунд, переваривая эти слова. Потом ответила: — Я тоже. И это было правдой. Самой настоящей правдой из всех, что она говорила за последние четыре года. Они шли домой. Солнце село, и звёзды начали зажигаться одна за другой. Где-то впереди, между деревьями, виднелся свет в окнах ателье. Марисса смотрела на этот свет и думала о том, что у неё никогда не было друга, который смахивал бы крошки с её губ. И что, наверное, это самое важное, что случилось с ней за долгое время.

***

Марисса не спала. Она лежала на спине, уставившись в потолок, и считала трещины на штукатурке. Раз, два, три, четыре — она сбилась на двенадцатой, потому что мысли лезли в голову одна за другой, не давая сосредоточиться. Кот спал у неё на ногах, свернувшись калачиком, и иногда вздрагивал во сне — наверное, ему снилась рыба. Марисса завидовала ему. Рыба, мыши, тёплое место на кровати — вот и все заботы. А у неё — целый ворох проблем, которые она сама же и создала. Она перевернулась на бок. Потом на живот. Потом снова на спину. Простыня сбилась, подушка стала неудобной, одеяло то жаркое, то холодное. Она села, откинула волосы с лица, посмотрела в окно. Луна висела высоко, и её свет падал на пол серебряными полосами. Тишина стояла такая, что было слышно, как в лесу ухает филин. «Пора, — сказала она себе. — Хватит тянуть. Ты и так ждала слишком долго». Месяц. Целый месяц она прожила в этой сладкой лжи под названием «дружба». Ужины, задания, разговоры о магии, печенье, которое Кифри приносил с собой на каждую прогулку. Она почти поверила, что так может продолжаться вечно. Что можно забыть о проклятии, о шляпниках, о том, зачем она вообще сюда переехала. Но нельзя. Она знала, что нельзя. Каждый день, проведённый без действия, приближал её к забвению. Не её забвению — она-то помнила всех. К её забвению. К тому моменту, когда Кифри проснётся однажды утром и не вспомнит, кто сидела рядом с ним на камне у ручья и ела его печенье. Не вспомнит, как она натирала чеснок на его кухне. Не вспомнит, как она называла его по имени — без «господина», просто «Кифри». Она не могла этого допустить. Марисса встала. Кот недовольно мявкнул, но она погладила его по голове, и он снова успокоился. Накинула плащ — серый, тёплый, тот самый, который когда-то купила в столице и почти не носила. Под плащом была только ночная рубашка — длинная, белая, с кружевом на вороте. Но переодеваться не было времени. Да и смысла. Она выскользнула из дома, тихо притворив за собой дверь. Ночь была прохладной, но безветренной. Луна освещала тропинку, и Марисса шла быстро, почти бежала, босиком по траве. Плащ развевался за спиной, волосы растрепались ещё сильнее, но она не обращала внимания. Пятьсот метров. Всего пятьсот метров отделяли её дом от ателье. Она преодолела их за несколько минут, тяжело дыша — не от усталости, от волнения. Ателье стояло тёмное, окна не светились. Кифри спал. Наверное. Олруджио — тоже. Девочки — тем более. Марисса обошла дом, нашла окно, которое выходило в сторону леса — окно кабинета, где Кифри обычно работал по ночам. Сейчас оно было приоткрыто — видимо, для проветривания. «Только бы не застрять», — подумала Марисса и полезла. Кусты под окном оказались колючими. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, царапали щёки. Марисса шипела сквозь зубы, но лезла дальше — сначала подоконник, потом рама, потом — толчок ногами, и она рухнула внутрь, как мешок картошки, больно ударившись коленом о пол. — Тихо, — прошептала она сама себе. — Тихо, тихо, тихо. Она лежала на полу кабинета, тяжело дыша, и слушала — не проснулся ли кто. Тишина. Только где-то сверху скрипнула половица, но это мог быть просто старый дом. Марисса поднялась. Плащ был в земле, ночная рубашка — тоже, волосы растрепались так, что она напоминала пугало. На лице горели царапины от веток, и она машинально провела рукой по щеке — пальцы стали влажными. Кровь? Нет, просто ссадина. Она прошла в спальню. Дверь была открыта — видимо, Кифри не запирался. Она вошла на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. Он спал. Очки лежали на тумбочке, рядом с какой-то книгой и пустой кружкой. Без них его лицо казалось другим — младше, уязвимее. Край шрама виднелся из-под волос — тонкий, бледный. Он лежал на спине, раскинув руки, одетый только в штаны. Топлес. Марисса отвела взгляд — не из стыда, а потому, что это было слишком личным. Она подошла к кровати. Кифри дышал ровно, не просыпаясь. — Кифри, — прошептала она. Он не ответил. — Кифри, — громче. — Эй, проснись. Она протянула руку, потрясла его за плечо. Кожа была тёплой, и Марисса отдёрнула пальцы, будто обожглась. Он открыл глаз. Сразу — не моргая, не щурясь, как будто и не спал вовсе. Посмотрел на неё. Узнал. Не спросил «кто ты?», не удивился — хотя, наверное, должен был. — Боже мой, — сказал Кифри, садясь. — Что ты здесь делаешь? Он провёл рукой по лицу, взъерошил белые волосы. Сонным он казался почти нормальным — без той вечной готовности к действию, без собранности, которая отличала его днём. Просто уставший человек, которого разбудили среди ночи. — Я хотела тебе кое-что рассказать, — сказала Марисса. — Именно то, почему я переместила дом сюда. Зачем я здесь. Всё. Она села на край кровати, не спрашивая разрешения. Кифри смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на царапины на лице, на плащ, на ночную рубашку, выглядывающую из-под него, на босые ноги, испачканные в земле. — Ты в крови, — сказал он. — Это царапины, — ответила Марисса. — Лезла через окно. У тебя кусты колючие. — Через окно? — Твоя дверь заперта. — Ты могла постучать. — Я боялась, что ты не откроешь. Кифри замолчал. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал: — Рассказывай. Марисса выдохнула. Глубоко. Потом ещё раз. Потом собрала волю в кулак и начала. — Я знаю про твоё проклятие, — сказала она. — Про то, что сделали с тобой шляпники. Кифри не дрогнул. Только его единственный глаз сузился — не от злости, от напряжения. — Я знаю, — продолжала Марисса, — что ты их ищешь. Что это — смысл твоей жизни. Что они забрали у тебя глаз и взамен посадили семечку дерева. Серебряного дерева. Которое растёт, когда ты счастлив. И которое может убить тебя, если ты позволишь себе расслабиться. Она замолчала, давая ему время осознать. Кифри сидел неподвижно, как статуя. Только пальцы, лежащие на одеяле, чуть дрожали. — Откуда ты знаешь? — спросил он. Голос был ровным, спокойным — слишком спокойным. — Я нашла в архиве Лектория. Твоё дело. Когда ты стал учеником Бельдарута. Когда тебя нашли — под землёй, в гробу, уже без глаза и с семечком внутри. Я читала все записи. Все, что касалось тебя. Кифри закрыл глаз. На секунду. Потом открыл снова. — Ты следила за мной, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. — Да, — ответила Марисса. — Долго. Очень долго. Ты — единственный, кто ищет шляпников так же яростно, как я. У нас общий враг. И общий мотив. Она протянула руку к его лицу. Кифри хотел перехватить её — его пальцы сжались вокруг её запястья, останавливая. Но Марисса была настойчива. Она смотрела ему прямо в глаза, и он не выдержал — отпустил. Её пальцы коснулись его лба. Подняли челку вверх. Она дотронулась подушечками пальцев до его шрама. — Я знала про твой секрет с самого начала, как приехала, — сказала Марисса. — Я знала, кто ты. Знала, зачем ты здесь. Знала, что ты ищешь их. Поэтому я перевезла дом. Поэтому я хотела подружиться с тобой. Поэтому я влезла к тебе в окно среди ночи. Она опустила руку. Положила её на его плечо — голое, тёплое, живое. — У меня тоже проклятие, Кифри. Шляпники наложили его на меня четыре года назад. Оно называется «проклятием забвения». Если человек не видит меня больше тридцати дней — он меня забывает. Начисто. Как будто меня никогда не существовало. Я теряла всех. Друзей, знакомых, коллег. Я возвращалась, а они смотрели сквозь меня. Как на пустое место. Её голос дрогнул. Она замолчала, сглотнула комок в горле. — Поэтому я переехала так близко. Чтобы быть на виду. Каждый день. Чтобы вы меня не забыли. Я думала, что смогу просто наблюдать, просто дружить, просто ждать. Но я не могу больше ждать. Я хочу действовать. Я хочу найти их. Я хочу, чтобы они ответили за то, что сделали. Она посмотрела на него — на его лицо, освещённое лунным светом. На шрам, который виднелся из-под повязки. На его единственный глаз, в котором отражалась луна. — Я хочу, чтобы мы сотрудничали, — сказала Марисса. — Вместе. У нас есть общий враг. Общая цель. Месть. Кифри молчал долго. Так долго, что Марисса начала думать — не прогнал ли он её мысленно уже несколько раз. Не пожалел ли, что открыл дверь (окно) и впустил её в свою жизнь. Потом он поднял руку. Коснулся её щеки — там, где ветка оставила царапину. Провёл пальцем по ссадине, осторожно, почти невесомо. — Ты поцарапалась, — сказал он. — Я в порядке, — ответила Марисса. — Нет. Кровь. Он потянулся к тумбочке, взял платок — белый, чистый, сложенный треугольником. Прижал к её щеке. Марисса не отстранилась. — Ты знала всё это время, — сказал Кифри. — Знала про меня. Знала про шляпников. Знала, зачем я живу. И ты молчала. — Я не хотела тебя пугать. Или спугнуть. Если бы я сказала в первый день — ты бы не поверил. Или поверил, но не стал бы иметь со мной дела. А я... мне нужно было, чтобы ты узнал меня. Привык ко мне. Поверил, что я не враг. — И теперь? — Теперь, — сказала Марисса, — теперь ты знаешь всё. Можешь прогнать меня. Можешь забыть. Можешь сделать вид, что этого разговора не было. Но я прошу — не делай этого. Потому что я не выдержу ещё раз. Ещё одно забвение. Ещё одни пустые глаза. Она замолчала. Луна светила в окно, и в этом свете её фарфоровое лицо казалось почти прозрачным. Кифри убрал платок. Ссадина больше не кровоточила. — Ты и правда влезла в окно, — сказал он. — Через кусты. В ночной рубашке. — Да. — Босиком. — Да. — И разбудила меня в три часа ночи, чтобы рассказать, что мы оба хотим отомстить шляпникам? — Да. Кифри покачал головой. Потом вдруг усмехнулся — устало, но тепло. — Ты ненормальная, — сказал он. — Я знаю, — ответила Марисса. Он помолчал. Потом сказал: — Я согласен. — Что? — Сотрудничать. Искать их. Вместе. У нас действительно общий враг. И общая цель. Месть. Он посмотрел на неё. Его глаз — ярко-голубой, живой — смотрел без страха, без подозрения. Смотрел так, как смотрят на человека, которому решили доверять. — Но, — добавил он, — в следующий раз, когда захочешь поговорить посреди ночи, постучи в дверь. У меня есть дверь. Я её открываю. Даже незнакомцам. Марисса выдохнула — так шумно, что кот на другом конце дома, наверное, проснулся. — Хорошо, — сказала она. — Я буду стучать. Они сидели на кровати — двое проклятых, двое забытых, двое, у которых отняли слишком много. Луна светила в окно, и в этом свете их тени сливались в одну. — Ты замерзла? — спросил Кифри. — Немного, — призналась Марисса. Он протянул ей одеяло — край, который свисал с кровати. Она накинула его на плечи. — Расскажи мне о своём проклятии, — сказал Кифри. — Всё. Подробно. — Завтра, — ответила Марисса. — Сегодня уже слишком поздно. Или слишком рано. Я устала. Он кивнул. Не стал настаивать. — Ты можешь остаться, — сказал он. — До утра. На диване. Если хочешь. Марисса подумала секунду. Потом покачала головой. — Нет. Я пойду домой. Кот меня заждался. Она встала. Поправила плащ, который съехал набок. Посмотрела на него — на его лицо, на повязку, под которой скрывалась его боль. — Кифри, — сказала она. — Да? Она наклонилась и поцеловала его шрам. То, что осталось от глаза. То, что он скрывал ото всех. То, что она знала с самого начала. Поцелуй был коротким — просто прикосновение губ к рубцовой ткани, к старой боли, к тому, что он никому не показывал. Кифри не отстранился. Не замер. Не спросил, зачем она это сделала. Он просто закрыл глаз — единственный, здоровый, — и выдохнул. Марисса выпрямилась. — До завтра, — сказала она. — До завтра, — ответил Кифри. Она пошла к двери — не к окну, к двери. Открыла. Шагнула в коридор. — Марисса, — окликнул он. Она обернулась. — В следующий раз, когда полезешь в окно, хотя бы обуйся. Она усмехнулась и вышла.

***

Домой она шла босиком по росе. Плащ развевался на ветру, ночная рубашка промокла, волосы растрепались ещё сильнее. Она была похожа на привидение, которое забрело не в тот дом. Но на душе у неё было легко. Она сказала. Он согласился. Они теперь союзники. Не просто соседи. Не просто друзья. Союзники. Кот встретил её на пороге, требовательно мяукая — мол, где ты ходишь, я тут голодный. Марисса погладила его, налила молока и рухнула на кровать, не раздеваясь. За окном вставало солнце. Новый день начинался.

***

Марисса проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо. Она перевернулась на другой бок, уткнулась носом в подушку, попыталась снова заснуть — но не получилось. Сон ушёл, оставив после себя только тяжёлую голову и сухость во рту. Она села на кровати, огляделась. Кот спал на её ногах, свернувшись калачиком, и даже не думал просыпаться. Стрелки на часах показывали почти полдень. — Боже, — прошептала Марисса. — Я проспала полдня. Она никогда не спала так долго. Даже после самых тяжёлых заданий, даже после бессонных ночей за рисованием сигилов, даже после того памятного ужина с пивом. Её будил внутренний будильник — привычка, выработанная годами одиночества, когда некому было разбудить, кроме самой себя. Но сегодня будильник не сработал. Сегодня она спала — и ей было всё равно. «Вчерашний разговор вымотал меня больше, чем я думала», — сказала она себе. Она потянулась, зевнула и решила: сегодня — день отдыха. Никаких заданий, никаких сигилов, никаких поисков шляпников. Только она, дом, чай и, может быть, яблочный пирог. Да, пирог. Давно она не пекла пирог просто так, без повода, без гостей. Для себя. И для кота. Она встала, накинула халат, прошлёпала босиком в ванную. Умылась холодной водой — морозно, но бодряще. Расчесала волосы, заплела их в одну толстую косу, перекинула через плечо. Платье выбрала простое — домашнее, из мягкой ткани, пастельно-розовое, без оборок и кружев. Чепец надевать не стала — осталась простоволосой. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела уставшей, но спокойной. Без масок. Без прикрас. — Сойдёт, — сказала она себе и пошла вниз. На кухне было тихо. Слишком тихо. Марисса поставила чайник, заглянула в кладовку — мука, сахар, яблоки в корзине на полу, всё на месте. Уже хотела доставать миску для теста, когда заметила на столе записку, придавленную кружкой. Почерк Мии — аккуратный, старательный, с круглыми буквами. «Учитель Марисса, я ушла к девочкам в ателье. Тетия обещала показать свой новый сигил, а Агата — книгу про звёзды. Риче будет спать, но это тоже весело. Не ждите меня к обеду, я перекушу у них. Целую, Мия». Марисса прочитала записку дважды. Потом трижды. — Ну супер, — сказала она коту, который, услышав её голос, спустился с кровати и теперь тёрся о её ноги. — Время для нас, котик. Кот мяукнул — одобрительно. — Значит, пирог отменяется, — объявила Марисса, убирая муку обратно в кладовку. — Пирог нужно есть в компании. А в компании — никого. Только ты. А ты пироги не ешь. Кот фыркнул. Он был с ней не согласен, но спорить не стал. Марисса достала из шкафа конфеты — те самые, с орехами и цукатами, которые купила в городе на прошлой неделе и берегла для особого случая. Сегодня был особый случай — день, когда она решила ничего не делать. Налила чайник, заварила травяной чай — ромашку с мятой, — сложила всё в корзинку и вышла в сад. Сад встретил её тишиной. Было тепло — почти по-летнему, хотя календарь упрямо показывал середину осени. Яблони стояли золотые, усыпанные последними плодами. Где-то в кустах трещала птица. Где-то жужжала пчела, удивлённая тем, что тепло вернулось. Марисса села за столик — тот самый, деревянный, который она покрасила в белый цвет прошлой весной. Поставила корзинку, достала книгу — старый роман о путешествиях, который читала уже в третий раз. Налила чай в кружку. Открыла конфету. И наслаждалась тишиной. Полчаса она сидела так — пила чай, читала книгу, иногда подкармливала кота крошками от конфет. Солнце грело лицо, ветер шевелил траву, и Марисса почти поверила, что этот день действительно будет спокойным. Почти. Она услышала шаги слишком поздно. — Добрый день, — раздалось над самым ухом. Марисса вздрогнула так сильно, что чуть не опрокинула кружку. Кот, сидевший у её ног, выгнул спину и зашипел — не на гостя, на неё, за то, что она его напугала. — Боже мой, — сказала Марисса, прижимая руку к груди. — Ты меня до инфаркта доведёшь. Кифри стоял в двух шагах, прислонившись к яблоне. На нём была белая мантия, чёрная водолазка, колпак — как всегда. В руках — ничего. Без посоха, без сумки, без задания. Просто он. — Извини, — сказал Кифри. — Я не хотел тебя пугать. Я звал тебя из дома — ты не слышала. Потом уже с тропинки — ты не слышала. Пришлось подойти. — Я читала, — ответила Марисса, закрывая книгу. — И пила чай. И вообще — у меня сегодня выходной. — Я знаю, — Кифри кивнул. — Олруджио сказал. Мия пришла к девочкам и сказала, что ты спишь. Я подождал пару часов, думал, ты проснёшься и сама придёшь. Но ты не пришла. Марисса вздохнула. — Я хотел поговорить, — добавил Кифри. — О вчерашнем. Она посмотрела на него. На его лицо — спокойное, внимательное. На его глаз — ярко-голубой, живой, который смотрел на неё без тени вчерашней тревоги. — Садись, — сказала Марисса, кивнув на стул напротив. — Чаю хочешь? — Да, — ответил Кифри и сел. Она налила ему кружку — ромашку с мятой, как себе. Пододвинула конфеты. — Угощайся. Он взял одну, но есть не стал. Положил рядом с кружкой, сцепил пальцы на столе. — Вчера ты сказала, что хочешь сотрудничать, — начал Кифри. — Что у нас общий враг. Общая цель. Месть. Марисса кивнула. — Я думал об этом всю ночь, — продолжил он. — Не спал. — И что надумал? — Что ты права. У нас действительно общие интересы. И в одиночку искать их — глупо. Вдвоём — проще. Быстрее. Надёжнее. Он отодвинул кружку, положил руки на стол. — Но мне нужно знать, что ты уже знаешь. Что ты нашла. Какие следы. Марисса откинулась на спинку стула. Провела рукой по косе, поправила выбившуюся прядь. — Следов нет, — сказала она. — Как — нет? — Совсем. Последний раз я видела кого-то из них два года назад. В столице. На рынке. В толпе мелькнула широкополая шляпа — я рванула за ней, но потеряла. С тех пор — ничего. Ни слухов, ни магических отпечатков, ни намёков. Кифри сжал челюсть. Марисса заметила, как напряглись его пальцы на столе. — Я знаю, что ты тоже что-то знаешь, — сказала она. — Про запрещённую магию. Про их эксперименты. Про то, что они не просто прячутся, а готовятся к чему-то. Он поднял на неё взгляд. — Откуда ты... — Я сказала вчера — я читала твоё дело. В архиве Лектория. Там было не только про то, как тебя нашли. Там было про то, что они создают. Что-то новое. Что-то опасное. Магию, которую не остановить обычными сигилами. Кифри молчал. Потом взял кружку, сделал глоток. — Да, — сказал он. — Это правда. Я знаю о запрещённой магии больше, чем хотел бы. Я видел её последствия. На себе. На других. На тех, кто не выжил. Он поставил кружку. — Они не просто шляпники. Они — культ. С иерархией, с правилами, с целями. Они считают, что магия должна быть свободной — без ограничений, без правил, без морали. Они хотят вернуть Эпоху Хаоса. Марисса смотрела на него. На его лицо — бледное, напряжённое, с тёмными кругами под глазами. На его руки — тонкие, с длинными пальцами, которые сжимали кружку так, что костяшки побелели. — Мы найдём их, — сказала она. — Вместе. Кифри открыл рот, чтобы ответить — но не успел. — Госпожа Марисса! — раздалось откуда-то сбоку. Они оба повернули головы. Из-за кустов, нагруженная какой-то поклажей, вывалилась Тетия. За ней — Агата с книгой в руках, потом Мия, которая тащила за собой сонную Риче, и наконец — Олруджио. В руках он держал огромную корзину с чем-то, накрытым тканью. — А мы вас ищем! — объявила Тетия. — Мия сказала, что вы дома, а мы думали — может, вы придёте к нам на обед? Олруджио испёк пирог! — Ты должна была сказать «секрет», — простонала Агата. — А теперь не секрет. — А какой смысл секретничать? — удивилась Тетия. — Всё равно же увидят. Она перевела взгляд на Мариссу, потом на Кифри, потом на столик с чаем и конфетами. — Ой, — сказала она. — А вы уже вместе. Мы помешали? Вопрос повис в воздухе. Марисса почувствовала, как щёки заливает краской. Кифри, кажется, тоже смутился — он поправил колпак, отвел взгляд. Олруджио, который всё это время стоял с корзиной и переводил взгляд с одного на другого, наконец подал голос. — Не помешали, — сказал он. — Они просто чай пили. В саду. Вдвоём. С конфетами. — И с книгой, — добавила Агата. — И с котом, — добавила Мия. Кот, сидевший у ног Мариссы, мяукнул в подтверждение. — Ладно, — сказала Тетия, не дожидаясь ответа. — Мы тогда пойдём в дом. Мия, пошли в столовую вашу. Мы пирог принесли, а вы приходите, когда договорите. Только не долго, а то Олруджио обидится. — Я не обижусь, — сказал Олруджио, но пошёл за девочками. В саду снова стало тихо. Только ветер шуршал в яблонях, только кот облизывал лапу, только Марисса и Кифри сидели за столом и не знали, что сказать. — Они, кажется, подумали, что мы... — начала Марисса. — Я заметил, — ответил Кифри. — Мы просто разговаривали. — Я знаю. — У нас нет ничего такого. — Я знаю, — повторил Кифри. — Но они этого не знают. Марисса вздохнула. Посмотрела на него — на его спокойное лицо, на его единственный глаз, на чёлку, падающую на лоб. — Кифри, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты знал одну вещь. — Какую? Она выдержала паузу. Собралась с мыслями. — Я ничего к тебе не чувствую. В том смысле, в котором ты, наверное, думаешь. Я не влюблена. Я не ищу отношений. Я вообще считаю, что мужчины — тупиковая ветвь эволюции. Кифри поднял бровь. — Ты говорила это раньше. На поляне. Я помню. — Да. И я не шутила. Женщины могут контролировать себя. Женщины менее эмоциональны. Женщины не бросаются в крайности из-за того, что кто-то на них не так посмотрел. Я не хочу быть зависимой. Я не хочу терять голову. Я не хочу чувствовать. Она замолчала. Потом добавила тише: — К тебе я испытываю... братские чувства. Ты — тот, кто понимает меня. Тот, кто разделяет мою боль. Тот, кто не смотрит сквозь меня. Ты мне дорог, Кифри. Но не так, как ты, возможно, думаешь. Кифри слушал. Не перебивал. Не спорил. Просто смотрел на неё — внимательно, спокойно. — Я понял, — сказал он. — Ты не обиделся? — Нет, — ответил он. — Я не имею права обижаться на то, что ты чувствуешь. Или не чувствуешь. Марисса выдохнула. Ей стало легче. — А ты? — спросила она. — Что ты чувствуешь ко мне? Кифри помолчал. Потом сказал: — Я не знаю. И не хочу знать сейчас. Слишком много всего произошло. Слишком много тайн. Слишком много боли. Может быть, позже я смогу ответить. А может быть, нет. Но сейчас я просто рад, что ты здесь. Что ты не одна. Что мы вместе. Он взял кружку, сделал глоток. — Ты права. Отношения — это роскошь. Не для нас. Не сейчас. Марисса кивнула. Она знала, что это правда. Она свыклась с мыслью, что будет одна. Всегда. Потому что проклятие делало её невидимкой. Потому что никому не нужна та, кого могут забыть через месяц. Потому что она сама не верила, что кто-то может полюбить её — не маску, не фарфоровую куклу, а настоящую — со страхами, с болью, с проклятием, которое делает её призраком. — Идём, — сказала она, вставая. — А то девочки заждались. Олруджио обидится, если мы не попробуем его пирог. — Он не обидится, — сказал Кифри, тоже вставая. — Обидится, — усмехнулась Марисса. — Я его знаю. Он уже полтора месяца на меня обижается, если я его пиво не хвалю. Кифри улыбнулся. Взял корзинку с чаем и конфетами. Подождал, пока Марисса возьмёт книгу и кота. Они пошли в дом. Со стороны — она знала — они выглядели как пара. Вместе ходят, вместе работают, вместе пьют чай в саду. Полтора месяца почти неразлучны. Но это было только снаружи. Внутри — у каждого была своя боль, своя цель, своя правда. И они не были готовы делиться ею с кем-то ещё. — Марисса, — сказал Кифри, когда они подошли к двери. — Да? — Спасибо. Что сказала. Что не молчишь. — Я устала молчать, — ответила она. — Четыре года молчания хватит. Она открыла дверь и шагнула в дом, где её уже ждали девочки, Олруджио с пирогом и шум, который начинал казаться ей родным. Кифри шагнул следом. Со стороны они действительно выглядели как пара. Но это было неважно. Важно было то, что они теперь — команда. А остальное — потом.

***

Ночь опустилась на лес тихая и тёмная — луна спряталась за тучи, звёзды тоже не спешили выходить. Только ветер изредка шуршал сухой листвой да где-то вдалеке ухал филин, который, казалось, удивлялся, что кто-то ещё не спит в такой час. Марисса не спала. Она ждала этого момента весь день — когда Мия наконец заснёт, когда дом погрузится в тишину, когда можно будет выскользнуть на улицу, надеть тёмный плащ и уйти туда, где даже птички не какают. Туда, где никто не увидит. Ни одна живая душа. Мия уснула быстро — сегодня она наигралась с девочками в ателье и вернулась уставшая, счастливая, с розовыми щеками и сияющими глазами. Марисса уложила её, почитала книгу, поцеловала в лоб — и выключила свет. — Спи, — сказала она. Мия уже не слышала. Марисса подождала ещё полчаса. Прислушалась — дыхание девочки стало ровным, глубоким. Тогда она встала, накинула тёмный плащ — старый, потрёпанный, который носила только для таких выходов, — и бесшумно выскользнула из дома. Кот увязался за ней, конечно. Он всегда увязывался, когда чуял, что хозяйка затевает что-то не то. Они прошли метров триста от дома — достаточно далеко, чтобы свет из окон не доставал, достаточно близко, чтобы в случае чего быстро вернуться. Марисса знала здесь каждое дерево, каждый куст. Она выбрала место под старой сосной — ветви нависали низко, закрывая от ветра и любопытных глаз, — села на большой плоский камень, достала из кармана папиросу и зажигалку. Щелчок. Огонёк. Тонкая струйка дыма потянулась вверх, смешиваясь с ночным воздухом. Марисса сделала затяжку и закрыла глаза. Никто не знал об этой её привычке. Ни одна душа. Мия — тем более. Кифри — тем более. Девочки, Олруджио — никто. Для них она была фарфоровой куклой в пастельно-розовом платье, которая пьёт травяной чай, печёт пироги и терпеливо учит Мию сигилам. Если бы кто-то увидел её сейчас — в тёмном плаще, с папиросой в руке, с глазами, которые смотрели куда-то в темноту с усталостью много повидавшего человека, — он бы не поверил. Миленькое личико, миленькое платьице, а в душе — мужик. Самый настоящий, который не против побухивать и курить папиросы. Наверное, поэтому она и носила всё такое девчоночье — чтобы балансировать. Чтобы никто не догадался. Чтобы при первой встрече думали: «кисейная дама, упадёт в обморок от любого пустяка». Марисса усмехнулась этой мысли и сделала ещё одну затяжку. Последнее время стресса было столько, что хоть вешайся. Она отвозила цветы в Карун — тридцать километров туда, тридцать обратно, плюс торг с покупателями, которые вечно пытались сбить цену. Контролировала качество — какой дурак придумал, что цветы нужно поливать каждый день? Заполняла бумажки — магический лекторий требовал отчёты по каждому заданию, а у неё их накопилось уже с десяток. Эти мерзкие взрослые дела выматывали больше, чем любой бой со шляпниками. — Ох, — выдохнула Марисса в ночное небо. Кот, сидевший у её ног, поднял голову и мяукнул — осуждающе. Так, как умеют только коты. — Кто бы тут мяукал про вредные привычки, — сказала Марисса, выпуская дым. — Ты вообще яйца лижешь. Фу. Кот фыркнул, но спорить не стал. Он и правда любил лизать яйца . Это была его маленькая слабость, и он не видел в ней ничего предосудительного. Марисса уже собиралась сделать следующую затяжку, когда на неё с неба обрушилась вода. Нет, это был не дождь. Дождь идёт ровно, монотонно, с неба. А эта вода хлынула как из ведра — холодная, внезапная, концентрированная — прямо на голову, на плечи, на папиросу, которая мгновенно погасла с жалобным шипением. — А-а-а! — закричала Марисса, вскакивая с камня. — Что за... Она повернулась. В двух шагах от неё, прислонившись к соседней сосне, стоял Кифри. В одной руке он держал погасший магический круг — остатки только что завершённого сигила воды. На лице — довольная, очень довольная улыбка человека, который только что провернул отличную шутку. — Марисса, добрый вечер, — сказал он. — Эй, — сказала Марисса. — Ты офигел вообще, что ли? Она стояла мокрая с головы до ног. Плащ промок насквозь, волосы слиплись в сосульки, вода стекала по лицу. Папироса в руке превратилась в мокрую труху. Кифри подошёл ближе. Сухой. Как ни в чём не бывало. Белая мантия — без единого пятнышка, колпак сидит ровно, чёрная лента развевается на ветру. — Ты куришь, — сказал он. Тон был спокойным, почти будничным. Но в глазе — смешинка. — Это не твоё дело, что я делаю в свободное время, — огрызнулась Марисса. — Моё, — ответил Кифри. — Мы соседи. Друзья. Партнёры по охоте на шляпников. Я имею право беспокоиться о твоём здоровье. Он протянул руку и забрал у неё мокрый окурок. Сжал в пальцах — крошечный сигил, и окурок исчез, растворился в воздухе. — Марисса, — сказал Кифри, — ты должна заботиться о себе. Какой пример ты подаёшь детям? — Каким детям? — опешила Марисса. — Мие. И моим девочкам. Они на тебя смотрят. Ты для них — образец. — Я курю в лесу, в три часа ночи, в тёмном плаще, — сказала Марисса. — Они меня не видят. — А если увидят? — Не увидят. Я осторожна. Кифри покачал головой. Сложил руки на груди. — И вообще женщинам вредно курить, — добавил он. — Будет тяжелее вынашивать ребёнка. Марисса уставилась на него. Ей показалось, что она ослышалась. — Что? — переспросила она. — Тяжелее вынашивать ребёнка, — повторил Кифри с самым серьёзным видом. — Вредно для репродуктивного здоровья. — Боже мой, какой заботливый нашёлся, — фыркнула Марисса. — Моя матка — моё дело. Может, я вообще никогда не выйду замуж. — Это не повод гробить здоровье, — ответил Кифри. Марисса смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Не настоящая — такая, тёплая, почти приятная. Он умел выводить её из себя. Умел так, как никто другой. И почему-то это не раздражало. Совсем чуть-чуть. Она полезла в карман плаща — благо, внутренний карман был на пуговице и вода туда не попала. Достала папиросу. Сухую. Целую. — У тебя есть запас? — удивился Кифри. — Я предусмотрительная, — ответила Марисса, поднося папиросу к губам. Кифри вздохнул. Щёлкнул пальцами — на его ладони засветился сигил. Марисса узнала его слишком поздно. Вода хлынула снова — на этот раз прямо сверху, как небольшой водопад, который обрушился на неё с магической тучи, возникшей из ниоткуда. — Кифри, мать твою, — заорала Марисса. — Я тебя накажу! Она стояла мокрая вдвойне. Плащ, который только начал подсыхать, снова превратился в тряпку. Волосы теперь не просто слиплись — они торчали в разные стороны, закручиваясь в спирали от влаги. — Не получится, — спокойно ответил Кифри. — Ещё как получится! Марисса подскочила к нему, развернулась и пнула его ногой пониже спины. Не сильно — так, чтобы обидно. Кифри охнул — скорее от неожиданности, чем от боли. — Ай, — сказал он. — Ты же девушка, Марисса. Почему в тебе столько агрессии? — Потому что ты меня выбешиваешь! — закричала Марисса. — Тоже мне святоша! Сам пьёшь! Сам куришь! А мне нельзя! — Потому что я знаю меру, — ответил Кифри. — В отличие от тебя и Олруджио. Марисса открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Он был прав. Олруджио она перепила в тот первый вечер — факт. А сегодня — сегодня она не пила, но курить начала бы, если б он не появился. — И вообще, — добавил Кифри, — я уже всё. А ты ещё нет. Он снял свой плащ — белый, с медным орнаментом, — накинул ей на плечи. Потом достал блокнот, нарисовал сигил — быстро, как делал всегда, — и замкнул круг. Тёплый воздух потянулся вокруг Мариссы, высушивая платье, волосы, кожу. — Это магия сушки, — объяснил Кифри. — Не люблю, когда мои друзья ходят мокрыми. Марисса хотела сказать «спасибо», но замерла. Она почувствовала, как волосы — её длинные, светлые, с розовыми концами — начали... завиваться. Она подняла руку, потрогала прядь. Палец наткнулся на тугой завиток. Потом на другой. Потом на третий. — Боже, — сказала она. — Ты как деревенская бурёнка. — Кифри, мои волосы всегда от влаги кудрявятся, — простонала Марисса. — Ты специально? — Не специально, — ответил Кифри, но в его глазе плясали чёртики. — Просто забыл, что сушильная магия так действует на тонкие волосы. Он замолчал. Посмотрел на неё — на мокрую, взъерошенную, с торчащими во все стороны кудрями, которые делали её похожей на рассерженного одуванчика. На плащ, который она накинула поверх своего мокрого плаща. На папиросу, которую она так и не зажгла. — Тебе идёт, — сказал Кифри. — Ты очень милая. — Ой, — отмахнулась Марисса, чувствуя, как щёки заливает краской. — Ой, чего такой липкий, как карамелька на солнце? Лучше скажи, что ты тут делаешь. — Ты что, забыла, где моя спальня? — Кифри кивнул в сторону ателье, которое виднелось между деревьев — белое, с остроконечной крышей, с тёмными окнами. — Мои окна как раз выходят на эту сторону. Я пил чай, смотрел на звёзды и вдруг увидел огонёк. Подумал — кто-то забрёл. А это ты, с папиросой и с котом. Кот, услышав своё имя, мяукнул — подтвердил. — И что теперь? — спросила Марисса. — А теперь, — Кифри сунул руки в карманы штанов, — давай прогуляемся, что ли? Всё равно не спится. Марисса посмотрела на него. На его белые волосы, освещённые луной (которая наконец выглянула из-за туч). На его спокойное лицо. На улыбку, которая пряталась в уголках губ. — Хорошо, — сказала она. — Только не вырубай меня больше своей магией. Я и так сегодня перекупалась. — Обещаю, — серьёзно ответил Кифри. — До следующего раза. Марисса фыркнула, поправила на плече его плащ — белый, пахнущий чернилами и почему-то яблоками, — и они пошли по тропинке. Кот потрусил следом, всем своим видом показывая, что он здесь только ради компании и вообще ему всё равно. — Кифри, — сказала Марисса через несколько минут молчания. — Да? — Ты никому не расскажешь? Про папиросы? — Никому, — ответил он. — Это наш секрет. — И про то, что ты меня облил дважды? — Это был педагогический метод, — серьёзно сказал Кифри. — Чтобы ты запомнила. — Я запомнила, — вздохнула Марисса. — Ты — зануда. — Я — заботливый друг. — Одно другому не мешает. Они шли по тропинке, освещённой луной. Впереди, между деревьями, уже виднелись огни ателье. Где-то внутри, наверное, спали девочки — и Мия тоже, давно уже. Олруджио, наверное, работал в мастерской — его окно светилось жёлтым. Марисса посмотрела на Кифри. На его профиль — чёткий, как вырезанный из камня. На повязку под очками, за которой скрывалась его боль. — Спасибо, — сказала она. — За что? — удивился Кифри. — Что высушил. Что не выдал. Что... просто есть. Он не ответил. Только взял её за руку — просто так, на секунду, чтобы помочь перешагнуть через корягу. И отпустил. Но Марисса почувствовала тепло его пальцев ещё долго. Даже когда они вернулись к её дому, и она сняла его плащ, и он ушёл в темноту, помахав на прощание. — Котик, — сказала Марисса, закрывая дверь. — Кажется, у меня проблемы. Кот мяукнул. — Не в том смысле. В том смысле, что я начинаю привыкать к его компании. А привыкать — это опасно. Кот посмотрел на неё с выражением «ты это только сейчас поняла?» и ушёл спать. Марисса осталась одна в прихожей. Мокрая, кудрявая, в платье, которое так и не высохло до конца. — Ладно, — сказала она себе. — Завтра разберёмся. Она пошла наверх — переодеваться, сушить волосы, ложиться спать. А за окном уже занимался рассвет. Новый день начинался.

***

Марисса сидела в саду, закутавшись в тёплое пальто. Осень вступила в свои права окончательно и бесповоротно — листья облетели, трава пожухла, и даже воздух стал другим: прозрачным, холодным, с лёгкой горчинкой уходящего тепла. Она сидела на скамейке, поджав под себя ноги, и читала книгу. Кот, как всегда, лежал у неё на коленях, свернувшись калачиком, и грел её своим пушистым боком. Книга сегодня была особенная — не трактат о магии, не любовный роман, а нечто куда более важное. Она называлась «Мужчины: вымирающий вид. Доказательства и факты». На обложке был изображён грустный джентльмен в цилиндре, который, судя по всему, только что осознал тщетность своего существования. Марисса читала уже третью главу и чувствовала глубокое удовлетворение. «Ввиду отсутствия у мужчин способности к многозадачности и эмоциональной стабильности, — гласил текст, — учёные прогнозируют полное исчезновение этого биологического вида через тысячу лет. Женщины, напротив, продолжат существовать, поскольку их организм более приспособлен к выживанию...» — Справедливость, — пробормотала Марисса. Кот фыркнул. Ему было всё равно. Красный кленовый лист упал с дерева и лег прямо на раскрытую страницу, прикрыв абзац про эволюционную бесперспективность мужчин. Марисса подняла его, покрутила в пальцах. — Красный, — сказала она. — Точно же. Осень уже. Середина ноября почти. Она поёжилась, поправила воротник пальто. — Бр, ну и холодина, котик. Кот мяукнул — не то чтобы соглашаясь, не то чтобы жалуясь. Просто так. Уже вечерело. Солнце село за лес, и длинные тени потянулись от деревьев, ложась на траву фиолетовыми полосами. Где-то вдалеке кричала птица, прощаясь с последним теплом. Марисса уже собралась закрывать книгу и идти в дом, когда со стороны ателье послышались голоса. Олруджио шёл по тропинке, ведя за собой девочек. Тетия что-то увлечённо рассказывала, Агата шла с книгой, как всегда, Риче спала на ходу, привалившись к плечу Мии. Мия, увидев Мариссу, помахала рукой. — Марисса, — сказал Олруджио, подходя ближе. — Я привёл Мию. Уже поздно, и... Он запнулся. Потому что увидел книгу. Марисса не успела её спрятать. Олруджио выхватил томик из её рук, сел на скамейку рядом и принялся листать. — ...опять всякий бред читаешь, — закончил он, тыкая пальцем в обложку. — «Мужчины — вымирающий вид». Марисса, это уже даже смешно. — Эй, — возмутилась Марисса, пытаясь отобрать книгу. — Не твоё дело! — Чудачка, — усмехнулся Олруджио, не отдавая. — Кто бы говорил, — парировала Марисса. Олруджио захлопнул книгу, положил её себе на колени и повернулся к ней. Серьёзно. Так, как он умел только тогда, когда речь шла о чём-то важном. — Слушай, — сказал он. — А ты думала, что Кифри на день рождения подарить? Может, сюрприз подготовим? Марисса поперхнулась чаем, который как раз отхлебнула из кружки. — Что?! — выдохнула она, вытирая подбородок. — День рождения? — Да! — Олруджио выглядел так, будто сообщил ей нечто само собой разумеющееся. — Девятнадцатое ноября. — Олруджио, — медленно сказала Марисса. — Я даже не знала. — Ну, теперь знаешь. Марисса отставила кружку. Её голова мгновенно заполнилась мыслями — что дарить, где взять, как успеть. Кифри не был из тех, кто радуется безделушкам. Ему нужно было что-то настоящее. Что-то... нужное. — Ой, — сказала она. — Что же подарить... Она посмотрела на Олруджио. — Ты можешь посмотреть за Мией? Я завтра поеду в Карун. Нужно кое-что прикупить. — Что-то для кого? — прищурился Олруджио. — А тебе какое дело? — отрезала Марисса, вставая и забирая у него книгу. — Скажешь Мие, чтобы слушалась. И чтобы спать легла вовремя. — Ладно, — вздохнул Олруджио. — Но, Марисса... — Что? — Он будет рад. Чему угодно. Он вообще не ждёт подарков. Марисса не ответила. Только кивнула и ушла в дом, унося с собой книгу, кота и мысли о том, что найти подарок для Кифри — задача не из лёгких.

***

Следующий день выдался хмурым, но без дождя. Марисса встала рано, надела тёплое дорожное платье — тёмно-синее, с высоким воротником, — накинула пальто, проверила кошелёк. Мия ещё спала — Олруджио обещал присмотреть за ней. Она знала, куда ехать. В Каруне, на старой улочке, где пахло кожей, деревом и магическими чернилами, стоял магазин «Звёздный меч». Его владелец — старик Нолноа — знал Кифри много лет. Именно туда Кифри отправлялся за припасами. Именно там он покупал перья, чернила, амулеты. И именно Нолноа мог подсказать, что нужно магу, у которого, кажется, есть всё. Марисса толкнула дверь. Колокольчик звякнул. — Доброе утро, — сказала она, входя. Внутри было полутемно, но уютно. Стеллажи до потолка, заставленные коробками, свитками, зачарованными безделушками. Из глубины доносился голос — старый, чуть хриплый, но бодрый. — Сейчас, сейчас... Тарта, посмотри, кто там. Из-за стеллажа вышел мальчик. Лет двенадцати, с серьёзным лицом и внимательными глазами. Его взгляд был чуть расфокусированным — болезнь, которую Марисса узнала сразу. Серебристая рябь. Он видел мир иначе, чем другие, и это мешало ему учиться магии. Но глаза у него были умные. Очень умные. — Доброе утро, госпожа, — сказал Тарта. — Чем могу помочь? — Мне нужно поговорить с господином Нолноа, — ответила Марисса. — По личному делу. Тарта кивнул и скрылся в глубине магазина. Через минуту из подсобки вышел сам Нолноа — седой, с добрыми морщинистыми глазами, в старом, застиранном халате, поверх которого был надет рабочий фартук. — Госпожа Марисса, — сказал он, узнавая. — Давно вы к нам не заглядывали. Как дела? Как Кифри? — Всё хорошо, — ответила Марисса. — Я, собственно, по поводу Кифри и пришла. У него день рождения. Девятнадцатое ноября. Нолноа поднял бровь. — И вы хотите купить подарок? — Да. Что-то, что ему действительно нужно. Что-то... с душой. Старик задумался. Потёр подбородок. Потом щёлкнул пальцами. — Перо, — сказал он. — Новое перо. Его старое, знаю, уже потрепалось. Он последний раз покупал года два назад. А хорошее перо — это для мага как волшебная палочка. — Перо, — повторила Марисса. — Это... просто? — Просто — это не про Кифри, — усмехнулся Нолноа. — Но вы можете сделать простое особенным. Он подошёл к витрине, достал футляр из тёмного дерева. Открыл. Внутри лежало перо — серебряное, с тонким, изящным наконечником, украшенное гравировкой в виде спиралей и звёзд. — Это самое лучшее, — сказал Нолноа. — Из серебряного сплава, который не тускнеет. Пишет ровно, чернила не расплываются. И держать удобно. Марисса взяла перо в руки. Оно было лёгким, тёплым — наверное, от лампы. Она провела пальцем по гравировке. — Можно сделать надпись? — спросила она. — Можно, — кивнул Нолноа. — Тарта, поможешь госпоже. Тарта подошёл, взял перо, внимательно осмотрел. — Что написать? — спросил он. — «С днём рождения, Кифри. От Мариссы», — сказала она. — И можно... какой-нибудь символ? Что он любит? — Звёзды, — тихо сказал Тарта. — Он любит звёзды. Я видел у него карты в прошлый раз. — Тогда звёзды. Тарта кивнул и ушёл в мастерскую. Марисса осталась ждать. Нолноа налил ей чаю, и они сидели молча — старик и женщина в тёмно-синем пальто, — и думали каждый о своём. Через полчаса Тарта вернулся. Протянул футляр. Марисса открыла. На серебряном пере — мелкая, аккуратная гравировка: «С днём рождения, Кифри. От Мариссы». И три маленькие звезды, выстроившиеся в ряд. — Спасибо, — сказала Марисса. — Сколько? — Подарок, — ответил Нолноа, отмахиваясь. — За такие вещи не берут денег. — Но... — Я сказал — подарок, — твёрдо повторил старик. — Кифри много лет помогает мне и Тарте. Если он будет рад — я буду рад. Марисса хотела спорить, но не стала. Спрятала футляр в сумку, попрощалась и вышла. На улице моросило. Она подняла воротник и пошла к месту, где оставила лётную доску.

***

Домой она вернулась только к вечеру. Мия уже спала — Олруджио уложил её, начитал сказок и даже, кажется, сам уснул в кресле. Кот встретил Мариссу требовательным мяуканьем — мол, где еда? — Сейчас, сейчас, — сказала Марисса, проходя в свою комнату. Она закрыла дверь, достала футляр. Вынула перо. Покрутила в руках — серебро блестело в свете лампы, гравировка звёзд мерцала, как настоящая. — Теперь упаковать, — сказала она себе. Упаковка не задалась с самого начала. Бумага оказалась слишком тонкой — порвалась. Лента — слишком короткой — пришлось связывать две. Бантик получился кривым, Марисса перевязала его три раза, пока он не стал похож на то, что можно подарить человеку, а не выбросить в мусорку. — Сойдёт, — сказала она, глядя на результат. — В конце концов, главное — что внутри. Она написала открытку. Долго думала, потом вывела: «С днём рождения, Кифри. Ты хороший человек, даже несмотря на то, что ты мужчина. Марисса». Поставила подпись, вложила открытку в конверт, приклеила к коробочке. — Готово, — сказала она. Кот, наблюдавший за ней с кровати, зевнул.

***

Три дня до дня рождения пролетели незаметно. Кифри вернулся из Лектория за день до праздника — усталый, с тёмными кругами под глазами, но довольный. Он зашёл к Мариссе на чай, рассказал, что припасы закуплены, чернила — отличные, а в Лектории всё спокойно. Охоту на шляпников, кажется, никто не вёл, кроме них. — Выспись, — сказала Марисса. — Завтра будет важный день. — Какой? — удивился Кифри. — Просто важный, — ответила она и выпроводила его. Олруджио и Марисса встретились на следующий день в её доме, когда Кифри ещё спал. Девочки пришли рано — Тетия тащила гирлянды, Агата — свечи, Мия — салфетки. Риче принесла настроение. Олруджио принёс еду. — Он любит утку, — сказал Олруджио, выкладывая на стол противень. — И картофельное пюре. И зелень. И... — Мы поняли, — перебила Марисса, развешивая гирлянды. — Ты просто всё принёс. — Я хочу, чтобы у него был хороший день, — ответил Олруджио. — Он редко радуется. — Я заметила. Они украсили гостиную — не пышно, но со вкусом. Гирлянды из сушёных цветов и бумажных звёзд. Свечи в медных подсвечниках. На столе — утка, овощи, пирог с яблоками, который Марисса испекла сама. И, конечно, пиво — то самое, клубничный портер, который Олруджио обожал. — Всё готово, — сказала Марисса, оглядывая комнату. — Зови его. Олруджио кивнул и вышел. Он вернулся через десять минут. Кифри шёл за ним — взъерошенный, в одной водолазке, без колпака, без очков. Он только проснулся, и это было видно. — Олруджио, — говорил Кифри, протирая глаз. — Что случилось? Ты сказал, Мариссе нужна помощь... Он вошёл в гостиную. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — закричали все хором. Кифри замер. Гирлянды, свечи, утка на столе, пиво, девочки с бумажными колпаками на головах, Олруджио с виноватой улыбкой, Марисса в пастельно-розовом платье, смущённая и гордая одновременно. — Вы... — начал Кифри. — Вы это... — Сюрприз, — сказала Марисса. — Проходи. Не стой в дверях. Кифри вошёл. Обвёл глазами комнату — стены, украшенные звёздами, стол, уставленный едой, лица тех, кто хотел сделать ему приятно. Его глаз — единственный — блеснул. — Спасибо, — сказал он. — Я... не ожидал. — В этом и смысл сюрприза, — ответил Олруджио, хлопая его по плечу. — Садись уже. Утка стынет. Ужин удался на славу. Кифри был непривычно разговорчивым — шутил, рассказывал истории из Лектория, даже улыбался. Настоящей улыбкой — не той, вежливой, которой улыбаются незнакомцам, а тёплой, почти детской. Девочки хохотали, Тетия умудрилась вымазать соседку вишнёвым соком, Риче уснула прямо за столом, Агата спорила с Олруджио о свойствах сигилов, Мия сияла от счастья. Кифри съел всё, что ему положили. И попросил добавки. Олруджио чуть не заплакал от умиления. Когда свечи догорели, а гости начали расходиться — сначала девочки наверх, в комнату Мии, потом Олруджио, который уснул в кресле, — Марисса вышла в сад. Ночь была холодной, но безветренной. Луна висела высоко, и звёзды светили ярко — те самые, которые Кифри, как сказал Тарта, любил. Марисса села на скамейку, закуталась в пальто. Шаги за спиной она услышала, но не обернулась. Кифри сел рядом. — Ты убежала, — сказал он. — Я не убежала. Я вышла подышать. — С подарком? Марисса вздохнула. Достала из кармана коробочку — криво упакованную, с бантиком, который съехал набок. Протянула ему. — С днём рождения, — сказала она. — Открывай. Кифри взял коробочку. Осторожно развязал ленту — не порвал, не скомкал, а аккуратно распутал, как делают люди, которые ценят чужие старания. Снял бумагу. Открыл футляр. Перо лежало внутри — серебряное, с гравировкой звёзд и надписью, которую он прочитал сразу. — «С днём рождения, Кифри. От Мариссы», — прочитал он вслух. Помолчал. — Ты... — Нолноа помог, — сказала Марисса. — И Тарта. Гравировку он делал. А выбирала я. Кифри провёл пальцем по перу. По звёздам. По надписи. — Спасибо, — сказал он. — Очень... очень красиво. Я никогда не получал таких подарков. — Пользуйся, — ответила Марисса. — Старое твоё уже, говорят, потрепалось. Кифри убрал перо в футляр, спрятал в карман. Посмотрел на неё — на её лицо, освещённое луной, на кудряшки, которые опять выбились из причёски, на пальто, которое было ей великовато. — В твоём стиле, — сказал он. — Мисс Марисса. — Что? — Надпись. «Ты хороший человек, даже несмотря на то, что ты мужчина». Это очень... ты. — Я старалась, — ответила Марисса, не зная, обижаться или гордиться. Кифри помолчал. Потом сказал: — Можно я попрошу у тебя ещё одно одолжение? В честь дня рождения? — Что же? — спросила Марисса, насторожившись. — Для именинника — можно всё. — Прям всё? — уточнил Кифри. — Прям всё, — подтвердила Марисса, но в её голосе появились нотки сомнения. — Хочу твой поцелуй, — сказал Кифри. — Просто как друг. Марисса уставилась на него. Он сидел и смотрел на неё — спокойно, без тени смущения. Только уголок его губ чуть дрогнул. — Кифри, — сказала она. — Ты офигел. — Ну пожалуйста, — ответил он. — Это... — День рождения. Девятнадцатое ноября. Раз в году. Марисса смотрела на него. На его белые волосы, освещённые луной. На повязку под очками — он сегодня снял их и теперь был без защиты, без стекла, просто с открытым шрамом, который она уже видела. На его глаз — единственный, ярко-голубой, живой, который смотрел на неё без намёка на шутку. — Хорошо, — сказала она. — Только быстро. Она наклонилась. Поцеловала его в щёку — быстро, едва касаясь губами. Отстранилась. — Всё, — сказала она. — Подарок получил. Давай спать. Кифри улыбнулся. Не победно — спокойно, тепло. Как будто он получил не то, что просил, но то, что было нужно. — Спасибо, — сказал он. — За вечер. За ужин. За подарок. За... — Не договаривай, — перебила Марисса, вставая. — А то я передумаю и заберу перо обратно. — Не заберёшь, — ответил Кифри, тоже вставая. — Почему это? — Потому что ты добрая. Даже несмотря на то, что женщина. Марисса фыркнула, толкнула его в плечо и пошла к дому. — Спокойной ночи, Кифри, — сказала она, не оборачиваясь. — Спокойной ночи, Марисса. Он остался в саду один. Достал перо, ещё раз провёл пальцем по звёздам. Потом убрал и пошёл к ателье — будить Олруджио, который, наверное, так и спал в кресле. Луна светила ярко. Звёзды мерцали. А где-то наверху, в своей комнате, Марисса лежала на кровати, обнимала кота и думала о том, что день рождения Кифри — это, кажется, праздник не только для него. Кот зевнул. — Заткнись, — сказала Марисса. Кот не заткнулся. Он замурлыкал.

***

Декабрь вступил в свои права неделю назад, и лес за это время преобразился до неузнаваемости. Снег падал каждый день — то тихо, пушисто, как будто кто-то вытряхивал перину прямо над их домами, то с ветром и метелью, которая заметала тропинки и заставляла сидеть по домам, глядя в окна. Марисса шла по сугробам, чертыхаясь сквозь зубы. В одной руке она держала две сумки с продуктами — мука, сахар, яйца, масло — всё, что нужно для новогодних пирогов. В другой — пакет с подарками, которые она заказала в городе ещё месяц назад и наконец-то съездила забрать. На плече висела сумка с бутылкой вина — подарок Олруджио, который она обещала передать при случае. Снег лепил в лицо, забивался в сапоги, хрустел под ногами. Марисса проклинала всё на свете — жизнь в глуши, отсутствие нормальной дороги, свою тяжёлую ношу и вообще мужчин, которые, в отличие от неё, сидели сейчас дома в тепле. — Ой-ой, — простонала она, когда нога ушла в сугроб по колено. — Я не создана для работы. Это ужасно, котик. Кот, который шёл следом, осторожно перебираясь через сугробы по её следам, мяукнул. — Ты даже не представляешь, как я устала, — продолжала Марисса, вытаскивая ногу. — Снег, холод, покупки. А кто-то, наверное, сидит сейчас у камина, пьёт чай и наслаждается жизнью. Из-за поворота тропинки показалась фигура. Белая мантия, чёрная водолазка, колпак, припорошенный снегом. Кифри шёл быстро — не бежал, но очень уверенно — и через несколько секунд уже стоял перед ней, протягивая руки. — Боже мой, Кифри, — выдохнула Марисса. — Мяу, — подтвердил кот, который, кажется, был рад визиту мага больше, чем сама Марисса. — Давай свои сумки, — сказал Кифри, забирая у неё поклажу, даже не спрашивая разрешения. — Ты как всегда появляешься кстати, — проворчала Марисса, но сопротивляться не стала. Они пошли к дому — Кифри с сумками, Марисса с котом и пакетом подарков. Снег продолжал падать, но теперь, когда мужчина шёл рядом, стало как-то теплее. Или просто Марисса выдохлась и перестала обращать внимание на холод.

Они зашли в дом. Марисса скинула сапоги в прихожей, с трудом стащила промокшее пальто. — Фу, как же много снега, — сказала она, стряхивая его с волос. — Это расплата за жизнь в глуши, Марисса, — ответил Кифри, уже стоя в гостиной и разбирая сумки. Он достал продукты, поставил их на стол, вино убрал в буфет. Вёл он себя так, будто был здесь хозяином — знал, где что лежит, куда смотреть, куда ставить. Марисса хотела возмутиться, но не стала. Во-первых, он помог. Во-вторых, они друзья. В-третьих, она устала. Кифри тем временем достал блокнот, нарисовал быстрый сигил сушки — такой же, как в прошлый раз, — и замкнул круг. Тёплый воздух потянулся по комнате, высушивая их одежду, волосы, сапоги. — Спасибо, — сказала Марисса, чувствуя, как возвращается тепло. — Не за что, — ответил Кифри, скомкал использованный сигил и бросил его в мусорное ведро. Бумажка вспыхнула на секунду и погасла. — Ох, — сказала Марисса. — Верно подметил насчёт глуши. Жить здесь — значит, дружить со снегом. — Будешь чай? — спросил Кифри, направляясь на кухню. — Или может, какао сварим? — Да, давай, — ответила Марисса, поправляя растрепавшиеся волосы. На кухне Кифри уже открывал шкафчики, доставая кастрюльку, молоко, какао-порошок. Он знал, где что лежит — за месяц они столько раз проводили время вместе, что это стало привычкой. Марисса села за стол, положила подбородок на руки и наблюдала. — Задись, Марисса, — сказал Кифри, помешивая молоко. — Я за тобой поухаживаю. Я сделаю нам какао. — Если ты мне что-то подсыплешь, — лениво сказала Марисса, — и потом ты будешь ко мне приставать, я тебе второй глаз выдерну. Кифри обернулся. Посмотрел на неё своим единственным глазом — с притворной обидой, но в уголках губ пряталась улыбка. — Фу, Марисса, — сказал он. — Я джентльмен. Он наклонился к ней — так, что его лицо оказалось совсем близко, и почти шёпотом закончил: — Я буду приставать к тебе только когда ты сама согласишься. Марисса отодвинулась. — Ещё чего, — сказала она. — Я лучше с жабой буду флиртовать. — И покроешься бородавками, — парировал Кифри, возвращаясь к плите. — Да лучше быть с бородавками, чем с пузом и ребёнком, — отрезала Марисса. Кифри рассмеялся — негромко, тепло. — Ха-ха, — сказал он. — Мне нравится твой собственный уникальный взгляд на жизнь. — Надеюсь, ты не будешь его копировать, — ответила Марисса. — Не буду. Я слишком люблю своих детей. — Каких детей? У тебя нет детей. — Девочек, — поправился Кифри. — Моих учениц. Они как дети. Ты же знаешь. Марисса вздохнула. — Знаю, — сказала она.

***

Какао получилось густым, ароматным, с пенкой и щепоткой корицы, которую Кифри добавил в последний момент. Марисса достала из буфета тарелку с безе — воздушные, хрустящие, белые шапочки, которые она испекла ещё вчера. Переложила их на блюдо, поставила на поднос. — Пойдём в кабинет, — сказала она. — Там теплее. Камин растоплю. Кифри взял поднос, понёс следом. Кабинет Мариссы на втором этаже был её убежищем — полумрак, плотные шторы, большой витраж, выходящий на лес, и камин, который она топила только по особым случаям. Сегодня был особый случай — снег, декабрь, почти Новый год. Она опустилась на корточки перед камином, сложила дрова, чиркнула спичкой. Огонь лизнул бересту, потянулся выше, облизывая поленья. Через минуту в комнате стало уютно и тепло. — Садитесь, леди Марисса, — сказал Кифри, усаживаясь на диван. Он уже снял верх комбинезона — остался только в чёрной водолазке и штанах. Волосы растрепались, колпак он положил на стол. — Опять читал мои книжки, — усмехнулась Марисса, замечая его позу. — Зачем ты читаешь глупые романы? Ты же мужиков ненавидишь. — А это тебя не касается, Кифри, — ответила она, отодвигая его локти и садясь в кресло напротив. — И я их не ненавижу. Я считаю, что они тупиковая ветвь эволюции. Это разные вещи. Кифри усмехнулся, протянул ей стакан с какао. — Поближе подвинься, — сказал он. — Я тебя тоже накрою пледом. — Ещё чего, — насторожилась Марисса. — Ты сразу свои наглые ручонки распустишь. — Марисса, когда я такое делал? — Не делал, но намекал. — Бред, — ответил Кифри и одним движением притянул её кресло ближе к своему. Накинул плед — большой, шерстяной, который висел на спинке дивана, — на них обоих. — Пей какао, — сказал он. — Но только аккуратно. Оно горячее. Марисса сделала глоток. Какао обожгло язык, и она зашипела, замахала рукой. — Ой, Кифри, — сказала она. — Что так горячо? У меня теперь язык обожжён. Он смотрел на неё. На её раскрасневшееся лицо, на кудряшки, которые опять выбились из причёски, на то, как она дует на какао, как хмурится, как смешно морщит нос. — Ну ты и дурашка, — сказал Кифри. — Сам дурак, — ответила Марисса, отставляя стакан. — Ты сказал «пей», я выпила. — Я сказала «пей, но аккуратно». — А я услышала «пей быстро». — Ты всё врёшь. — Не вру. Они сидели в креслах, накрытые одним пледом, и смотрели на огонь. Камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. Витраж, через который обычно лился дневной свет, сейчас был тёмным — за окном уже стемнело, и только снег белел в отблесках пламени. — Кифри, — сказала Марисса. — Да? — А девочки не замёрзнут там? В ателье? — Там тепло, — ответил он. — Олруджио следит за печью. И они готовят украшения. Мия с ними. — Я знаю. Просто переживаю. — Ты всегда переживаешь. — Это моя работа. Кифри повернул голову, посмотрел на неё. — Твоя работа — быть колдуньей, — сказал он. — А переживать — это твоё хобби. — Не говори ерунды, — фыркнула Марисса. — Это у тебя хобби — переживать. И курить. — Я бросил, — сказал Кифри. — Да ну? — Правда. Уже неделю не курю. Марисса уставилась на него. — Ты шутишь? — Нет. Решил, что подам тебе пример. — Кифри, — сказала Марисса, — ты идиот. — Это я знаю. Она вздохнула, взяла безе с тарелки, откусила кусочек. Хрустящее, сладкое, тает на языке. Хорошо. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За помощь. И за какао. И за... плед. — Не за что, — ответил Кифри. Он откинулся на спинку, закрыл глаз. Камин трещал, снег падал за окном, где-то внизу скрипнула половица — дом дышал, как живой. — Марисса, — сказал Кифри. — Да? — А что ты хочешь на Новый год? Она задумалась. — Не знаю, — честно ответила она. — Я давно не праздновала Новый год. По-настоящему. С ёлкой, с подарками, с... людьми. — У тебя теперь есть люди, — сказал Кифри. — Мы. Я. Олруджио. Девочки. — Знаю, — тихо ответила Марисса. — Поэтому я ничего не хочу. У меня уже всё есть. Кифри открыл глаз. Посмотрел на неё. — Сентиментально, — сказал он. — Заткнись, — ответила Марисса. Он улыбнулся. И снова закрыл глаз. Они сидели в кабинете, накрытые одним пледом, и слушали, как поёт камин. Снег падал за окном, и мир за его пределами казался далёким и неважным. Важно было только то, что здесь, в этой комнате, было тепло и что рядом был человек, который понимал её без слов. Марисса доела безе, отставила тарелку, взяла какао — уже остывшее, но всё ещё вкусное. Сделала глоток. Поставила стакан. — Кифри, — сказала она. — М-м? — А ты можешь остаться на ужин? — Могу, — ответил он, не открывая глаз. — А что будет? — Я что-нибудь придумаю. — Тогда остаюсь. Марисса улыбнулась. Взяла плед, натянула повыше, укуталась в него с головой. — Только не усни тут, — сказала она. — А то потом не добудишься. — Не усну, — пообещал Кифри. Через пять минут он спал. Марисса смотрела на его лицо — спокойное, беззащитное, без обычной маски собранности. Белые волосы разметались по подушке кресла, губы чуть приоткрыты, на лоб упала прядь. — Дурак, — прошептала она. Взяла с полки книгу, открыла на закладке и принялась читать. Камин потрескивал. Снег падал за окном. И в этом декабрьском вечере было что-то такое, от чего хотелось, чтобы время остановилось. Хотя бы ненадолго.

***

Олруджио и девочки уехали вчера в магический лекторий на новогодний бал. Празднество по случаю нового года продлиться почти две недели. Марисса стояла у окна и смотрела, как их повозка скрывается за поворотом. Мия махала ей рукой из окошка, Тетия кричала что-то про фейерверки и сладости, Агата сидела с книгой, Риче спала. Олруджио правил лошадьми и даже не обернулся — он был сосредоточен на дороге. — Счастливого пути, — прошептала Марисса. Кот мяукнул. Ему было всё равно. Она осталась одна. И Кифри — тоже один. Но он не приходил. Уже второй день. Третий. Четвёртый. Марисса не беспокоилась сначала — мало ли дел, мало ли усталости. Но когда прошла неделя, а Кифри так и не появился ни на тропинке, ни в саду, ни с книгой на скамейке, она начала тревожиться. Она знала, что у него бывают приступы. Проклятие напоминало о себе часто. Серебряное дерево в пустой глазнице начинало расти, и голова раскалывалась так, что он не мог ни читать, ни писать, ни даже думать. Марисса видела это однажды — месяц назад, когда они работали над сложным сигилом, и Кифри вдруг побледнел, схватился за голову и ушёл, даже не попрощавшись. Тогда он вернулся через два дня. Сказал, что всё в порядке. Но она видела тени под его глазами и то, как дрожали его руки, когда он рисовал. Сейчас было хуже. Он не приходил совсем.

***

На пятый день Марисса собралась. Она приготовила ужин — запеканку с овощами, пирог с яблоками, захватила бутыль медового пива — того самого, которое Кифри любил. Кот увязался за ней сам — учуял запах еды и решил, что его очередь на раздачу. — Ты только не мешай, — сказала Марисса, закутывая кота в шарф. — И не царапай мебель. Кот фыркнул. Он не собирался царапать мебель. Он собирался есть. Она накинула пальто, взяла корзину и пошла к ателье. Дом встретил её тишиной. Слишком тишиной. Марисса толкнула дверь — она была не заперта. Вошла в прихожую, позвала: — Кифри? Никто не ответил. Она прошла в гостиную — пусто. На столе стопка книг, на подоконнике горшок с мятой, у камина — кресло, в котором он обычно сидел. Остывшая кружка чая. На кухню — тоже пусто. Кастрюля с засохшей кашей, немытая тарелка. Кифри никогда не оставлял посуду немытой. Марисса поднялась наверх. Дверь в его спальню была приоткрыта. Она заглянула внутрь. Кифри лежал на кровати — в водолазке, в штанах, даже не разутый. Он спал, но сон его был тяжёлым, беспокойным — брови сдвинуты, зубы сжаты, руки сжимают простыню так, что побелели костяшки. Лицо бледное, почти белое, на лбу выступила испарина. Марисса подошла. Села на край кровати. Потрясла его за плечо. — Кифри. Он не проснулся. — Кифри, — громче. Он дёрнулся, открыл глаз — мутный, невидящий. Очки лежали на тумбочке, и без них он был почти слеп — только различал силуэты. — Марисса? — голос хриплый, чужой. — Да, я. — Это ты? — он щурился, пытаясь разглядеть. — Я. Кто же ещё? Принесла тебе ужин и кота. Кот, услышав своё имя, мяукнул из корзины. — Ты так пахнешь... карамелью, — сказал Кифри. — Я сразу понял, что это ты. — Ты, наверное, ничего не ел несколько дней, — сказала Марисса, нахмурившись. — И не пил. Что с тобой? — Голова, — ответил Кифри, с трудом садясь. — Сильно болит. Несколько дней уже. Я думал, пройдёт. — Само не пройдёт, — отрезала Марисса. — Ты пил лекарства? — Какие? — Есть специальные настои от таких болей. Я тебе давала месяц назад. — Не помню. — Потому что ты ничего не помнишь, когда у тебя приступ. Марисса вздохнула, встала, подошла к тумбочке. Нашла его очки — протянула. — Надевай. Кифри надел. Мир обрёл чёткость, и он наконец увидел её — растрёпанную, в пальто, с красными от мороза щеками, с корзиной в руке, из которой выглядывал кот. — Что ты раскис? — спросила Марисса, садясь обратно. — Я тебя таким никогда не видела. — У меня в последнее время часто болит голова, — ответил Кифри. — Но не так сильно, как сейчас. — Как тебе помочь? Кифри посмотрел на неё. Глаз — уставший, но уже более живой — скользнул по её лицу, по волосам, по коту, который выбрался из корзины и уже исследовал комнату. — Поспи со мной, — сказал он. Марисса уставилась на него. — Что? — Поспи со мной, — повторил Кифри. — Тепло. И когда ты рядом, мне легче. — Кифри, ах ты наглец, — возмутилась Марисса. — Специально соврал про головную боль? — Не врал, — ответил он, и в его голосе не было шутки. — Она правда есть. И она правда сильная. Но когда ты рядом... я чувствую себя спокойнее. И дерево замирает. Он замолчал. Потом добавил тише: — Пожалуйста. Марисса колебалась. Секунду. Две. — Ладно, — сказала она. — Но только поспать. И если ты что-то... — Тшш, — перебил Кифри, притягивая её к себе. — Потише. Он лёг, утянул её за собой, накрыл одеялом. Она оказалась прижатой к его груди, и он обнял её — крепко, но не больно. — От тебя пахнет выпечкой, — сказал он, уткнувшись носом в её волосы. — Ты же сладкое не любишь, — ответила Марисса, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я люблю твой запах. — Кифри, хватит. — Пожалуйста, давай поспим немного, — сказал он. — А потом пойдём ужинать. Целую неделю будем мы с тобой вдвоём. Я так рад. — Фу, ты что замышляешь? — спросила Марисса, пытаясь высвободиться. Но Кифри уже не ответил — он спал. Дыхание его стало ровным, глубоким, руки расслабились. — Спорим, притворяется, — пробормотала Марисса. Кот, устроившийся на ковре, мяукнул. — И ты туда же, — вздохнула она. Полежала немного. Потом закрыла глаза. И заснула.

***

Она проснулась от того, что в комнате было светло — солнце уже поднялось, и его лучи пробивались сквозь щели в ставнях. Кифри рядом не было. Кот спал на ковре, свернувшись калачиком. С кухни доносились звуки — звон посуды, шкворчение масла на сковороде, приглушённое напевание. Марисса села. Провела рукой по лицу, поправила волосы. Вспомнила вчерашнее — и снова покраснела. — Дурак, — сказала она. Встала, нашла ванную, умылась. Привела себя в порядок — насколько это было возможно без сменной одежды и расчёски. Спустилась на кухню. Кифри стоял у плиты. В одной водолазке, без колпака, с закатанными рукавами. На сковороде подрумянивались блинчики — тонкие, золотистые, с хрустящими краями. — Доброе утро, — сказала Марисса, прислонившись к косяку. — Доброе, — ответил Кифри, не оборачиваясь. — Ты как? — Лучше, чем вчера. А ты? — Тоже. Голова прошла. Он снял блинчики со сковороды, положил на тарелку, повернулся к ней. — Садись. Блинчики — твои любимые. Марисса села за стол. Кифри поставил перед ней тарелку, рядом — кружку с травяным чаем. Сегодня он был каким-то другим — спокойным, умиротворённым. Как будто вчерашняя боль ушла, и с ней ушло что-то ещё, что держало его в напряжении. — Слушай, — сказал Кифри, садясь напротив. — Оставайся у меня дома. Пока никого нет. Марисса подняла голову. — Что? — Сегодня канун Нового года, — сказал Кифри. — Вместе отпразднуем. И проведём новогодние каникулы вместе. Вдвоём. — Я даже не знаю, что сказать, — ответила Марисса. — Ну согласись, Марисса. — Ну... — она замялась. — Можно. Только я с тобой спать не буду. — Ура! — Кифри улыбнулся — широко, по-детски. — Тогда после завтрака я помогу тебе перенести вещи. — Ты уже всё решил, — усмехнулась Марисса. — Я — да. А ты ещё нет. Но я знаю, что ты согласишься. — Самоуверенный, — фыркнула Марисса, но спорить не стала. Кифри разлил чай, пододвинул ей мёд. Они завтракали в тишине — такой же, как в первый раз, когда она пришла к нему на кухню.

***

Весь день они готовили новогодний ужин. Кифри замешивал тесто для пирога — у него получалось лучше, — а Марисса взбивала крем. Кот крутился под ногами, выпрашивая объедки, и несколько раз был наказан — выдворен на холодную веранду, где обиженно мяукал, пока его не впустили обратно. К вечеру стол был накрыт. Марисса пошла переодеваться .Она надела красное платье в оборками,затянула кое-как корсет и поправив прическу, она спустилась. Она спустилась вниз уже в одиннадцатом часу. Кифри стоял у стола, зажигая свечи. Увидев её, замер. — Марисса, — сказал он. — Ты чудесно выглядишь. — А ты чудесно готовишь, — ответила она, садясь. — Стоит признать, что для мужчины ты хорошо готовишь. Кифри усмехнулся, сел напротив. Налил вина. Они ели, пили, болтали о пустяках. Сначала о погоде, потом о девочках, потом о магии, потом о том, как кот опять украл рыбу со стола, пока они отвлеклись. — Стоит признаться, твоё вино тоже вкусное, Марисса, — сказал Кифри, допивая третий бокал. — Просто чудесное. — Спасибочки, Кифри, — ответила Марисса, чувствуя, что её тоже слегка развезло. — Ах, точно, — спохватился Кифри. — Держи. Это тебе подарок на Новый год. Он протянул маленькую бархатную коробочку. Марисса открыла — внутри лежал гранатовый браслет. Тонкая серебряная цепочка, и на ней — крупные, тёмно-красные камни, которые мерцали в свете свечей. — Как красиво! — выдохнула она. — Спасибо большое, Кифри. — Теперь моя очередь, — сказала она, протягивая ему свёрток. — Тоже подарок. Кифри развернул. Шарф — длинный, тёплый, связанный неровными петлями, но с душой. И блокнот для сигилов — кожаный, с тиснением, на первой странице которого было написано: «Моему другу Кифри». — Спасибо, — сказал он, проводя пальцами по буквам. — Очень... очень трогательно. — Не плачь, — усмехнулась Марисса. — А то я расстроюсь. — Не буду, — пообещал Кифри. — А сейчас давай пойдём пускать фейерверки.

***

На улице было морозно, но безветренно. Снег скрипел под ногами, луна светила ярко, и звёзды, казалось, были ближе, чем обычно. Кифри нёс коробку с фейерверками, Марисса — кота, который, проснувшись, решил, что тоже хочет посмотреть. Они вышли на поляну за ателье. Кифри поставил коробку на снег, нарисовал сигил — быстро, почти не глядя, — и замкнул круг. — Жди, — сказал он, отходя. Марисса ждала. Через две минуты коробка вспыхнула. И из неё вырвался первый залп — золотая искра, взлетевшая высоко в небо, где рассыпалась на сотни маленьких огней. — Ой! — сказала Марисса. Второй залп — синий, похожий на водопад. Третий — зелёный, с искрами, которые кружились и падали, как звёздный дождь. Четвёртый — красный, похожий на цветок, который распускался и умирал в небе. Марисса стояла как заворожённая. Подняла голову, следила за огнями, и в её глазах отражался фейерверк. — С Новым годом, Кифри, — сказала она, не глядя на него. — Спасибо тебе большое за такое чудо! Она повернулась — и Кифри её поцеловал. Не в щёку. В губы. Фейерверк грохотал, рассыпаясь в небе миллионами искр, но для Мариссы время остановилось. Она стояла, чувствуя его губы на своих, и внутри что-то переворачивалось — не так, как она хотела. Не так, как должно было. Она вырвалась. Отступила на шаг. Посмотрела на него — растерянно, испуганно. — Марисса, прости, — сказал Кифри. — Я просто поспешил. Я не хотел, чтобы ты меня ненавидела. Я действительно перешёл черту. Он замолчал. Потом добавил, глядя в снег: — Я знаю, что я даже не мечтаю о чём-то большем. Прости, что я не сдержался. Марисса смотрела на него. На его лицо, освещённое последними вспышками фейерверка. На его единственный глаз, в котором читалась такая тоска, что у неё защемило сердце. Она развернулась и побежала в дом. Влетела в гостиную, хлопнула дверью. Встала посреди комнаты, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. В голове была каша из мыслей — «что это было», «зачем он это сделал», «почему я не оттолкнула его раньше». Кифри не пошёл за ней. Она стояла в тишине. Слышала, как за окном догорает фейерверк — последние хлопки, затихающие эхом. Слышала, как где-то в доме скрипнула половица — Кифри, наверное, остался на улице. — Дурак, — прошептала она. — Дурак, дурак, дурак. Потом выдохнула. Открыла дверь гостевой спальни — ту, где должны были быть её вещи. Вместо этого увидела Кифри. Он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на тёмное небо. Она подошла. Положила руку ему на плечо. Он обернулся. Она поцеловала его. Сам. Без его просьб, без намёков, без «пожалуйста». Просто — поцеловала. Кифри удивился. На секунду замер — не веря, не понимая. Потом притянул её ближе. Обхватил за талию, прижал к себе так, что она почувствовала, как бьётся его сердце. Они целовались, кажется, вечность. Вино играло в головах, и Марисса знала — если бы она была трезва, этого бы не случилось. Но она не была трезва. И он не был. Кифри подхватил её на руки, отнёс в свою комнату. Закрыл дверь на ключ — автоматически, боясь, что кто-то войдёт, хотя в доме никого не было, кроме кота. Вернулся к ней. Продолжил целовать. Губы, щёки, шея, ключицы. Он целовал её медленно, с каким-то благоговением, будто боялся сломать. Руки его дрожали, когда он распустил шнуровку её платья. Он целовал её грудь — осторожно, нежно, почти молитвенно. Марисса закрыла глаза. В голове шумело — от вина, от чувств, от того, что происходило. А потом они заснули. Прямо на полпути. Не закончив. Не договорив. Просто — отключились, обессиленные, сбитые с толку, пьяные и счастливые. Кот, пришедший проведать хозяйку, увидел эту картину — двое взрослых людей, спящих в обнимку, в смятой постели, в полурасстёгнутой одежде. Он мяукнул. Посидел, подумал. Потом повернулся и ушёл. Самый печальный финал для такого многообещающего момента.

***

Утром они проснулись с головной болью. Синдром — вдвоём на одной подушке, с одним одеялом, с одной мучительной мыслью: «Что мы вчера натворили?» Кифри открыл глаз. Посмотрел на Мариссу. Она уже не спала — лежала на спине, смотрела в потолок, и щёки её были красными. — Доброе утро, Марисса, — сказал Кифри. — Доброе утро, — ответила она, не глядя на него. — Я принесу нам завтрак в постель, — сказал Кифри, садясь. — И попить. — Да, не помешает, — ответила Марисса. Он вышел. Вернулся через десять минут с подносом — блинчики, мёд, чай, вода. Поставил на кровать. Они сели, натянув одеяло повыше, и позавтракали молча. — Я бы ещё поспала, — сказала Марисса, доев последний блинчик. — Я тоже, — ответил Кифри. Она отвернулась, легла на бок. Кифри лёг рядом, глядя в её спину. — Марисса, — сказал он. — А? — Ты же помнишь, что мы делали вчера? Марисса помолчала. — Смутно, — ответила она. — Но помню. — Что будем делать? Она повернулась к нему. Посмотрела в его единственный глаз — уставший, с тёмными кругами, но живой. — Может, пока оставим всё как оно есть? — сказала она. — И то верно, — ответил Кифри. Он притянул её к себе — просто обнять. Она не сопротивлялась. Кот, пришедший проведать их снова, увидел, что они снова спят. Обнявшись. На одной подушке. — Мяу, — сказал он — на этот раз одобрительно. И лёг у них в ногах.

***

Они проснулись почти в час дня. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи пробивались сквозь щели в ставнях, падая на пол золотистыми полосами. Где-то в доме тикали часы. Где-то на кухне капала вода — Кифри, видимо, забыл закрыть кран. Марисса открыла глаза первой. Комната была незнакомой — чужие стены, чужая мебель, чужая кровать. Она моргнула, пытаясь вспомнить, где находится. Потом увидела белые волосы на подушке рядом и вспомнила всё. Щёки её залились краской. Она попыталась тихо выбраться из кровати, но Кифри проснулся следом — почувствовал движение, открыл глаз. Она лежала полуголая — ее платье, в котором она спала, было расстегнуто и было видно кружево нижнего белья. Волосы растрепались, щёки горели, глаза смотрели растерянно. — Привет, Марисса, — сказал Кифри, прижимая её к себе сильнее. — Привет, Кифри, — ответила она, утыкаясь носом в его грудь, чтобы он не видел её лица. Он немного осмелел. Или, может быть, проснулся окончательно и понял, что вчерашнее — не сон. Он приступил сразу к поцелуям — сначала в лоб, потом в щёку, потом в уголок губ. Марисса не отстранялась. — Ты не против? — спросил он, замирая. — Ух, — выдохнула она. — Только если как друзья. — Друзья? — переспросил Кифри, чуть отодвигаясь, чтобы видеть её лицо. Он усмехнулся. — Именно. — Потому что мужчины — тупиковая ветвь эволюции? — Заткнись, — сказала Марисса. Он не заткнулся. Вместо этого он поцеловал её в шею — мягко, нежно, почти невесомо. Марисса вздрогнула. Из её груди вырвался тихий стон — она не успела его сдержать. Это завело Кифри. Он почувствовал, как её тело расслабилось в его руках, как дыхание сбилось, как сердце забилось быстрее. И понял, что не хочет останавливаться. — Марисса, — сказал он, нависая над ней. — Что ты творишь? — Я ничего не творю, — ответила она, но голос её дрожал. — Это ты творишь. Кифри наклонился и начал целовать её шею снова — уже смелее, покусывая кожу, оставляя следы. Марисса вцепилась в его плечи и не могла понять, хочет ли она, чтобы он остановился, или хочет, чтобы он продолжил. Он опустил верх её платья, — и словно голодный кот прильнул к её груди. Марисса выгнулась, застонала громче — и сразу поняла по его довольному вздоху, что он нашёл её слабое место. — Ты специально? — спросила она сквозь сбитое дыхание. — Я не могу удержаться, — ответил Кифри, не отрываясь. Потом он стал раздеваться сам. Марисса смущённо отвела взгляд — в сторону, в потолок, в окно, куда угодно, только не на его торс, который она видела и раньше, но не при таких обстоятельствах. — Стесняешься? — спросил Кифри. — Нет. — Врёшь. — Заткнись. Он стянул с неё рубаху полностью. Марисса осталась голой — только кружево осталось, но и оно полетело следом. Она прикрылась руками, но Кифри убрал их. — Не прячься, — сказал он. — Ты красивая. Он провёл пальцами по её животу, опустился ниже. Он ввел пальцы в нее, немного растягивая ее промежность.Проверил — осторожно, чтобы не сделать больно. И замер. — Ты... — сказал Кифри. — Ты что, ещё... — Бойкий характер, но всё ещё девочка, — перебила Марисса, не глядя на него. — Тц. Заткнись, Кифри, и делай своё дело. — Ты уверена? — Я сказала — делай. Кифри не стал ждать. Он вошёл в неё одним движением — плавно, но решительно, — и Марисса закричала. Не от боли — от неожиданности, от резкости ощущения, от того, что это было слишком реально. — Ты привыкнешь, — прошептал Кифри, замирая, давая ей время. — Я не жалуюсь, — ответила Марисса сквозь зубы. Он начал двигаться — медленно, не забывая о ласках. Его пальцы скользили по её телу, губы целовали шею, грудь, плечи. Марисса вцепилась в простыни, тяжело дыша, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Запомни, Кифри, — сказала она, когда он ускорился, — мы друзья. — Какая же ты упертая ,Марисса, — ответил он, и в его голосе не было насмешки. Он сдерживал себя из последних сил. Хотелось быстрее, глубже, сильнее — но он боялся. Не за себя. За неё. За то, что она ещё не готова. За то, что это их первый раз. За то, что она — Марисса. Но Марисса вдруг притянула его ближе. Обхватила ногами. И прошептала на ухо: — Не тормози. Этого хватило. Кифри перестал сдерживаться. Он двигался быстрее, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её стоны становятся громче, как её пальцы царапают спину. Он целовал её — жадно, неистово, — и она отвечала. Они кончили почти одновременно — она первой, с тихим всхлипом, который разбил ему сердце, он следом, уткнувшись лицом в её волосы и прошептав: — Марисса... Потом они лежали молча. Тяжело дышали. Смотрели в потолок. — Ну вот, — сказала Марисса. — Теперь мы друзья с привилегиями. Кифри усмехнулся. Повернул голову, посмотрел на неё. — Ты в порядке? — В полном, — ответила она. — А ты? — Я — да. Он притянул её к себе, укрыл одеялом. Поцеловал в макушку. — Сладких снов, — сказал он. — Кифри, уже день. — Тогда доброго дня. Марисса закрыла глаза. Кот, который всё это время сидел на ковре и наблюдал за ними с выражением глубочайшего презрения, отвернулся и демонстративно ушёл. — Кажется, он ревнует, — заметил Кифри. — Кажется, ему просто хочется есть, — ответила Марисса. Они оба рассмеялись.

***

Кифри встал первым — накинул штаны, пошёл на кухню греть чайник. Марисса осталась в кровати, укутавшись в одеяло, и смотрела в окно. «Что я делаю? — думала она. — Что мы делаем? Мы — друзья. Только друзья. Я не хочу отношений. Я не хочу привязываться. Я не хочу потом страдать, когда он меня забудет». Но внутри, глубоко, там, где она прятала все свои настоящие чувства, что-то шевелилось. Тёплое. Живое. Опасное. Кифри вернулся с подносом — чайник, две кружки, печенье, мёд. Поставил на тумбочку, сел на край кровати. — Марисса, — сказал он. — Что? — Я не знаю, что это было. И не знаю, что будет дальше. Но я рад, что это случилось. С тобой. — Я не знаю, что сказать, — сказала Марисса, но улыбнулась. Он налил чай, протянул ей. Она взяла, отхлебнула, обожглась. — Осторожнее, — сказал Кифри. — Ты каждый раз это говоришь, — ответила Марисса. — И каждый раз я обжигаюсь. — Может, ты просто невнимательная? — Может, ты просто слишком горячий чай завариваешь. Кифри усмехнулся, откинулся на подушки, притянул её к себе. Она не сопротивлялась. — Кифри, — сказала она. — Да? — Мы никому не расскажем. Просто... оставим между нами. — Хорошо, — ответил он. Он поцеловал её в висок, и они сидели так — обнявшись, с кружками чая, под одеялом, — и слушали, как за окном падает снег. Кот, обидевшийся, но проголодавшийся, вернулся, запрыгнул на кровать и устроился у них в ногах. — Предатель, — сказала Марисса. — Мяу, — ответил кот. Кифри погладил его. — Кажется, он принял меня в семью, — сказал он. — Не радуйся раньше времени, — ответила Марисса. — Он ещё рыбу у тебя тырит. — Пусть ворует, — ответил Кифри. — У меня много рыбы. Марисса рассмеялась. Прижалась к нему крепче, закрыла глаза.

***

Марисса проснулась поздно ночью. В комнате было темно — только луна светила в окно, и её серебряный свет падал на пол длинными полосами. Она моргнула, пытаясь понять, где находится, и тут же вспомнила всё. Вчерашний вечер. Фейерверки. Поцелуй. И то, что случилось потом. Она повернула голову. Кифри сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и читал какую-то книгу. Его белые волосы были растрёпаны, очки съехали на кончик носа, а на лице застыло сосредоточенное выражение. Луна освещала его профиль, делая его похожим на статую — белую, холодную, но живую. — Марисса, ты встала, — сказал он, не поднимая головы от книги. — Мы как сурки, — ответила Марисса, садясь и зевая. — Спим и спим. Даже Новый год не помню. Смутно, прям. Она потянулась, поправила сползшее одеяло. — Я пойду умоюсь и приведу себя в порядок. — Я тебе приготовлю что-нибудь, — сказал Кифри, закрывая книгу. — Сейчас.

***

Марисса умылась холодной водой, привела волосы в порядок, переоделась в чистое платье — то самое, пастельно-розовое, которое привезла с собой. Кифри смотрел на неё, когда она входила в столовую, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё снова вспыхнули щёки. На столе стояли тарелки с сэндвичами — хлеб, взбитый омлет, зелень. Рядом — кружки с её любимым какао, от которого шёл пар. Кифри сидел за столом, отложив книгу, и смотрел на неё. Так, как кот смотрит на сметану, — с предвкушением и лёгким голодом. — Приятного аппетита, — сказал он. — И тебе, — ответила Марисса, садясь. Она взяла сэндвич, откусила. Кифри упёрся локтями в стол и продолжал смотреть на неё. — Кифри, — сказала Марисса, жуя. — Не напрягай оставшийся глаз. — Кто же эта девушка, котик, — сказал Кифри, повернув голову к коту, который устроился на подоконнике. — Вчера она меня целовала, а сегодня ночью уже опять огрызается. Не зря говорят, любовь зла — полюбишь и козла. — Какая любовь, Кифри? — нахмурилась Марисса, откусывая ещё кусок. — Мы друзья. — Разве? — Именно. Кифри вздохнул — театрально, драматично, как актёр на сцене. — Пусть каждый останется при своём мнении. — Попробуешь что-то кому-то сказать о том, что мы не друзья, — Марисса прищурилась, — я тебя прибью. Кифри усмехнулся, потянулся через стол и вытер пальцем крошку с уголка её губ. — Любовь моя, — сказал он, — тебе не стоит сердиться на меня. Я вообще-то тебе ночью приготовил вкусный ужин, а ты ругаешь меня. Как же больно моему сердцу. Марисса буркнула что-то неразборчивое и доела сэндвич. — Кифри, ты актёр, а не маг, — сказала она, отодвигая пустую тарелку. — Актёр, который умеет готовить, — парировал он.

***

После ужина они переместились в гостиную. Марисса устроилась на ковре перед камином — на пушистом, тёплом, с подушками, которые Кифри предусмотрительно раскидал. Она взяла книгу, которую принесла с собой, и открыла на закладке. — Фух, ну я и наелась, — сказала она, прикрывая глаза. — С тобой можно стать как хрюшка. Любишь же ты меня закармливать. Она повернулась к Кифри, который сидел в кресле с книгой в руках, но, кажется, не читал, а смотрел на неё. — А что, это твой злобный план? — спросила она. — Марисса, ты очень догадлива, — ответил Кифри с серьёзным лицом. — Я действительно планирую тебя откормить, чтобы ты не ушла из моего дома. — Ну и дурак ты, — сказала Марисса и снова уткнулась в книгу. Она читала про яды. Кифри заметил это, когда она странно улыбнулась, переворачивая страницу. Он подошёл ближе, заглянул через плечо. Прочитал название. — Марисса, — сказал он. — Ты такую жуть читаешь. Ты хочешь меня отравить? — Если бы я такое захотела, — спокойно ответила она, не поднимая головы, — ты уже не был бы жив. — Скукотень, — сказал Кифри, отбирая у неё книгу и закрывая. — Давай я тебе кое-что покажу. Он достал из шкафа маленькую коробочку, перевязанную бечёвкой. Поставил на стол, развернул. — В такие дни, как этот, хочется чего-то особенного, — сказал он. — Давай заварим чайную закладку. — Чегось? — переспросила Марисса. — Чайная закладка, — повторил Кифри. — Ты не слышала про такое? — Неа. Кифри улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него, когда он собирался удивить кого-то. Он достал из коробки две прозрачные упаковки, в которых лежали тонкие пластинки, похожие на книжные закладки, — засушенные цветы и фрукты, спрессованные в аккуратные прямоугольники. — Чайная закладка — это чайная смесь из фруктов и цветов, уложенных в виде книжной закладки, — объяснил он. — Выбери, какая тебе понравилась. Марисса склонилась над коробкой. Внутри лежало несколько штук — с мятой и лимоном, с ягодами, с ромашкой и лавандой. Она выбрала ту, где были лепестки роз и ромашки. — Эта, — сказала она. Кифри кивнул, достал специальный штатив для закладок — деревянную конструкцию с двумя кольцами, верхним и нижним. — Теперь клади закладку на верхнее кольцо, — сказал он. — А я свою положу на нижнее. Потом ставишь чашку вниз и проливаешь кипятком. Он взял чайник, налил горячую воду. Вода тонкой струйкой стекла через закладки в чашку, окрашиваясь в золотистый цвет. По комнате поплыл аромат — нежный, цветочный, с лёгкой горчинкой. — Такой чай хорошо сочетается с корицей и сухофруктами, — сказал Кифри, подавая ей чашку. — Но это ещё не всё. Он перевернул чашку и показал её дно. — На дне этих чашек есть глиф пара. Если выровнять глиф на чашке и глиф на блюдце, то пар превратится в травы, из которых был сделан чай. Марисса присмотрелась. На дне чашки действительно был вырезан крошечный сигил, почти незаметный. Она поставила чашку на блюдце и повернула её, пока линии не совпали. Над чашкой поднялся пар, закружился — и вдруг превратился в крошечное облачко, в котором можно было разглядеть лепестки роз и ромашки. Они кружились в воздухе, как живые, и пахли так же, как чай. — Какая красота! — выдохнула Марисса. — Да, — сказал Кифри. — Это удивительно. Чай исчезнет, когда ты начнёшь пить. Она поднесла чашку к губам. Чай был тёплым, мягким, с лёгкой сладостью и цветочным послевкусием. — Ой, так вкусно, — сказала она, прикрывая глаза. — Мне кажется, словно наступила весна. — Я рад, что тебе понравилось, — сказал Кифри. — Я схожу за печеньем. Он встал и направился на кухню. Марисса осталась одна перед камином, с чашкой чая в руках, и смотрела, как огонь лижет дрова.

***

Утро следующего дня выдалось хмурым. За окном бушевала вьюга — снег летел почти горизонтально, закрывая вид на лес, и ветер завывал в трубе так, что казалось, будто дом вот-вот сорвёт с фундамента. Марисса сидела за столом на кухне, подперев щёку рукой, и смотрела в окно с тоскливым выражением лица. — Фу, ну и погода, — сказала она, вздыхая. — Эта вьюга меня утомляет. Даже не выйти на улицу погулять. Кифри оторвался от ответов на письма — стопка пергаментов, исписанных его аккуратным почерком, лежала перед ним. Он посмотрел на Мариссу и улыбнулся — тепло, с лёгкой хитрецой, которая появлялась у него, когда он собирался предложить что-то приятное. — Согласен, — сказал он. — Мне очень нравится зима, но в этом году уж очень она суровая. Если тебе скучно, может, попьём чаю? — Чай? — Марисса скривилась. — Эх, мы уже пили его пять раз за последние два часа. — И то верно, — Кифри отложил перо, задумался. — Когда мне скучно, я люблю готовить. — Кифри, — Марисса подняла на него предупреждающий взгляд. — Пожалуйста, не надо. Ты как змей-искуситель. Я стараюсь, наоборот, похудеть, а ты меня со своими вкусняшками сделаешь похожей на бисквит. — Сладкий, воздушный бисквит, — уточнил Кифри с самым серьёзным лицом. — Твои сладкие речи не поменяют моего мнения, — отрезала Марисса. — Я с Мией готовлю часто полезные обеды. Они, конечно, не супервкусные, как твои, но очень полезные. Кифри вздохнул — театрально, с лёгкой обидой. — Для меня вкусная еда очень важна. Я очень тщательно веду меню, чтобы мои домочадцы всегда были сыты. — Я заметила, Кифри, — ответила Марисса, и в её голосе послышалась тёплая усмешка. — Но скажи свой секрет — как ты не полнеешь, когда ешь больше меня? Кифри пожал плечами. — У меня хороший метаболизм, наверное. — Эх, везёт тебе, — Марисса покачала головой. — Ты ещё такой худой, что я каждый раз боюсь чихнуть рядом с тобой, а то вдруг тебя унесёт потоком ветра. — Марисса! — возмутился Кифри, но в голосе его смеялись нотки. — Я шучу, — она усмехнулась и откинулась на спинку стула, глядя в потолок. — Помню, когда мне было пятнадцать, меня действительно почти унесло потоком ветра. Это было в нашем родовом поместье, когда взлетали летучие кони. Ха-ха, было забавно. Она засмеялась — легко, искренне, вспоминая. Но Кифри вдруг погрустнел. Его лицо стало серьёзным, и он отложил перо. — Марисса, — сказал он тихо. — Ась? — Ты никогда не говорила о времени до проклятия. Ты скучаешь по семье? Она замерла. — Но если ты не хочешь об этом говорить, — добавил Кифри быстро, — я забуду. Марисса помолчала. Потом покачала головой. — Нет-нет, всё в порядке. Как ты знаешь, меня прокляли в шестнадцать лет. Шляпники. Она взяла кружку с остывшим чаем, подержала в руках, грея ладони. — До шестнадцати лет я не назову свою жизнь хорошей. Я думаю, если бы я ушла, родители и так меня забыли. Я же девушка. Меня уже планировали женить. Наша семья очень богата. И я была просто... ресурсом. — Кто бы был твоим женихом? — спросил Кифри, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Какой-то принц, наверное? — Если бы, — фыркнула Марисса. — Наверняка какой-нибудь старый толстосум. Как только у знатной дамы наступают... ну, как только девушка имеет возможность забеременеть, сразу же назначают смотрины. — Ого, — сказал Кифри. — Вот оно как. — Да, — Марисса поставила кружку на стол. — Я, кстати, так и попала к шляпникам. — В смысле? Она выдержала паузу. Её лицо стало серьёзным, но не грустным — скорее отстранённым, как будто она рассказывала о ком-то другом. — Я тогда сбежала с бала, на котором должна была дебютировать как женщина. Вот, сбежала в лес — и меня там настигли шляпники. Не хочу рассказывать, что было между нами, но могу сказать, что после этого я проснулась в лесу совершенно одна. Я не могла найти дорогу домой. А когда нашла родной дом, меня уже никто не помнил. Кифри молчал. Его единственный глаз смотрел на неё с болью — не своей, а её. Он хотел что-то сказать, но не находил слов. — Мне жаль, — наконец выдавил он. — Всё в порядке, — сказала Марисса, и в её голосе не было горечи. — Тебе не слаще досталось. Мне грех жаловаться. — Мне так жаль, что я тебя не помню, — сказал Кифри. Марисса улыбнулась — грустно, но тепло. — Мы бы точно не смогли бы общаться. Ты мужчина, и мне было бы неприлично так открыто дружить. Я просто была рада смотреть за вами со стороны. Кифри помолчал. Потом встал, подошёл к ней, взял её руки в свои. — Не зря говорят, что пути судьбы неисповедимы, — сказал он. — Если бы не проклятие, ты не была бы здесь со мной. Марисса подняла на него взгляд. В её глазах — розово-малиновых, больших, выразительных — блеснули слёзы. Но она не дала им пролиться. — Может, ты и прав, — сказала она. — Может, это и есть то самое «всё к лучшему». Она сжала его пальцы. — Просто... не уходи, ладно? — Никуда я не уйду, — ответил Кифри. — Я теперь твой персональный змей-искуситель с чаем и сэндвичами. И от тебя не отстану. Марисса рассмеялась — сквозь слёзы, которые всё-таки покатились по щекам. — Дурак, — сказала она.

***

Время обеда подкралось незаметно. Кифри хлопотал на кухне, и по всему дому разносились запахи — жареных овощей, свежего хлеба и копчёного сыра. Для него готовка была больше, чем просто необходимостью. Это был его способ сказать: «Ты мне дорог». Он вкладывал в каждое блюдо частичку себя, и те, кто ел его еду, всегда чувствовали это — тепло, заботу, нежность, которую он не умел выражать словами. Сегодня он решил сделать для Мариссы фаршированные пушистые баклажаны — с рисом, зеленью и томатным соусом, посыпанные тёртым сыром. К ним — свежеиспечённый хлеб, только что из печи, с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной. И копчёный сыр, который он привёз из Лектория и берег для особого случая. Марисса сидела в другой комнате, у камина, и смотрела на огонь. Пламя лизало поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. Было тихо — только потрескивание дров и вой вьюги за окном. Она обхватила колени руками, прижалась подбородком к коленям и думала. Думала о том, как всё изменилось за эти несколько месяцев. Она переехала сюда с одной целью — найти шляпников, снять проклятие, отомстить. А вместо этого нашла дом. Нашла друзей. Нашла его. Она не хотела признаваться даже самой себе, что её жизнь изменилась в лучшую сторону. Что она больше не одна. Но тень проклятия всё ещё висела над ними. В тайне от Кифри она продолжала искать следы запретной магии. Она листала старые книги, перебирала свитки, сверяла руны. И с каждым днём понимала всё яснее: если её проклятие — это медленное угасание памяти, то его проклятие — это смерть. Серебряное дерево в пустой глазнице росло, когда он был счастлив. А он был счастлив с ней. Она заметила это на его очках. Теперь на левой линзе, прозрачной, появился тонкий глиф — магия, которая помогала ему видеть лучше. Он потерял зрение на одном глазу, и теперь его единственный глаз начал слабеть. Олруджио, наверное, помог ему с этим — тот всегда умел находить решения для магических проблем. Но глифы не могли остановить дерево. Они только оттягивали неизбежное. Марисса сжала пальцы в кулак. Что будет без него? На душе точно будет дыра. Чёрная, глубокая, такая, которую ничем не заполнить. Она услышала, как на кухне загремели кастрюли, и поняла — Кифри заканчивает готовить. Встала, поправила платье и пошла к нему.

***

На кухне пахло так, что у Мариссы закружилась голова. Баклажаны шипели на сковороде, хлеб остывал на решётке, а копчёный сыр уже был нарезан тонкими ломтиками — ровными, аккуратными, как всё, что делал Кифри. Он стоял у плиты спиной к ней, в своей чёрной водолазке с закатанными рукавами, и сосредоточенно помешивал соус. Белые волосы упали на лоб, и он то и дело сдувал их, не отрываясь от готовки. Марисса подошла сзади. Обняла его. Прижалась лицом к его спине — к тёплой, живой, пахнущей выпечкой и чем-то древесным. Её руки сомкнулись у него на поясе, и она почувствовала, как он замер. — Марисса? — голос Кифри был удивлённым, слегка растерянным. Обычно она сама никогда не обнимала его первой. Не была с ним миленькой, нежной. Она огрызалась, спорила, называла его дураком. Но сейчас она стояла сзади и обнимала его сама, и это было так неожиданно, что он замер, даже забыв помешивать соус. — Что случилось? — спросил Кифри, медленно поворачиваясь к ней. Он взял её за плечи, заглянул в лицо — и увидел слёзы. Горькие, настоящие. Они текли по её щекам, капали на платье, на пол. — Марисса, — повторил он, нахмурившись. — Что случилось? — Я не хочу тебя потерять, — сказала она. Голос дрожал, но был твёрдым. — Поклянись, что ты будешь всегда со мной. — Марисса... — Клянись, — перебила она, вцепившись в его водолазку. — ТЫ НИКОГДА НЕ ПОСМЕЕШЬ УМЕРЕТЬ, ТЫ СЛЫШИШЬ? Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЯ МЕНЯ ЗАБЫТЬ. ЕСЛИ ТЫ УМРЁШЬ, Я ТЕБЯ ВОСКРЕШУ И ЕЩЁ РАЗ УБЬЮ! Кифри смотрел на неё, и в его единственном глазу — живом, ярко-голубом — смешались удивление, нежность и что-то ещё. Может быть, надежда. Она стукнула его кулаком в живот — не сильно, но ощутимо, — развернулась и побежала наверх. — ЭТО БЫЛО ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ? — крикнул Кифри ей вслед, усмехаясь. — ЭТО НЕ ЛЮБОВЬ, МЫ ПРОСТО ДРУЗЬЯ! — крикнула Марисса сверху, но голос её дрожал. Кифри усмехнулся, покачал головой и вернулся к плите.

***

Через двадцать минут он поднялся наверх. В руках — поднос с едой. В голове — план, как заставить её улыбнуться. Он зашёл в комнату, где они ночевали вчера, и застал Мариссу лёжащей на кровати, накрывшись одеялом с головой. Она не плакала — просто лежала, сжавшись в комок, и молчала. Он не стал говорить ни слова. Расстелил на полу плед. Поставил на него маленький столик — складной, из тех, что он брал с собой в походы. Расставил еду: тарелки с баклажанами, блюдо с сыром, свежий хлеб, две кружки с дымящимся чаем. Подошёл к кровати. Схватил одеяло за край и дёрнул на себя. — Пошли обедать, подруга. Марисса села, вся взъерошенная, с красными глазами. Хотела что-то сказать, но передумала. Спрыгнула с кровати и села на пол, на плед, скрестив ноги. Они сидели друг напротив друга, на полу, перед маленьким столиком, как дети, которые устроили пикник в своей комнате. — Прости меня за этот концерт, — сказала Марисса, глядя в тарелку. — Мне теперь стыдно. Кифри пододвинулся к ней, положил руку на её плечо. — Марисса, мне так приятно, что ты думаешь обо мне. — Конечно, думаю, болван, — фыркнула она, но голос её уже не дрожал. — Если ты умрёшь, кто мне будет готовить еду? Кифри рассмеялся — искренне, тепло. — Как же мне нравится, когда ты меня ругаешь, — сказал он. — Ты мазохист, что ли? — Марисса покосилась на него. — Марисса, — начал Кифри, но она перебила: — Хватит болтать, я есть хочу. — Ладно, ладно, — он пододвинул к ней тарелку с баклажанами. — Но ты же хотела худеть. — Эй! — Марисса схватила тарелку, прижала к груди. — Отдай мою порцию! — Я шучу, — улыбнулся Кифри. — Кушай. Мне, наоборот, нравятся девушки в теле. — Я тебя не спрашивала, наглый мужлан, — огрызнулась Марисса, но улыбнулась. Взяла вилку и откусила кусочек баклажана. Было вкусно. Как всегда. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За... за то, что ты есть. Кифри смотрел на неё. На её красные, но уже улыбающиеся глаза. На растрёпанные волосы. На то, как она ест его баклажаны и запивает чаем. — Я всегда буду здесь, — сказал он. — Обещаю. Марисса подняла голову, встретилась с ним взглядом. — Ты будешь жить, — сказала она. — Мы найдём способ. Я не дам тебе умереть. — Не сомневаюсь, — ответил Кифри. — Я в тебя верю. Они ели молча. За окном выла вьюга, но в комнате было тепло и уютно.

***

После обеда Кифри откинулся на спину, заложив руки за голову, и довольно прикрыл глаз. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — главный закон после вкусного обеда — это поспать. И никакие доводы не работают. Так что я остаюсь здесь. Марисса, которая всё ещё сидела на полу, поджав под себя ноги, посмотрела на него с подозрением. — Поспать? Сейчас? — А что такого? — Кифри приподнял голову, поглядел на неё с лёгкой улыбкой. — Мы объелись, на улице вьюга, в комнате тепло. Идеальные условия для послеобеденного сна. — То есть ты предлагаешь нам вместе лечь в кровать и спать? — уточнила Марисса. — Я предлагаю нам лечь в кровать и спать, — спокойно подтвердил Кифри. — Без всяких там... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...дружеских поцелуев и прочего. Марисса хмыкнула, но, кажется, была не против. Она поднялась, отряхнула платье. — Хорошо. Но только из-за погоды. И потому что я устала. — Конечно-конечно, — Кифри кивнул с самым серьёзным видом. — Ты подожди здесь, — сказала Марисса, направляясь к двери. — Я переоденусь в ночнушку. — Как скажешь, — ответил Кифри, провожая её взглядом. Она вышла, и он остался один. Лёг на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Мысли крутились вокруг неё — как всегда в последнее время. Её характер, её упрямство, её колючесть, за которой он уже научился видеть то, что она пыталась спрятать. Через несколько минут дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова Мариссы. — Заходи, — сказала она. Кифри встал, подошёл к двери. Марисса стояла в длинной ночной рубашке — белой, с кружевным воротом, до щиколоток. Волосы она распустила, и они падали на плечи мягкими волнами. Щёки её слегка покраснели — то ли от того, что он смотрел, то ли от того, что она сама его позвала. — Ну, — сказал Кифри, входя и садясь на край кровати. — Ты теперь спишь со мной? — Пф, — фыркнула Марисса, запрыгивая на кровать и натягивая одеяло до самого носа. — Это только потому, что мне тут удобнее. — Конечно, моя кровать удобнее, — ухмыльнулся Кифри, ложась рядом. — Любовь моя. — Мы уже это обсуждали, — буркнула Марисса, поворачиваясь к нему спиной. Кифри не стал спорить. Он откинулся на подушку и закрыл глаз. Тишина заполнила комнату — только снег за окном да тихое дыхание рядом. И вдруг он почувствовал, что Марисса повернулась к нему. Открыл глаз — и увидел её лицо совсем близко. Она потянулась к нему и поцеловала его. Коротко. Мягко. Без предупреждения. Кифри замер на секунду, удивлённый. Потом ответил на поцелуй, притянул её ближе. Отстранился, посмотрел на неё — с лёгким прищуром, в котором читалось: «Ты же говорила мне совсем другое минуту назад». — Не надейся на любовь, — сказала Марисса, отводя взгляд. — Это просто обычный дружеский жест. Поцелуи — это приятно. — Поцелуи — это приятно, — повторил Кифри, усмехаясь. И снова притянул её к себе. Он целовал её долго, медленно, чувствуя, как она тает в его руках. Потом начал спускаться — ниже, к шее, к ключицам. Его пальцы нашли край её ночной рубашки, и он потянул его вниз, обнажая плечо. — Кифри... — выдохнула Марисса. — Тихо, — прошептал он, целуя её плечо. — Мы же друзья, помнишь? Он опустил рубашку ниже, открывая её грудь. Наклонился, взял в рот её сосок, и она вскрикнула от неожиданности. — Не думай, что это что-то значит, — сказала она, но голос её дрожал. — Да, мы же друзья, — ответил Кифри, и в его голосе не было насмешки. Только нежность. Он раздвинул её ноги. Его губы накрыли её промежность, и Марисса застонала — громко, не сдерживаясь. — Что... что ты делаешь? — прошептала она. Он не ответил. Он продолжил ласкать её, чувствуя, как она выгибается ему навстречу, как её пальцы вцепляются в его волосы. — Хватит, — выдохнула она. — Я не выдержу. Кифри поднял голову, перевернул её на живот и вошёл в неё — одним движением, без подготовки. — Какая же ты узкая, Марисса, — сказал он, замирая. — Не смей... так быстро, — выдохнула она. — Как скажешь, — ответил он и замедлил темп. Двигался медленно, глубоко, чувствуя, как она дрожит под ним. — Почему тебе так трудно признаться в своей любви ко мне? — спросил Кифри, наклоняясь к её уху. — Потому что мы друзья, — ответила Марисса, но голос её дрожал. Он перевернул её на спину, вошёл разом и потянулся к её груди. — Разве друзья делают такое? — спросил он. — Да, — выдохнула она. — Когда захочется. Почему нет? Кифри ускорился. Чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её стоны становятся громче. Он кончил в неё, и она вскрикнула, впадая в экстаз. Потом они лежали молча, тяжело дыша. Кифри прижал её к себе, обхватил руками, уткнулся носом в её волосы. — Я никогда не отпущу тебя, Марисса, — сказал он. — Никогда. Потому что ты только моя. — Нет, — ответила она, но голос её был слабым, почти сонным. — Я своя. — Какая же ты упрямая, — прошептал Кифри и поцеловал её в макушку. За окном выла вьюга. Комнату освещал только догорающий камин. И двое лежали в обнимку на кровати, укрытые одним одеялом, и никому из них не хотелось вставать.

***

Неделя пролетела как один день. Вьюга утихла, снег перестал валить, и мир за окнами стал белым, чистым, почти нереальным. Кифри и Марисса жили в своём маленьком мире — готовили, читали, спорили, мирились, снова спорили. Он пытался ворковать, она огрызалась. Он готовил ей завтраки, она делала вид, что это не трогает её до глубины души. Но это трогало. Она привыкла к его присутствию. К тому, как он смотрит на неё поверх очков. К тому, как он поправляет ей волосы, когда они выбиваются из причёски. К тому, как он называет её «любовь моя» в шутку — или не в шутку. Она привыкла просыпаться рядом с ним, чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание. Привыкла к его рукам, которые обнимали её во сне. Привыкла к его голосу, который звал её по утрам. И это было опасно. Но она не хотела об этом думать. Не сейчас.

***

Они узнали о возвращении Олруджио и девочек утром, когда Кифри получил письмо от Бельдарута. — Прилетают завтра, — сказал он, пробегая глазами строки. — Олруджио пишет, что у них всё хорошо, девочки в восторге от Лектория, Мия скучала. Марисса, которая сидела за столом с кружкой чая, почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Значит, наши каникулы заканчиваются, — сказала она. — Заканчиваются, — согласился Кифри, откладывая письмо. — Но мы ещё успеем приготовить праздничный ужин. Чтобы встретить их как положено. Марисса кивнула. Встала, поправила платье. — Тогда не будем терять времени.

***

Они готовили весь день. Кифри взял на себя основное блюдо — утку с яблоками, которую он запекал с особым соусом, секрет которого знал только он. Марисса помогала: чистила овощи, замешивала тесто для пирога, следила за тем, чтобы ничего не подгорело. — Марисса, — сказал Кифри, стоя у плиты и помешивая соус. — Что? — Ты сегодня прекрасно выглядишь. — Я выгляжу как обычно, — отрезала она, не поворачиваясь. — Как обычно — прекрасно, — улыбнулся Кифри. — Заткнись и мешай соус. Он усмехнулся, но спорить не стал. Он уже знал, что её огрызания — это такой способ сказать «я тебя тоже люблю». Она не умела по-другому. И он принимал её такой. Она сделала капкейки. Маленькие, аккуратные, с шапочкой из сливочного крема и кремом из воздушных каштанов сверху. Она любила это сочетание — резкий, терпкий вкус каштана и нежный, сладкий сливочный крем. Они дополняли друг друга, как две половинки одного целого. Когда капкейки были готовы, она поставила их на подоконник остывать и улыбнулась. — Ну, — сказала она, — теперь можно и стол накрывать.

***

Вечером, когда солнце уже начало садиться, в небе показалась знакомая повозка. Марисса увидела её из окна — тёмно-синий силуэт на фоне розового неба, и сердце её забилось быстрее. Мия. Девочки. Олруджио. Кифри вышел на крыльцо, Марисса следом. Повозка приземлилась мягко, и из неё высыпали девочки — счастливые, уставшие, с горящими глазами. — УЧИТЕЛЬ КИФРИ! — закричала Тетия первой, бросаясь к нему и обнимая. — МЫ ВЕРНУЛИСЬ! — Я вижу, — улыбнулся Кифри, обнимая её в ответ. — Как вам Лекторий? — БЫЛО ЧУДЕСНО! — Тетия отпустила его и принялась тараторить. — Там такие большие залы, и библиотека, и там был фейерверк, и мы видели настоящих магов! — Всем приветик, — сказала Риче, подходя. Агата вышла степенно, с книгой в руках, и кивнула Кифри и Мариссе. — Добрый вечер. — Добрый вечер, Агата, — ответила Марисса. И тут из повозки выбежала Мия. — УЧИТЕЛЬНИЦА МАРИССА! — закричала она, бросаясь к ней. — Я скучала! Марисса обняла её, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я тоже скучала, — сказала она тихо.

***

Ужин удался на славу. Стол ломился от еды. Утка, запечённая с яблоками, румяная и сочная. Овощи, приправленные травами. Хлеб, испечённый Кифри, — с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной. И капкейки Мариссы, которые стояли на отдельном блюде. Все ели, рассказывали новости, смеялись. Девочки наперебой делились впечатлениями: Тетия — громко и быстро, Агата — спокойно и вдумчиво, Риче — время от времени, между сном. Олруджио сидел во главе стола, улыбался и пил пиво. Он выглядел довольным и отдохнувшим — может быть, впервые за долгое время. — Ну что, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — а теперь хочу то, что Марисса приготовила. Когда ужин подошёл к концу, Марисса встала и принесла десерт. Капкейки лежали на красивом блюде — маленькие, аккуратные, с кремовыми шапочками и каштановым кремом сверху. В свете свечей они выглядели как настоящие произведения искусства. Тетия первая схватила один, откусила и зажмурилась. — М-м-м! — сказала она. — Помню, в Лектории подавали блинчики со сливочным кремом и кремом из воздушных каштанов. Вкус каштана ощущается резким, но если смешать его со сливочным, то получается замечательный вкус. Я люблю, когда у всего есть пара, но пара не должна быть обязательно одинаковой. Олруджио, который смотрел на Кифри и Мариссу, как они пытаются сработаться вместе, подавая другой десерт, усмехнулся и согласился: — Да, ты права, Тетия. Видимо, наши крем из каштанов и сливок тоже такие. — Чего? — не поняла Тетия. — Это так, философия, — ответил Олруджио и подмигнул.

***

Прошёл месяц. Снега за окном стало ещё больше — сугробы выросли до самых подоконников, и лес превратился в белое безмолвное царство. В доме было тепло, пахло травами и дровами, и тишина нарушалась только редким потрескиванием камина да завыванием ветра в трубе. Марисса лежала в кровати у себя в комнате. Она лежала на спине, уставившись в потолок, и думала. После секса мысли всегда приходили ясные, безжалостные, как зимний ветер. Она смотрела на трещины в штукатурке и пыталась понять: когда же она свернула не туда? Кифри лежал рядом — на боку, подложив руку под голову, с закрытыми глазами. Он вряд ли спал. Его дыхание было ровным, но слишком размеренным для спящего человека. Он ждал. Он всегда ждал, когда она заговорит первой. Она так яростно отрицала потребность в отношениях. Говорила, что мужчины — тупиковая ветвь эволюции. Что она никогда не выйдет замуж. Что ей никто не нужен. А теперь они проводили ночи вместе, готовили завтраки, спорили, мирились, и делали всё, что делают пары. Кифри повернулся к ней. Его единственный глаз — ярко-голубой, живой — смотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Не спится, дорогая моя? — спросил он. — Ой, заткнись, — ответила Марисса, не глядя на него. — Пять минут назад ты мне такое говорила, — усмехнулся Кифри. — Но в совсем другом контексте. — Кифри, заткнись, пока ты не полетел с моей кровати. Он не заткнулся. Он сел, опёрся спиной о спинку кровати и посмотрел на неё — серьёзно, без улыбки. — Просто я действительно не понимаю, почему ты такая упёртая. — Тебя это не касается. — Это же неудобно, Марисса. Мы должны постоянно скрываться ото всех, чтобы никто не заподозрил, что мы больше чем друзья. — Но мы не больше чем друзья, — сказала Марисса, и голос её был твёрдым, как сталь. — Мы действительно друзья. — Какая же ты упёртая, — вздохнул Кифри. Он встал с кровати, начал одеваться. Натянул штаны, водолазку, застегнул ремни. Марисса приподнялась на локтях, глядя на него. — Ты куда? — Мне завтра надо рано встать, чтобы всё подготовить к уроку, — ответил Кифри, не оборачиваясь. — Девочки вернулись, занятия начинаются. — Отстой. — Вот я про это и говорил, — он повернулся к ней, и в его глазе читалась усталость. — Если бы ты признала всё и мы могли бы не бегать по ночам друг к другу, я бы мог быть с тобой ночью каждый день. Лежать рядом. Просыпаться вместе. Марисса фыркнула, схватила его штаны, которые лежали на стуле, и кинула в него. — Не мечтай! Кифри поймал штаны, усмехнулся. Подошёл к кровати, наклонился и поцеловал её — коротко, но нежно, в губы. — Моя ворчливая любимая девушка, — сказал он. — Ещё такое скажешь — я тебе язык мылом натру, — ответила Марисса, но в голосе её не было злости. — Ты не сделаешь этого, — сказал Кифри. — Ты любишь меня. — Я тебя ненавижу. — Ты меня любишь. — Кифри, иди спать. Он улыбнулся, накинул плащ и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Марисса осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь, и внутри неё боролись два чувства: облегчение и пустота. Она хотела, чтобы он остался. Но она не могла ему этого сказать. Потому что если она скажет это — всё станет реальным. Настоящим. Тем, от чего нельзя будет отмахнуться. Она закрыла глаза и прошептала: — Дурак. Где-то в доме скрипнула половица. Где-то за окном ухал филин. Где-то на чердаке спал кот. А Марисса лежала в кровати, смотрела в потолок и пыталась понять: когда же она свернула не туда? Но ответа не было.

***

Марисса сидела в своей столовой за столом и почти клевала носом от недосыпа. Глаза слипались, чашка с чаем остыла, а голова тяжело клонилась вниз, как у старого маятника. Мия завтракала напротив — аккуратно, сосредоточенно, маленькими кусочками отламывая хлеб и макая его в молоко. Она посмотрела на учительницу с лёгким беспокойством. — Учительница Марисса, почему вы такая сонная? Марисса моргнула, пытаясь сфокусироваться на ученице. — Бессонница, — ответила она. — Просто не спалось. Ничего страшного. Мия кивнула, но по её лицу было видно, что она не до конца поверила. Впрочем, девочка не стала уточнять.

***

После завтрака Марисса провела урок. Сигилы, рисование кругов, указатели и кольца замыкания. Мия старательно выводила линии, и Марисса смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается странная смесь гордости и грусти. Девочка росла. Училась. Становилась сильнее. А Марисса всё ещё не знала, как снять проклятие, которое висело над ней. Когда урок закончился, они вместе отправились в ателье Кифри. Снег хрустел под ногами, морозный воздух щипал щёки, и Марисса чувствовала, как холод бодрит — хотя бы немного. Мия бежала впереди, то и дело оборачиваясь и крича: «Идёмте быстрее! Тетия уже, наверное, заждалась!»

***

Они зашли в ателье. Марисса оставила Мию с девочками — те уже шумели в гостиной, разбирая какие-то книги и свитки, — а сама направилась на кухню. На кухне было тепло и пахло едой. Кифри и Олруджио стояли у плиты, склонившись над кастрюлями, и о чём-то негромко переговаривались. Кифри что-то помешивал, Олруджио — резал овощи. Увидев Мариссу, Олруджио ухмыльнулся. — А, госпожа Марисса! — сказал он, откладывая нож. — Как раз к обеду. — Здравствуй, Олруджио, — ответила она, проходя к столу. — Я пойду пока проверю, как там девочки, — сказал Олруджио, забирая с собой кружку чая. — Не буду мешать. Он вышел тактично, тихо притворив за собой дверь. Марисса и Кифри остались вдвоём. Кифри поднял голову, посмотрел на неё. — Ты сегодня выглядишь ужасно, — сказал он. — И тебе привет, Кифри, — огрызнулась Марисса, садясь за стол. — Плохо спала? — Это всё ты, — буркнула она, опуская голову на руки. — Слишком уж ты ночью перестарался. У меня теперь спина болит. Козлина. — Моя дорогая Марисса, — сказал Кифри с притворным смирением. — Прошу прощения. — Ой, молчи, — отмахнулась она. —Давай, я тебе помогу с готовкой. — Не надо, — сказал Кифри, подходя к столу с чайником. — Посиди рядом. Он налил ей в кружку кофе — горячий, ароматный, с молоком, как она любила. Поставил перед ней. — Спасибо большое, — сказала Марисса, обхватывая кружку руками. Кифри уже хотел отвернуться, вернуться к плите, но она вдруг добавила тихо: — А поцелуй? Кифри замер. Повернулся, посмотрел на неё — и на его лице появилось то самое выражение, которое она называла «щенячьим взглядом». Глаз широко распахнут, брови чуть приподняты, уголки губ дрожат. — Моя милая Марисса, — сказал он. — Иди целуй, — сказала она. — Быстро. Кифри наклонился и поцеловал её — нежно, мягко, не торопясь. Она не отстранилась. Он отстранился первым. — Можно я сегодня ночью приду? — спросил он. — Нет, — ответила Марисса, отпивая кофе. — Даже не думай. Сегодня я пас. — Я рад с тобой просто быть рядом, — сказал Кифри. — Я хочу просто поспать. — Нет, нет, Кифри, — покачала она головой. — Я хочу сегодня спать. А рядом с тобой трудно. И вообще, тебе тоже спать надо. Выглядишь как потрёпанный воробей. Кифри усмехнулся, но спорить не стал. — Хорошо, — сказал он. — Как скажешь.

***

Вечером, когда девочки уже спали, наступило время взрослых. С тех пор как Кифри и Марисса стали сближаться ( по мнению Кифри,конечно),  они стали чаще проводить время друг с другом. Кифри редко стал проводить время с Олруджио.Но иногда им удавалась провести вечер холостяков. И сегодня был как раз такой вечер. Кифри и Олруджио расположились на ковре перед камином. В комнате было тепло, пахло дровами и воском от свечей. Они пили чай — правда, в кружке Олруджио был не чай, а настойка, которую Марисса подарила ему на Новый год, — и болтали друг с другом, как в старые добрые времена. — Как же хорошо, — сказал Кифри, откидываясь на подушки. — Да, Кифри, — согласился Олруджио, прихлёбывая настойку. — Давненько мы так не сидели. — Работы много стало в последнее время. Олруджио ухмыльнулся, покосился на друга. — Ага, знаю твою работу. Ошиваться вокруг Мариссы. — Олруджио! — возмутился Кифри, но в голосе его не было злости. — Слушай, — Олруджио плеснул себе ещё настойки, — может, градус повысим? У меня тут настойка припасена, которую Марисса мне дарила на Новый год. — Нет,я пас! — повторил Кифри, но уже с улыбкой. Олруджио отхлебнул, крякнул и посмотрел на друга серьёзно. — Слушай, а тебе не надоело пытаться заполучить внимание Мариссы? Мне кажется, она тебя на дух не переносит. — Переносит, — спокойно ответил Кифри. — Просто по-своему. Я не хочу на неё давить. — Мне кажется, она вообще по девочкам, — задумчиво сказал Олруджио. — Заметь, какие она книги читает. — Ору, она не такая, — сказал Кифри твёрдо. — Я точно знаю. — Что? — Олруджио прищурился. — Откуда ты вообще знаешь? Ты что-то скрываешь от меня, Кифри. Кифри промолчал, уставился в огонь. — Ты чего молчишь? — настаивал Олруджио. — Хватит делать вид, что ты не слышал, что я сказал. — Что насчёт твоего заказа, Олруджио? — спросил Кифри, меняя тему. — Эй, хватит менять тему! — Олруджио ткнул его в плечо. — Ты можешь на счёт меня не переживать, я точно знаю, что она откроет мне своё сердце когда-то. Это вопрос времени. — Странный ты, Кифри, — Олруджио покачал головой. — Мне было бы неприятно бегать за девушкой. Конечно, Марисса хороша собой, но уже столько времени прошло, а она, мне кажется, тебя ещё больше стала не переносить. Даже меня не стесняется. — У нас есть свои договорённости, — ответил Кифри. — И поверь, у нас с ней всё хорошо. Олруджио вздохнул, откинулся на ковёр, глядя в потолок. — Надеюсь, ты сможешь излечиться от проклятия, — сказал он тихо. — Мне тебя действительно жаль. Я думаю, ты был бы хорошим мужем и отцом. Кифри засмущался. Он даже не думал о браке с Мариссой и возможных совместных детях. Эта мысль была слишком большой, слишком далёкой, слишком... страшной. — Да, — сказал он, глядя в огонь. — Я думаю, хотел бы спокойной жизни. Уже столько лет прошло, а спокойствия нет у меня. Олруджио сел, положил руку ему на плечо. — Удачи, братан, — сказал он. — Я всегда помогу тебе. Но мне, конечно, обидно, что ты мне ничего не рассказываешь. Кифри посмотрел на него. На своего друга — верного, немного грубоватого, но преданного. Того, кто был рядом много лет. — Когда-нибудь, — сказал Кифри. — Когда настанет время.

***

Марисса встала, когда Кифри ещё спал. Она осторожно выскользнула из-под его руки, накинула плащ и бесшумно вышла из комнаты. Кот, как всегда, увязался за ней — он чувствовал, когда хозяйке было плохо, и молча шёл следом, не требуя внимания. Она залезла на крышу. Черепица уже прогрелась от утреннего солнца, и на ней было тепло. Марисса села, поджав ноги, и уставилась на горизонт, где лес встречался с небом. Кот устроился рядом, положил голову ей на колени. Она думала о том, что происходит. Этот дурак действительно не понимает, что будет, если у них будут обычные отношения. Если он перестанет бояться, если он позволит себе любить по-настоящему, без оглядки на проклятие — дерево прорастёт. Оно уже начало расти. Она видела это по тому, как его единственный глаз слабел, как он всё чаще щурился, как глифы на его очках становились всё сложнее. А он всё равно предлагает ей выйти замуж. Она засмеялась — горько, безрадостно. — Скамейка, — прошептала она. — Это не шутка. Это может стать реальностью. Слёзы потекли по щекам. Кот беспокойно завозился, потёрся головой о её руку. Она погладила его, но слёзы не останавливались. Она знала, что по-хорошему нужно отдалиться. Или вообще закончить эту затею с совместной работой. Изначально она приехала сюда с одной целью — найти шляпников, снять проклятие. Она не думала, что медленно, но верно ей понравится Кифри. Что она привяжется к нему так, что потерять его будет страшнее, чем жить с проклятием. Любит ли она его? Она не знала. Но она точно могла сказать одно: она не может без него. Слишком уж она привязалась. Слишком сильно. Слишком глубоко. Где-то в глубине души она, наверное, эгоистично думала о том, что когда-нибудь станет его женой. Что у них будет эта скучная семейная жизнь — утренние чаепития, споры о том, кто сегодня готовит, вечера у камина, дети, бегающие по дому. Она представляла это, и внутри разливалось тепло. Но она не позволяла себе верить в это. Марисса встала, расправила плечи и закричала в небо: — Я ВСЁ РАВНО СДЕЛАЮ ТАК, ЧТО ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО! ТУПЫЕ ШЛЯПНИКИ, Я ВАС НАЙДУ И ЗАБЕРУ ТО, ЧТО ВЫ ЗАБРАЛИ У НАС! Она легла на крышу обратно и заплакала — горько, беззвучно, так, как плачут, когда никто не видит. Кот мяукнул и лизнул её руку. Она не заметила, когда на крышу поднялся Кифри. Он подошёл тихо, сел рядом, положил руку ей на плечо. — Марисса, — сказал он. — Что случилось? Она не ответила. Только плакала. — Это из-за того, что я перешёл границы? — спросил Кифри. — Прости, я... — Дурак, — перебила она, всхлипывая. — Заткнись. Совсем не из-за этого. Он замолчал. Потом лёг рядом с ней на крышу, взял её за руку и просто лежал молча, глядя в небо. Кот перебрался к нему, устроился на груди и замурлыкал. Они лежали так долго. Солнце поднималось всё выше, и первые лучи касались их лиц, согревая слёзы на её щеках. — Я боюсь, — сказала Марисса наконец. — Чего? — Что я не справлюсь. Что я не смогу спасти тебя. Что ты умрёшь, и я останусь одна. Что я никогда не найду их, и проклятие так и будет висеть на мне. Что я потеряю тебя, как потеряла всех. Кифри повернул голову, посмотрел на неё. — Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Я не дам тебе потерять меня, — ответил он. — Обещаю. Марисса закрыла глаза. — Я хочу быть твоей женой, — прошептала она. — Я хочу, чтобы у нас была эта скучная семейная жизнь. Я хочу готовить тебе завтраки и спорить о том, кто сегодня моет посуду. Я хочу, чтобы ты жил. Кифри сжал её руку. — Я буду жить, — сказал он. — Ради тебя. Она повернулась к нему, и он вытер слёзы с её щек. — Дурак, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. И они лежали на крыше, глядя на весеннее небо, и слушали, как поют птицы. Кот мурлыкал. Солнце грело. И в этом мгновении было всё, что им нужно.

***

Утро на кухне Мариссы было тёплым и солнечным. Весенний свет пробивался сквозь кружевные занавески, ложась на стол золотистыми полосами. Кифри стоял у плиты, что-то помешивал в кастрюле, и то и дело поглядывал на Мариссу, которая сидела за столом с кружкой чая. — Чего так смотришь своими глазенками? — сказала она, не поднимая головы. — Будешь много напрягать — совсем ослепнешь. Кифри удивлённо поднял бровь. Поставил ложку, повернулся к ней. — Знаешь, иногда мне кажется, что я встречаюсь с двумя девушками с разными характерами, — сказал он. Он сделал паузу, потом театрально огляделся по сторонам, будто кого-то искал. — Другая Марисса, ты где? — позвал он. — Которая вчера мне в любви призналась? — Мы не встречаемся, — отрезала Марисса, делая глоток чая. — Да ладно тебе, — усмехнулся Кифри. — Ты же ночью за меня замуж собралась. — Брехня. — А вот и нет. — А вот и да. Марисса показала ему язык. Кифри рассмеялся и вернулся к плите. В этот момент на кухню зашла Мия — сонная, с растрёпанными волосами, в пижаме. Она зевнула, потёрла глаза и посмотрела на Кифри. — Учительница Марисса, — спросила она, — сегодня нам завтрак будет готовить учитель Кифри? — Да, всё верно, — ответила Марисса, отпивая чай. — Слизняк Кифри будет сегодня делать свои слизняковые вкусняшки. — Ну, Марисса! — возмутился Кифри. — Хотя бы не при Мие. — Всё равно, — фыркнула она. Мия хихикнула и села за стол рядом с Мариссой. — Кстати, — сказал Кифри, помешивая кашу, — сегодня к вам придут мои девочки и Олруджио. Будем завтракать у вас. Я уже всё приготовил. — Олруджио? — переспросила Марисса. — Он же вчера говорил, что у него дела в мастерской. — Он передумал, — ответил Кифри. — Сказал, что работа подождёт, а завтрак с нами — нет. Марисса вздохнула, но в глазах у неё заплясали смешинки. — Что ж, — сказала она, вставая. — Тогда я пойду ещё чайник поставлю. Гостей надо встречать. — Марисса, — окликнул её Кифри. Она обернулась. — Я правда тебя люблю, — сказал он. — Знаю, — ответила она, улыбнувшись. — Но замуж я за тебя не пойду. — Увидим, — усмехнулся Кифри. Мия переводила взгляд с одного на другого и ничего не понимала. Но она чувствовала: у них всё хорошо. А утро было тёплым, солнечным и обещало хороший день.

***

Завтрак в гостиной был в самом разгаре. Стол ломился от еды — каша, яйца, свежий хлеб, масло, варенье, которое Марисса сварила ещё осенью. Девочки сидели на своих местах, перешёптывались и поглядывали на взрослых. Олруджио развалился в кресле, прихлёбывал чай и наслаждался утром. Мия вдруг отложила ложку и посмотрела на Олруджио с самым серьёзным выражением лица. — Скажите, а правда, что учитель Кифри и учительница Марисса собираются играть свадьбу? Олруджио поперхнулся чаем. — Чего?! — выдохнул он, вытирая подбородок. — Откуда ты это знаешь? — Я слышала, — простодушно ответила Мия. — Они вчера на крыше разговаривали. Учитель Марисса плакала, а учитель Кифри говорил, что она будет его женой. Тетия, сидевшая рядом, тут же подхватила: — Правда? Они правда женятся? — А когда свадьба? — спросила Риче, проснувшись от этого разговора. — Я не знаю, — растерянно сказала Мия. — Я просто слышала. Агата отложила книгу и посмотрела на Олруджио. — Я думала, это очевидно, — сказала она спокойно. — Мне кажется, это понимали все, кроме вас, учитель Олруджио. Девочки дружно закивали. — Они постоянно вместе, — добавила Тетия. — И смотрят друг на друга странно. — Как кошка на сметану, — уточнила Риче. — И вообще, — заключила Агата, — если они не встречаются, то почему учитель Кифри каждое утро приходит к учительнице Мариссе? Олруджио смотрел на них с открытым ртом. — Не порядок, — сказал он. — Мне вообще-то обидно. Почему я узнаю о таких вещах последним? В этот момент в гостиную вошла Марисса, а следом за ней — Кифри. Все сразу замолчали и уставились на них. Марисса нахмурилась. — Что? — спросила она, оглядываясь. — Кифри, — сказал Олруджио, вставая. — Как ты объясняешь мне то, что я узнаю о ваших планах только сейчас? И вообще, как понимать, что вы с Мариссой встречаетесь? — Эй! — сказала Марисса, поднимая руку. — Я не его девушка! — У нас с Мариссой очень крепкая дружба, — добавил Кифри, но прозвучало это неубедительно. — Кифри, — прошептала Марисса, сверкнув на него глазами. — Лучше бы ты молчал. Она развернулась и направилась к лестнице. — Я пойду завтракать наверх, — сказала она. — Тут шумно. Девочки проводили её взглядом. Тетия шепнула Мие: — Я же говорила — они встречаются. — Ага, — согласилась Мия. Олруджио опустился в кресло и посмотрел на Кифри. — Ну, — сказал он. — Рассказывай. — Нечего рассказывать, — ответил Кифри, но по его лицу было видно, что он счастлив. — Хорошо, — вздохнул Олруджио. — Только имей в виду: если ты обидишь Мариссу, я тебя прибью. — Я тебя тоже люблю, — усмехнулся Кифри. И все засмеялись.

***

Марисса злилась на Кифри. Они уже несколько дней не говорили. Точнее, Марисса с ним не говорила. Кифри пытался — подходил, начинал разговор, приносил ей чай, помогал по дому. Она молчала. Отворачивалась. Уходила в другую комнату. Он не понимал, что сделал не так. Может быть, слишком много сказал на том завтраке. Может быть, переступил какую-то невидимую черту. А может быть, она просто боялась — боялась, что если позволит себе быть счастливой, то потеряет его. Кифри подметал листья рядом с её домом. Весенний ветер снова наносил их на чистое крыльцо, и он сметал их снова и снова, надеясь, что она хотя бы посмотрит на него. Марисса сидела на скамейке, пила чай и делала вид, что читает книгу. — Марисса, — сказал Кифри, останавливаясь. — Я поеду в соседнюю деревню. Мне нужно будет сделать поручения и ещё найти ткань для новых платьев девочкам. Ты поедешь со мной? Тишина. Она перевернула страницу. — Марисса... — он вздохнул. — Эх. Ну прости. Тишина. Она встала, закрыла книгу и пошла в дом, даже не взглянув на него. Кифри проводил её взглядом. Помолчал. Потом сделал вид, что всё в порядке, доубрал листву и пошёл к себе в ателье. На следующий день он улетел по делам.

Марисса старалась делать вид, что ей всё равно, почему Кифри нет. Она занималась домом, перебирала травы, проверяла Миины уроки. Но все замечали, что она сама не своя. Она перемыла все свои сервизы — даже те, которые никогда не использовала. Она переставила книги на полках три раза. Она легла спать во время, что было для неё абсолютно несвойственно. Мия рассказала девочкам, а те — Олруджио. Олруджио пришёл к Мариссе на второй день отсутствия Кифри. Постучал, вошёл, увидел её в гостиной, где она сидела с чашкой уже остывшего чая и смотрела в одну точку. — Привет, Марисса, — сказал он. — Привет, Ору, — ответила она, не поворачивая головы. — Ты за пивом? Пошли, налью тебе. — Ой, давай, — согласился он. — Но я на самом деле сначала хотел поговорить с тобой. Она подняла голову, посмотрела на него. — Тогда пошли ко мне в кабинет. Они поднялись наверх. Кабинет был полумрачным, пахло травами и старой бумагой. Марисса села в кресло, Олруджио — напротив. — Что с тобой? — спросил он прямо. — В смысле? — Ты как пружина, — сказал Олруджио. — Но мне кажется, я понимаю почему. Из-за Кифри. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — ответила Марисса, но глаза её блеснули. — Я же не глупый, — Олруджио вздохнул. — Мне кажется, ты специально так с ним, чтобы он немного стрессовал. — Даже если так, — сказала Марисса, — что мне с этого? Олруджио помолчал. — Надеюсь, всё будет хорошо у вас, — сказал он. — Кифри уже двадцать восемь. Я понимаю его желание построить семью. Да и вы правда очень друг другу подходите. Марисса опустила голову. — Ты не понимаешь, Ору, — сказала она тихо. — Если всё будет хорошо, Кифри просто погибнет. Пока мы не вернули его глаз, смысла в этом нет. — Дай ему хотя бы надежду, — сказал Олруджио. — Олруджио, — она подняла на него взгляд. — У него видно корни дерева на спине. Я не могу. Просто не могу. Честно, я думаю его бросить и уехать. Чтобы ему было больно, и дерево уменьшилось. — Тогда у него точно не будет сил жить, — ответил Олруджио. — Тут нужно балансировать. Я чувствую, что у вас всё будет хорошо. Но, может быть, не так скоро. Марисса молчала. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Но обещай не говорить ему о том, что я волнуюсь и что тебе рассказала. Это будет наш секрет. — Обещаю, — ответил Олруджио. — Но, Марисса... — Что? — Ты тоже береги себя. Он не единственный, кто может сломаться. Марисса улыбнулась — грустно, но тепло. — Спасибо, Ору, — сказала она. — Ты хороший друг. — Я знаю, — ответил он и подмигнул. И они спустились вниз — за пивом.

***

Марисса ждала Кифри. Она уже несколько дней ходила сама не своя — смотрела в окно, прислушивалась к звукам с тропинки, ловила каждое движение за деревьями. Мия заметила это, но ничего не сказала. Просто обняла учительницу и убежала играть с девочками. И вот, наконец, Мия прибежала с новостью: — Учительница Марисса! Учитель Кифри вернулся! Он привёз новую девочку! Её зовут Коко! Марисса замерла на мгновение, потом поставила кружку с чаем и вышла из дома.

Она вошла в ателье тихо, почти беззвучно. В гостиной было шумно — девочки окружили новенькую, Тетия что-то рассказывала, Агата стояла с книгой, но тоже смотрела, Риче сидела на диване и улыбалась. Марисса перевела взгляд на Коко. Зелёные волосы, зелёные глаза, испуганный взгляд. Девочка держалась скованно, как будто боялась сделать лишнее движение. И в её ауре — Марисса почувствовала это сразу — была странная магия. Тяжёлая. Чужая. След. «Шляпники», — пронеслось у неё в голове. — «Эта девочка связана с ними». Но она никому не сказала. Не сейчас. Кифри в ателье не было — он ушёл куда-то по делам, как сказали девочки. Олруджио тоже отправился в соседний город на несколько дней. Марисса осталась одна с этой новостью и новой девочкой, в которой явно было что-то не так. Она подошла, улыбнулась. — Здравствуй, Коко. Я Марисса. Я живу рядом. Ты, наверное, голодна? Девочка подняла на неё глаза — несчастные, потерянные. — Здравствуйте, — ответила она тихо. — Спасибо, но я... — Не спорь, — мягко перебила Марисса. — Идём, я приготовлю обед.

На кухне она быстро сориентировалась: суп, хлеб, травяной чай. Пока Коко ела, Марисса наблюдала за ней. Девочка была незнающей, не разбиралась в магии, но что-то в ней было. Что-то, что заставляло Мариссу настораживаться. Она не стала спрашивать. Решила, что сначала поговорит с Кифри. Когда обед закончился, Марисса вышла на улицу. Ходила туда-сюда по дорожке, размышляя. Параноик она? Или действительно с этой девочкой что-то не так? Она была так погружена в свои мысли, что не заметила, как врезалась в Кифри. — Ой, — сказала она, отшатнувшись. — Я тоже рад тебя видеть, — усмехнулся Кифри, поддерживая её за плечи. — Кифри, — начала Марисса, отходя на шаг. — Эта девочка... — Знаю, — перебил он. — Пойдём, расскажу. Они отошли в сторону, чтобы их никто не слышал. — Коко в пять лет на ярмарке в столице купила книгу, — сказал Кифри. — Книгу с сигилами и магическими чернилами. Какой-то маг продал её. Она не знала, что это запретная магия. Она использовала сигил, чтобы защитить мать от мошенников. Но заклинание пошло не так. Мать превратилась в кристалл. Марисса закрыла глаза. — Если это одна из тех запретных книг, — сказала она медленно, — и я не ошибаюсь, то это книга Шляпников. — Да, — кивнул Кифри. — Я тоже так думаю. Если я сотру ей память, мы лишимся единственной зацепки. А если оставлю... Марисса потерла переносицу. — А что, если она на самом деле была послана ими? Чтобы подобраться к нам? Кифри, я беспокоюсь... Кифри взял её за руку. — Будь уверена, — сказал он твёрдо. — Всё под моим контролем. — Будь аккуратен, — ответила Марисса. — На кону стоит не только твоя жизнь, но и моя. Она поправила платье и направилась к выходу.

Марисса сидела в своём саду. Солнце уже клонилось к закату, и тени от деревьев ложились на траву длинными полосами. В руке у неё был стакан — вишнёвая настойка, которую она припасла для особых случаев. Рядом дымилась сигара. Она сделала затяжку и потерла виски. «Шляпники снова рядом, — думала она. — Кифри нашёл зацепку. Это должно было облегчить мне душу. Но я чувствую себя ещё более запутанной». — Опять куришь, пока меня нет? — раздался голос. Марисса вздрогнула и чуть не выронила стакан. Кифри стоял перед ней, взял её чашку, понюхал. Кифри взял её чашку, понюхал, и нахмурился. — Опять ты пьёшь алкоголь средь бела дня. — Я не обязана нравиться всем, Кифри, — ответила Марисса, пытаясь вернуть чашку, но он уже поставил её в сторону. — И то верно, — усмехнулся Кифри. — Слушай, завтра мне будет нужна твоя помощь. Ты можешь поехать со мной в Магический Лекторий? Марисса хотела сделать затяжку, но Кифри забрал сигару и потушил её о ботинок. — Я? — переспросила она. — И какой толк от меня? Меня никто не помнит там. Я могу принести тебе больше проблем, чем пользы. — Ну пожалуйста, — сказал Кифри. — Мне будет трудно морально одному. Скажем, что ты колдунья из соседнего государства. И ещё мы сможем побыть вместе. — Сомнительно, конечно, — фыркнула Марисса. — Мне какой толк? — Будешь со мной, — ответил Кифри. — Вот это радость-то, — саркастично сказала Марисса, но в глазах её мелькнула тёплая искра. — Во сколько отправляемся? — Сегодня вечером. Через два часа.

Марисса собрала вещи в походный чемоданчик, нашла свой старый колпак — потрёпанный, но дорогой сердцу. Накинула плащ, вышла на улицу и прислонилась к камню. Достала новую сигару, только чтобы выдохнуть. Кифри забрал сигару и протянул ей кусок шоколада. — Ты бессмертный, что ли? — спросила Марисса, но взяла шоколад. — Марисса, сигареты вредят здоровью, — ответил Кифри. — Да, ещё я могу тебе здоровье испортить, если выбью твои зубки, — огрызнулась она. — Наверное, потому что любишь, — ответил Кифри, нисколько не смутившись. — Заткнись, Кифри.

Дорога оказалась долгой. Они остановились у реки, когда солнце уже начало садиться. Кифри разжёг костёр, Марисса достала их ужин — маленький магический котелок с рагу, который Кифри зачаровал так, чтобы еда всегда оставалась свежей и горячей. Они сели рядом, сняли колпаки. Кифри нарезал хлеб, Марисса разложила ложки. — Спасибо, что пошла со мной, — сказал Кифри, погладив её по голове. — Конечно, — ответила Марисса. — Как я могла тебя одного отпустить? Зная твой характер, опять что-то выкинул бы. Кифри рассмеялся, обнял её. — Скучал по тебе безумно, — сказал он. — Я тоже немного, — вырвалось у неё. — МАРИССА! ТЫ СКАЗАЛА ЭТО! — воскликнул Кифри. — Я сказала «немного», — парировала она. — И вообще, давай кушать. А то нам рано вставать, чтобы успеть выполнить твои поручения до прихода в Лекторий. После ужина они легли спать. Кифри обнял её, прижал к себе. — Доброй ночи, Марисса, — сказал он. — Доброй ночи и тебе, Кифри, — ответила она, чувствуя, как тепло его рук успокаивает её.

***

Кифри и Марисса наконец-то достигли Магического Лектория. Здание возвышалось перед ними — древнее, величественное, с высокими башнями и витражами, которые сверкали на солнце. Лекторий стоял на скалистом утёсе, и ветер с моря доносил запах соли и водорослей. Кифри сразу же отправился по делам, оставив Мариссу в их комнате. — Я скоро вернусь, — сказал он, поцеловав её в лоб. — Отдыхай. — Угу, — ответила Марисса, уже скидывая плащ. — Участвовать во всех твоих делах не особо хочется. Она осталась одна. Комната оказалась уютной — небольшая, но светлая, с окном, выходящим на внутренний двор. Из окна была видна старая каменная беседка, увитая плющом, и фонтан с прозрачной водой. Где-то внизу смеялись студенты. Марисса огляделась, заметила дверь в ванную и решила, что это отличная возможность расслабиться. Она наполнила ванну горячей водой, добавила несколько капель масла лаванды и погрузилась в воду с удовольствием. Пар поднимался к потолку, и Марисса закрыла глаза, давая себе забыться. Вода смывала усталость дороги. Мысли кружились вокруг последних событий — Коко, странная магия, её собственное беспокойство о том, что эта девочка может быть связана со шляпниками. Но сейчас, в тепле и тишине, она позволила себе просто быть. Кифри вернулся к обеду. Он ввалился в комнату уставший, растрёпанный, свалился на кровать прямо в одежде и простонал: — Марисса, я так устал. Все эти формальности меня уничтожают. Марисса отложила книгу, посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — А меня уничтожает твой запах, — сказала она. — Пошли я тебя отмою. Она взяла его за руку и отвела в ванную, где вода всё ещё была горячей — Марисса предусмотрительно оставила её. — Марисса, — удивился Кифри, — ты позаботилась обо мне заранее? Ты такая прекрасная. — Да-да, я это и без тебя знаю, — ответила она, отворачиваясь, чтобы он не видел её улыбки. — Давай снимай грязную одежду и заныривай в ванную. А я пока очищу твою одежду магией. Кифри подчинился. Скинул мантию, водолазку, штаны и залез в ванную, чувствуя, как горячая вода обволакивает его уставшее тело. — Как же приятно вот так лечь и отдохнуть, — сказал он, закрывая глаза. Пар окутывал его, расслабляя мышцы. Марисса тем временем сосредоточилась на его одежде. Она собрала её в охапку, аккуратно разложила на стуле и начала чертить в в блокноте небольшой сигил очистки. Её пальцы двигались плавно, привычно, выводя линии. Лёгкое свечение, и одежда стала чистой, свежей, без следа дорожной пыли. Закончив, она подошла к ванне, взяла мочалку и кусок мыла. — Садись, — сказала она. — Я потру твою нахальную спину. Кифри сел, не открывая глаз, и позволил ей делать всё, что она хотела. Марисса намылила мочалку и начала водить по его спине круговыми движениями. Её пальцы ощущали напряжённые мышцы под кожей, и она старалась работать мягко, но настойчиво, разминая плечи и лопатки. Когда её руки скользнули по лопаткам, она заметила, что корни дерева исчезли. Кожа под её пальцами была гладкой, чистой, без следа проклятия. Марисса вздохнула с облегчением. Значит, в последние дни он был на стрессе,и проклятие дало заднюю. Но когда она дотронулась до того места, где обычно тянулись едва заметные линии дерева, она почувствовала, как Кифри вздрогнул. — Что-то не так? — спросил он, не оборачиваясь. — Всё в порядке, — мягко ответила она. — Расслабься. Она продолжила мыть спину, чувствуя, как он постепенно расслабляется под её прикосновениями. Потом она намылила руки и взялась за его волосы. — Наклони голову назад, — сказала она. — Зачем? — Я тебе волосы помою. Кифри наклонил голову, подставляя волосы под струю воды. Марисса смочила их, потом взяла немного мыла и начала втирать в кожу головы, мягко массируя пальцами. Это было нежно, почти интимно, и Кифри закрыл глаза от удовольствия. — Ты умеешь делать приятно, — сказал он. — Заткнись, — ответила она, но улыбнулась. Она смыла пену и хотела отойти, чтобы взять полотенце, как вдруг Кифри схватил её за руку и утянул в ванную. — Кифри! — воскликнула она, оказавшись в тёплой воде, полностью мокрая. — Да что ты творишь? Я же вся намокла! — Тогда сними одежду, — усмехнулся он, глядя на неё с лёгкой хитрецой. Вода стекала с её платья, и она выглядела одновременно растерянной и забавной. — Ещё чего! — возмутилась она, пытаясь оттолкнуть его, но он держал крепко. Он потянул её к себе и поцеловал — глубоко, жадно, не давая ей сказать ни слова. Марисса оказалась сверху, чувствуя горячую воду и его тело под собой. Ему нравилось смотреть, как она краснеет от его действий. Кифри не стал останавливаться. Его руки переместились на её ягодицы, начали поднимать мокрый подол платья, скользя по влажной коже. — Можешь не сдерживать себя, — прошептал он. — Сегодня нас никто не услышит. — Кифри, хватит говорить такие пошлости, — сказала Марисса, но голос её дрогнул от его прикосновений. Кифри улыбнулся, видя её смущение, и резко поднялся, подхватив её на руки. — Что ты делаешь? — ахнула Марисса, обхватывая его за шею, чтобы не упасть. — Несу тебя в кровать, — сказал он, переступая через край ванны. Вода стекала с них обоих, оставляя мокрые следы на полу. Он отнёс её на кровать и с лёгкостью, но осторожно опустил на матрас. Она отскочила, как пружина, и он поймал её, прижимая к себе. — Я так долго ждал этого, — сказал он, нависая над ней. — Я скучал по твоему запаху. Сегодня у нас нет дел, так что давай вместе насладимся нашими телами вдоволь. Он стянул мокрую ночнушку, обнажая её плечи и грудь, и начал ласкать её тело поцелуями и укусами — шею, ключицы, плечи. Она выгнулась под ним, пальцы запутались в его влажных волосах. — Не стесняйся, — шептал он между поцелуями. — Ты можешь быть громкой. Тут наложены чары на комнату, никто не услышит. Он опустил руку ниже, вошёл пальцем, растягивая её, чувствуя, как она влажна и готова. — Не смей говорить, что ты не хочешь, не любишь меня, — сказал Кифри. — Я знаю твою правду. Марисса почувствовала его член и смутилась, но не отвела взгляд. Кифри, заметив это, усмехнулся, смазал естественной смазкой её промежность и вошёл в неё во всю длину. Марисса застонала, но поцелуй Кифри заставил её умолкнуть. Он двигался быстро, сразу давая понять, что слишком долго не владел ею. Он чувствовал, как она его вожделеет, и это сводило его с ума. Её пальцы впились в его спину, оставляя царапины, и он улыбнулся её реакции. Он ускорил темп и, поняв, что больше не может держаться, вынул член и кончил ей на живот. Потом упал рядом, тяжело дыша, и поцеловал её в висок. Марисса лежала, смотрела в потолок и вдруг сказала: — Хочу есть. Кифри рассмеялся. — Точно, мы же собирались пойти купить еды и поесть. — Да, — сказала Марисса, чувствуя, как отступает туман после удовольствия. — Теперь надо ополоснуться. Она столкнула Кифри с кровати. — Давай, иди нагревай и очищай мне воду. Кифри усмехнулся, но встал и пошёл в ванную. Через десять минут они оба были чистыми, одетыми и готовыми к прогулке.

***

Они привели себя в порядок и отправились гулять по лавкам. Лекторий был шумным и весёлым. Вокруг сновали маги, студенты, продавцы. В воздухе смешивались запахи пряностей, старых книг и магии. Марисса и Кифри остановились у одной из лавок, где продавали колдовские колпаки из теста. Хрустящие золотистые конусы, наполненные разными начинками, источали такой аромат, что у них обоих потекли слюнки. — Я так люблю в Магическом Лектории покупать колдовской колпак, сделанный из теста, — сказал Кифри. — Добавить туда грудинку и сыр — это очень вкусно. Хрустящая корочка, тягучий сыр, копчёное мясо... — А мне нравилось брать со сливками и джемом из горных яблок, — сказала Марисса. — Сладко, но не приторно. И яблоки немного кисловатые — идеальное сочетание. — Хочешь, купим? — Если ты заплатишь, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Конечно, — сказал Кифри. — Не спрашивай глупости. Он быстро купил два колпака: один с мясом и сыром для себя, второй со сливками и джемом для Мариссы. Протянул ей колпак с улыбкой. — Держи. Они взяли по колпаку и сели на скамейку в тени старого дуба. Солнце ласково грело, и Марисса с наслаждением откусила кусочек, закрыв глаза. — Ммм, — сказала она. — Вкусно. — Я же говорил, — ответил Кифри, с удовольствием жуя свой колпак. — Эти колпаки всегда напоминают мне о тех временах, когда я училась в Лектории, — сказала Марисса, глядя на проходящих студентов. — Мы с подругами часто покупали их и сидели вот так же, на скамейках. Потом я перестала сюда приезжать. Слишком много воспоминаний. Кифри нахмурился и взял её за руку. — Может, однажды мы сможем приезжать сюда просто так. Без дел, без забот. Просто чтобы погулять. — Будет приятно, — сказала Марисса, чувствуя, как тепло его руки успокаивает её. Они сидели так, наслаждаясь вкусом и тишиной, как вдруг рядом с ними остановилась тень. — Кифри! — раздался звонкий голос. Они оба подняли головы. Алайра стояла перед ними. Она выглядела как всегда — яркая, улыбающаяся, с колпаком песочного цвета, украшенным пером, которое переливалось от синего к белому. На ней была лёгкая накидка, и серьги-кольца в ушах поблёскивали на солнце. — Это ты! — воскликнула она, широко улыбаясь. — Нечасто тебя встретишь в Магическом Лектории. Ты по делам своей новой ученицы, да? — Привет, Алайра, — ответил Кифри, вставая и обнимая старую подругу. — Да, всё верно. Завтра возвращаюсь обратно в ателье. Дела с Коко потребовали визита сюда, пришлось повозиться с документами и консультациями. — Понимаю, — сказала Алайра. — Я слышала, у тебя появилась новая ученица. Девочка с зелёными волосами? Говорят, она необычная. — Она и есть необычная, — ответил Кифри. — У неё дар, который требует много внимания. Но я справлюсь. Алайра перевела взгляд на сидящую рядом Мариссу. Окинула её внимательным, но добрым взглядом. — Кифри, — сказала она, — можешь меня представить? Кто эта дама рядом с тобой? Кифри, не раздумывая, положил руку на плечо Мариссы: — Моя возлюбленная, Марисса. Марисса застыла на мгновение. Потом, не глядя, с размаху ударила его кулаком в плечо так, что он охнул. — Ещё раз повтори, кто я тебе! — сказала она. Кифри потирал плечо, но улыбался. — Я имел в виду друг... — поправился он. — Друг. Она мой друг. Марисса поднялась, отряхнула платье и вежливо улыбнулась Алайре. — Приятно познакомиться, Алайра, — сказала она. — Мы с Кифри просто дружим. Просто он иногда забывает об этом. Алайра перевела взгляд с одного на другого и рассмеялась — звонко, искренне. — Ох, Кифри, — сказала она, качая головой, — ты всегда умудряешься попадать в такие ситуации. Я помню, как в молодости ты рассказывал мне о своих планах и постоянно путал имена девушек. — Это было давно, — ответил Кифри, — и нечестно вспоминать. — Ничего нечестного, — усмехнулась Алайра. — Просто забавно видеть, что ты всё ещё не научился выбирать слова. Марисса почувствовала, как её щёки порозовели, но сдержала улыбку. — Я всё слышу, — сказала она спокойно, но в голосе слышались нотки веселья. Алайра снова рассмеялась, и все трое присоединились к её смеху. — Марисса, — сказала Алайра, протягивая ей руку, — я очень рада познакомиться. Если этот болван когда-нибудь начнёт тебя раздражать слишком сильно, ты всегда можешь обратиться ко мне. Я знаю пару заклинаний, которые заставят его замолчать. — Запомню, — ответила Марисса с улыбкой. — Я тоже рада, что ты есть у него, — добавила Алайра. — Он заслуживает счастья. И ты, судя по всему, не даёшь ему скучать. — Я стараюсь, мы же соседи и иногда покошмарить его полезно — ответила Марисса. Они постояли ещё немного, болтая о делах, о погоде, о жизни. Алайра рассказала о своих последних приключениях, о том, как она помогала в Лектории с одним сложным делом, и о том, что скоро собирается в долгое путешествие. Кифри слушал с искренним интересом, и Марисса увидела, как он оживает в компании старой подруги. Через полчаса они попрощались. — Приезжайте ещё, — сказала Алайра, обнимая Кифри. — Будем рады вам обоим. — Обязательно, — ответил он. Когда Алайра ушла, Марисса и Кифри отправились в лавку за травами.

***

Лавка магических трав находилась в старом каменном здании с вывеской, на которой были нарисованы пучки мяты и ромашки. Внутри пахло сушёными растениями, мёдом и чем-то сладковатым. Стеллажи до потолка были заставлены банками, коробками и мешочками. Марисса сразу же направилась к полкам с редкими травами, которые было трудно найти в их глуши. Она перебирала пучки, нюхала, проверяла качество и была полностью погружена в это занятие. Кифри стоял рядом и замечал, что многие прохожие узнают его. Кто-то здоровался, кто-то кивал, кто-то перешёптывался. В юности он много чего выкидывал — его поиски и побеги за шляпниками оставили о себе память. Он был известной фигурой в Лектории, и это порой было неудобно. Особенно сейчас. Марисса как раз выбирала сушёный зверобой, когда к Кифри подошла колдунья в пышном фиолетовом платье и с такой же пышной причёской. Она улыбнулась и положила руку ему на плечо. — Кифри! — сказала она, и в голосе её звучала давняя фамильярность. — Какая встреча! Я слышала, ты теперь в глуши живёшь? Как там? Скучно, наверное? — Не скучно, — ответил Кифри вежливо, но с лёгким отстранением. — Дела есть. — Дела, дела, — колдунья засмеялась, придвигаясь ближе. — А может, после работы найдёшь время на старую знакомую? Я знаю чудесное место, где подают отличное вино... Она положила вторую руку ему на грудь, и Кифри почувствовал себя неуютно. Он сделал шаг назад, пытаясь мягко освободиться от её внимания. — Извини, Лорена, — сказал он, вспомнив её имя. — Я здесь по делам, и у меня нет времени на старые встречи. — Ой, какие дела, — протянула Лорена, не убирая руки. — Ты всегда был слишком серьёзным. Помнишь, как в молодости мы с тобой сидели в «Золотом драконе» до самого утра? Ты тогда говорил, что я красивая... Кифри поморщился. — Это было очень давно, Лорена. — А что изменилось? — она кокетливо улыбнулась. — Я всё та же. Марисса подняла голову. Она уже несколько минут слышала этот разговор, и с каждой секундой её глаза становились всё холоднее. Она медленно отложила пучок зверобоя и повернулась, скрестив руки на груди. Когда она подошла к ним, Лорена на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки. — А это кто? — спросила она с притворным любопытством. — Твоя новая ученица? — Это Марисса, — представил Кифри. — Моя... Он не успел договорить. Марисса шагнула вперёд, встав между ним и Лореной. — Я не думаю, что Кифри хотел бы познакомиться с хряком в колпаке, — сказала Марисса ледяным тоном. Она говорила так спокойно, что Лорена даже не сразу поняла, что её оскорбили. Лорена возмущённо выпрямилась. — Да как вы смеете! Я — магистр, между прочим! И я стояла у истоков его карьеры. Меня здесь знает каждый! — Очень легко, — парировала Марисса, не повышая голоса. — Не стоит лезть на чужую территорию. К тому же, он гей. Лорена опешила. Она перевела взгляд с Мариссы на Кифри и обратно, пытаясь понять, шутят ли с ней. Потом она рассмеялась — громко, неестественно. — Это бред сивой кобылы! — воскликнула она. — Я знала Кифри много лет, и он никогда не был... таким. Вы просто грубиянка, которая лезет в чужой разговор! И кто вы такая, чтобы говорить за него? Вы явно не местная. Я не видела вас в Лектории ни разу. — Конечно, я же не в хлеву живу, — ответила Марисса, окидывая её презрительным взглядом, который, казалось, прошёл сквозь её пышное платье насквозь. — Имейте совесть, женщина. Есть вещи, которые не продаются. — Я не знаю, кто вы такая, — сказала Лорена, сверкая глазами, — но я имею полное право разговаривать с Кифри. Мы были близки, и я знаю его лучше, чем вы! — Были? — переспросила Марисса, и в её голосе зазвенел металл. — Значит, были. А теперь вы просто бывшая, которая пытается воскресить то, чего уже нет. Вы позорите себя и тратите время, которое могли бы потратить на что-то полезное. Например, на покупку зеркала, чтобы увидеть себя со стороны. Колдунья вспыхнула, но сдержалась. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Знаешь, Кифри, — сказала она, обращаясь к нему, — я никогда не думала, что ты опустишься до того, что будешь позволять какой-то деревенщине говорить с тобой в таком тоне. Мне жаль тебя. Она развернулась и хотела уйти, но на прощание бросила через плечо: — И если ты когда-нибудь одумаешься, я буду ждать тебя в «Золотом драконе». Всегда рада старому другу. Марисса хотела ответить, но Кифри шагнул вперёд, положил руку на её плечо и сказал: — Лорена, я ценю твою заботу, но я немного занят сегодня. Лорена нахмурилась, но ничего не сказала. Она ушла, оставив после себя запах духов и недоумение. Марисса проводила её взглядом и удовлетворённо выдохнула. — Ну вот, — сказала она, поворачиваясь к Кифри, но не успела договорить. Кифри вдруг резко подхватил её, перекинул через плечо и понёс прочь из лавки. — Кифри! — возмутилась Марисса, оказавшись вниз головой. — Ты что творишь?! Поставь меня! — Нет, — спокойно ответил он, шагая вперёд. — Ты слишком взвинчена. Надо немного остыть. — Я не взвинчена! — крикнула она, пытаясь освободиться, но он держал крепко. — Я абсолютно спокойна! Я просто защищала твою честь! Верни меня на место! — Ты защищала мою честь так яростно, что чуть не устроила дуэль, — усмехнулся Кифри. — Я ценю это, но пора остановиться. Он прошёл через двор, мимо удивлённых студентов и преподавателей, которые смотрели на эту сцену с явным изумлением. Кто-то улыбался, кто-то поднимал брови, но Кифри не обращал на них внимания. Дойдя до фонтана, он наконец поставил Мариссу на край каменной чаши. Она села, поправила платье и сердито посмотрела на него. — Ты мог просто попросить меня остановиться, — сказала она, хмурясь. — Я просил, — ответил Кифри. — Ты не слышала. — Я слышала, но не хотела останавливаться. — Вот поэтому я тебя и унёс. Марисса хотела что-то сказать, но Кифри подошёл ближе и сел рядом с ней на край фонтана. Он взял её руки в свои и посмотрел в глаза. — Марисса, ты странная, — сказал он мягко. — Ты против того, чтобы быть моей девушкой, но яростно ругаешься с другими женщинами, которые на меня смотрят. Как это понимать? — Я просто защищаю друга, — сказала Марисса, отводя взгляд. — Если я захочу отношений с кем-то другим, — спросил Кифри, — ты позволишь? Марисса резко подняла голову. — Зачем тебе кто-то другой? У тебя есть я. — Ты же против того, чтобы встречаться, — напомнил он. — Потому что мы друзья! — воскликнула Марисса, и в голосе её послышалось что-то вроде отчаяния. — Друзья, Кифри. Просто друзья. Кифри покачал головой, проведя рукой по лицу. — Боже, это бессмысленно. Я иногда думаю, что ты признаешься в своих чувствах только в старости, когда у нас уже будут дети и внуки. Марисса открыла рот, чтобы возразить, но Кифри приложил палец к её губам, заставляя замолчать. — Просто обещай мне одно, — сказал он. — Сегодняшний вечер ты будешь милой и чуткой Мариссой. Той, которая иногда появляется, когда у тебя случается просветление. Хорошо? Марисса смотрела на него. В его глазах — единственном, живом глазу — было столько тепла, что она вдруг почувствовала, как её гнев уходит. — Хорошо, — тихо ответила она. — Вот и умница, — улыбнулся Кифри и поцеловал её в лоб. — Идём, нам нужно пополнить запасы чернил и бумаги. А то ты израсходовала всё, пока писала свои заметки о вкусах разных сортов пива. — Мои заметки полезны, — возразила Марисса, но встала и подала ему руку. Кифри помог ей спуститься. Она подала ему руку, и он помог ей слезть. Она задержала его ладонь в своей на мгновение дольше, чем нужно, а потом они пошли по мощёной дороге, направляясь к лавке магических принадлежностей. Вокруг кипела жизнь, но для них существовал только этот момент. — И всё-таки, — сказала Марисса через несколько минут, — если кто-то ещё попытается к тебе подкатить, я оторву ему руки. — Ты сама говорила, что мы просто друзья, — напомнил Кифри. — Друзья защищают друг друга, — ответила она. — Это называется дружбой. — Если твоя дружба выглядит так, — усмехнулся Кифри, — то я боюсь узнать, как выглядит твоя любовь. Марисса остановилась и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, и Кифри на мгновение замер, подумав, что она скажет что-то важное. Но она просто сказала: — Ты много болтаешь,дурень. И пошла дальше, оставив его стоять с открытым ртом. Он догнал её, взял за руку и сжал её пальцы. — Ну, — сказал он, улыбаясь, — хотя бы сегодняшний вечер ты будешь милой. Я запомню этот день. — Наслаждайся милой Мариссой. — ответила Марисса, но улыбнулась.

***

После лавки с чернилами они вышли на улицу, и Кифри предложил прогуляться по ночному рынку. Марисса согласилась — она любила такие места, где можно было попробовать разные закуски, посмотреть на товары и просто насладиться атмосферой. Ночной рынок Лектория был особенным. Гирлянды из светящихся шаров свисали между домами, создавая уютное сияние. Запахи выпечки, жареного мяса, карамели и специй смешивались, образуя тот самый неповторимый аромат, который Марисса запомнила ещё с юности. Они подошли к прилавку, где продавали слоёные пирожки с разными начинками. Марисса купила два — с мясом и с яблоками, — и они пошли дальше, жуя на ходу. Марисса была удивительно вежливой. Она улыбалась, говорила мягко, ни разу не грубила и даже поблагодарила продавца за то, что он завернул пирожки в красивую бумагу. Кифри покосился на неё с подозрением. — Марисса, — сказал он, — с тобой всё в порядке? — Конечно, — ответила она. — Почему ты спрашиваешь? Я просто наслаждаюсь вечером. — Ты говоришь так вежливо, что это пугает, — признался Кифри. — Обычно ты уже дважды назвала бы меня дураком. — Может быть, я решила быть милой, — ответила Марисса, улыбнувшись. — Ты же просил. — Так я просил на один вечер, — пробормотал Кифри, чувствуя себя неуютно. — А не до конца жизни. Они прошли ещё несколько шагов, и вдруг Кифри увидел знакомый силуэт впереди. Он остановился, и Марисса тоже замерла, проследив за его взглядом. Перед ними стоял Исхис. Марисса узнала его сразу. Длинные чёрные волосы, собранные в хвост, бледная кожа, красные глаза, строгий взгляд. Чёрный плащ до лодыжек, поверх которого была накинута багровая мантия с металлическими вставками. Он выглядел так же, как и много лет назад, когда Марисса впервые увидела его в Лектории. Исхис был одним из рыцарей Морали. Он защищал законы магии, часто перегибая палку в своей строгости. Марисса помнила его, но он, конечно, не помнил её — она была лишь тенью в коридорах, на которую никто не обращал внимания. — Кифри, — сказал Исхис сухо, скрестив руки на груди. — Давно не виделись. — Исхис, — ответил Кифри, стараясь скрыть раздражение. — И тебе не хворать. Они обменялись взглядами, и в воздухе повеяло холодом. Между ними всегда были стычки — ещё со времён учёбы. Исхис был заучкой, строгим и педантичным, а Кифри никогда не вписывался в рамки, установленные правилами Лектория. Он нарушал их, искал шляпников, шел наперекор системе, и Исхис не раз пытался его остановить. — Выглядишь бодро, — сказал Исхис с лёгкой усмешкой. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Как там твоя глушь? — Прекрасно, — ответил Кифри. — А ты всё так же строг? Или уже немного расслабился? — У меня работа, — отрезал Исхис. — Ты бы тоже не помешал, если бы перестал бегать за шляпниками и начал соблюдать правила. — Ты не перестаёшь быть занудой, — ответил Кифри. — А ты — непредсказуемым болваном. Марисса стояла рядом и наблюдала за их перепалкой, чувствуя, как между ними пробегают искры напряжения. Она помнила, что у них были старые конфликты, и уже собиралась просто стоять в стороне, как вдруг у неё возникла идея. Она решила позлить Кифри. «Будет забавно», — подумала она, и, улыбнувшись, шагнула вперёд. — Простите, что вмешиваюсь, — сказала она, обращаясь к Исхису. — Вы, наверное, знаменитость в этих местах. Меня зовут Марисса, я путешественница. Я слышала, что вы один из самых уважаемых рыцарей Морали. Не могли бы вы дать мне автограф? Я всегда восхищалась вашей преданностью законам и строгостью. Кифри уставился на неё с таким видом, будто она только что заговорила на языке, которого он не знал. — Марисса, — сказал он сдавленно. — Что ты делаешь? — Я просто хочу познакомиться с достойным человеком, — ответила она с невинной улыбкой. — Что в этом плохого? Исхис поднял бровь. Красные глаза скользнули по её лицу, но он не узнал её. В его взгляде читалась лишь настороженность и удивление от её внезапного интереса. — Вы путешественница? — переспросил он, смягчив голос. — Не похоже, что вы из тех, кто часто бывает в Лектории. Ваша одежда, ваше произношение... Вы, наверное, из другого региона? — Я из глухих мест, — ответила Марисса с лёгкой улыбкой. — Но всегда мечтала увидеть Лекторий. Особенно его знаменитых защитников порядка. Кифри почувствовал, как у него дёрнулся глаз. «Она издевается», — подумал он. — «Она определённо издевается». Исхис, казалось, был польщён. Он выпрямился, поправил мантию и посмотрел на Мариссу с чуть меньшей настороженностью. — Я вижу, у вас хороший вкус, — сказал он. — Вы знаете, что мы — оплот закона в Лектории. Без нас магия бы уже давно вышла из-под контроля. — Без вас мир бы погрузился в хаос, — мягко согласилась Марисса, хотя в её глазах плясали чёртики. — Я просто восхищаюсь тем, как вы всё держите под контролем. — Ну... — Исхис чуть растерялся от такого потока комплиментов. — Я просто выполняю свою работу. — Вот именно! — Марисса захлопала в ладоши. — Вы не выставляете это напоказ. Вы просто делаете то, что должно быть сделано. Как же я хотела бы познакомиться с такими людьми! Может быть, вы расскажете мне немного о своей работе? Я бы очень хотела узнать, как вы защищаете порядок. Кифри закашлялся, пытаясь привлечь её внимание, но она не смотрела на него. — Марисса, — сказал он сквозь зубы. — Нам пора. Уже поздно, завтра нужно рано вставать. — Подожди, — ответила Марисса, даже не обернувшись. — Я почти получила автограф от самого Исхиса. Ты же не хочешь, чтобы я упустила такой шанс? Исхис, который до этого держался строго, слегка приоткрыл рот, не зная, как реагировать. Он взял из воздуха ручку и бумагу, которые у него всегда были с собой — как у любого законопослушного рыцаря, и расписался быстро, но аккуратно. — Мне очень приятно, госпожа, — сказал он, протягивая автограф. — Надеюсь, вы ещё заглянете в Лекторий. Здесь есть на что посмотреть. — Обязательно, — ответила Марисса, пряча бумагу в карман и подмигнув Кифри. — Спасибо за ваше время. Исхис кивнул, ещё раз взглянул на Кифри с лёгким презрением и ушёл в сторону главного здания. Когда он скрылся из виду, Марисса повернулась к Кифри и радостно улыбнулась. — Ну что, — спросила она, — как тебе моя вежливость? Он даже не понял, что я просто хотела тебя позлить. — Ты чудовище, — сказал Кифри, чувствуя, как внутри закипает обида. — Ты решила пофлиртовать с Исхисом, чтобы я позлился? — А что? — спросила она, невинно хлопая глазами. — Очень хороший способ повеселиться. К тому же он был так забавно смущён комплиментами. Я даже не знала, что его можно застать врасплох. — Марисса, — сказал Кифри, пытаясь быть серьёзным, хотя в его глазах уже мелькали смешинки. — Ты — настоящий демон в человеческом обличье. — Спасибо, — ответила она, подмигивая. — Идём дальше. Я хочу ещё попробовать те маленькие пирожные, которые продают у входа. Они выглядят восхитительно. — Ты невыносима, — вздохнул Кифри. — Знаю, — усмехнулась Марисса и взяла его под руку. — Но ты меня всё равно любишь. Кифри смотрел на неё, чувствуя, как гнев уступает место теплу. — Ты права, — сказал он, улыбнувшись. — Люблю. — Не смей сейчас делать из этого романтический момент, — ответила она, показывая пальцем. — Ещё не хватало, чтобы ты начал говорить о чувствах посреди рынка. — Тогда пойдём, — сказал Кифри и потянул её вперёд. — Я куплю тебе все пирожные, какие ты захочешь. — Вот это лучший план за сегодня, — согласилась Марисса. И они пошли дальше, оставив позади удивлённого Исхиса и смешиваясь с толпой ночного рынка. Кифри держал Мариссу за руку, чувствуя, как её пальцы сжимают его ладонь. И думал о том, что, возможно, именно в такие моменты — когда она злит его, а потом улыбается — он понимает, что жить без неё уже не сможет.