Носитель

Она не знала, сколько просидела так — на бетонном полу, сжимая в руках лист бумаги, который пах плесенью и чужим потом. В лаборатории было холодно, но внутри неё — в груди, под рёбрами, в том месте, где плавал мешок с жидкостью, — горело. Пахло кровью. Темноволосая девушка прочитала бумагу. Перечитала. Слова въелись в глаза, как грязь под ногти: «Кровь Лэйн — активный агент. Удерживает отродий в нашем измерении. Без носителя — коллапс связи. Гипотеза: отродья исчезнут. Вопрос: исчезнут ли они вместе с ней?» Она не плакала. Сначала был смех — сухой, гортанный, как кашель курильщика. Потом — тишина. А потом — злость. Не на Анну. Не на Донован. Не на мир. На себя. На то, что она — это. На то, что внутри неё живёт что-то чужое, что питается ею, что ждёт, что она перестанет сопротивляться. На то, что Баал оставил в избранной свою часть. Она чувствовала это под кожей, когда двигалась — как будто под мышцами перекатывались мелкие камни, тёплые, живые. Она чувствовала это в венах, когда кровь становилась гуще, тяжелее, и ей казалось, что она течёт не вниз, а вверх — к сердцу, к горлу, к глазам. Она взяла скальпель из ящика стола. Не первый, что попался — а тот, что лежал глубже, с ржавым, неровным лезвием. Она провела по нему пальцем — лезвие было тупым, но она не хотела острого. Она хотела рват, как гнилую ткань, чтобы посмотреть, что там внутри. Она села на пол, прислонилась спиной к холодной стене. Закатала рукав. Ветвистый шрам на левом запястье был старым — она не помнила, как он появился. Кожа вокруг него стала сереть, как будто под ней засохла какая-то жидкость. Вены, ведущие к запястью, потемнели — не вздулись, просто стали видны, тёмные, почти чёрные, как нити под тонкой кожей. Когда она провела пальцем по шраму, она почувствовала, как под пальцами что-то дёрнулось. Она сжала челюсти так, что зубы заскрипели. Она ненавидела этот шрам. Ненавидела то, что он напоминал ей о том, что она больше никогда не будет собой. Лэйн—сосуд. Даже её тело — не её. Она приставила скальпель к шраму. Кожа под лезвием дрогнула, как будто знала, что произойдёт. Она надавила. Медленно. Уверенно. Лезвие вошло с влажным, чавкающим звуком, как нож входит в перезревший плод, который уже начал гнить изнутри. Порез был глубоким — глубже, чем она планировала. Края раны разошлись, обнажая что-то студенистое, полупрозрачное, похожее на желе с вкраплениями чёрных точек. На лезвии осталась густая, как дёготь, жижа, которая висела, медленно, неохотно, покачиваясь на кончике. Боль пришла не сразу. Сначала было только давление, тупое, как удар в живот. А потом — она рванула по руке вверх, к локтю, к плечу, и Лэйн прикусила губу так, что почувствовала вкус крови. Своей — красной, настоящей, той, что ещё оставалась в ней. Из раны густо, медленно выступила чёрная жижа, как патока. Она выдавливалась из глубины, пузырями, и в каждом пузыре что-то шевелилось — мелкие, тёмные нити, похожие на червяков, которые извивались в свете лампы. Одна из них упала на бетонный пол. Она лежала неподвижно секунду, а потом начала двигаться — медленно, дёргано, как будто пробовала, как ползти. Лэйн смотрела на неё. И чувствовала, как внутри — в груди, в животе, в том месте, где плавал мешок с жидкостью, — что-то дёрнулось в ответ. Она занесла скальпель над раной. Она хотела вырезать это место полностью. Не просто шрам — всё. Кусок плоти. Чёрную вену, которая вела к сердцу. Всё, что связано с ним. Всё, что он оставил в ней, когда она была у него в плену. Она хотела содрать это с себя, как сдирают прилипшую к коже паутину. И неважно, как это будет выглядеть. Неважно, сколько крови она потеряет. Неважно, что она вырежет, если это поможет ей перестать чувствовать это внутри. Она нажала сильнее. Рука дрожала — не от страха, от ненависти. Лезвие вошло глубже. Чёрная жижа хлынула сильнее, хлестала, как будто в ране открылся клапан. Она заливала пальцы, затекала под ногти, оставляя липкие, тёмные следы. Внутри неё что-то дёргалось — как будто она резала не плоть, а что-то живое, что пыталось увернуться. И вдруг — боль. Настоящая. Острая. Не в запястье — в груди. Как будто кто-то сжал её сердце и потянул. Лэйн выронила скальпель. Он упал на пол с противным лязгом. Она откинулась назад, прижимая запястье к груди, чувствуя, как чёрная кровь пропитывает её пальцы, просачивается сквозь них, капает на брюки, на пол. Она не плакала. Она не могла плакать. Слёзы были слишком человеческими. А она уже не была человеком. Она сидела на полу, сжимая рану, из которой сочилась чужая кровь, и чувствовала, как внутри неё — под рёбрами, в том месте, где плавал мешок с жидкостью, — что-то затихает. Не исчезает. Просто затихает. Как будто поняло, что она не сможет его убить. Что она не сможет вырезать это из себя. Что оно останется с ней — навсегда. Лэйн закрыла глаза. Она чувствовала, как чёрная кровь засыхает на её пальцах — превращается в тёмные, ломкие чешуйки, которые отваливались, когда она шевелила рукой. Она чувствовала, как мухи — откуда-то из щелей в потолке — кружат вокруг неё, садятся на её пальцы, на рану, на запёкшуюся корку. И она знала: она не сможет вырезать это. Не потому, что не хватит сил. А потому, что если она вырежет это — она перестанет быть собой. Она станет совсем пустой. И Ян— тот, кто вкрадчиво смотрел на неё с улыбкой и видел не монстра, а просто Лэйн — не узнает её. Она открыла глаза. Встала. Ноги затекли, но она почти не чувствовала их. Она вытерла руку о брюки. Чёрная жижа оставила липкий, тёмный след, который не оттирался. Она взяла бумагу со стола — ту самую, с заметками Анны на полях. Посмотрела еще раз и оставила. Когда она вышла из лаборатории, в коридоре было темно. Лампочка перегорела ещё в прошлом месяце. Но она не включила свет. Она не хотела видеть своё лицо в отражении. Она пошла в свою комнату. Не спеша. Шаги отдавались эхом — глухо, как удары по бетону. У двери она остановилась. Она хотела войти. Но тело не слушалось. Она прислонилась лбом к холодному дереву. Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Внутри неё — под рёбрами, под шрамом, в чёрной крови — что-то зашевелилось. Не боль. Не страх. Что-то другое, чему у неё не было названия. Может быть, смирение. Она открыла дверь. В комнате было темно. Она не стала зажигать свет. Прошла к кровати, села на край. Сняла джинсовку, повесила на спинку стула. Бумага хрустнула в кармане — напоминание. Доказательство. Она легла на спину, уставившись в потолок. Лэйн лежала в темноте и чувствовала, как чёрная кровь засыхает на её пальцах. Она забилась под ногти, впившись в мясо. Под рёбрами что-то тихо, влажно перекатывается. Оно ждёт, знает, что она не сможет его убить. — Я не могу тебя потерять, — зло прошептала она в пустоту. Где-то за стеной тихо, мерно капала вода, как обратный отсчёт. Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли жить с этим знанием — с тем, что выбрала его, а не мир. Но она знала одно: если когда-нибудь ей придётся выбирать между его жизнью и смертью всех отродий — она выберет его. И это — не героизм. Не жертва. Это — самый эгоистичный, самый грязный, самый человечный выбор, который она когда-либо делала.