Пирс

      Мондштат прекрасен.       Его сочная зелень, его мягкие бризы и солнечные деньки, его тихая умиротворённость, познать которую можно лишь прогуливаясь по тонким тропинкам меж деревьев далеко от города. Когда солнце просвечивает меж крон и играется своими лучиками на коже путешественников, согревая своей доброжелательной теплотой. Когда пугливые круглые зяблики воркуют на полянках и разлетаются в разные стороны, стоит им услышать неподалёку шум. Когда по горлу стекает сок спелых, свежесорванных закатников, пачкая щёки сладкой липкостью, которую приходится смывать водой из ближайшего водоёма. Но не когда горло обжигает самый крепкий алкоголь из Доли ангелов, а в груди больно настолько, будто сердце вырвали наживую.       Кто-то не так давно, судя по состоянию дерева, построил небольшой пирс на небольшом озере рядом с границей Монда и Ли Юэ. Казалось бы, для чего? Озерцо настолько маленькое и неглубокое, что его вброд перейти можно даже подростку, не говоря о взрослых. Однако сидеть сейчас на пригретых солнцем досках тёмного дуба, опустив ноги в прохладную, на удивление кристально чистую воду с кувшиками, расположившимися то тут, то там, было невообразимо кстати. Чулки вместе с коричневыми лоферами небрежно брошены позади, на траве; берет опасно свисает с головы, грозясь вот-вот упасть в озеро; а в руке - бутылка яблочного сидра. Рядом с пирсом стоит каменный фонарь, высеченный без единого изъяна. В наилучших традициях Ли Юэ.       Лекгие порывы ветерка играются с бирюзовыми косичками и целуют округлые, слегка порозовевшие щёки. Ветер перебирает травинки, гуляет в скромных зарослях камыша, где скрипят сверчки.       Венти прикладывается к бутылке.       Так много прожито. Это далеко не первый подобный пейзаж. Они все чем-то отличаются, но всегда до ужаса похожи друг на друга. Со временем новое попросту не замечается, ностальгия по давнему прошлому вгоняет в глубокие размышления и дерёт сердце тоской.       Венти прикладывается к бутылке.       Он старается не смотреть на своё отражение в воде, в стекле, где-либо. Если он сейчас увидит это лицо, то не сможет сдержаться. Нет, он до сих пор не отпустил. Иногда кажется, что это попросту невозможно: кого-то настолько искреннего, благородного, весёлого и смешного-       Венти судорожно прикладывается к бутылке, делает несколько особенно больших глотков.       Его имя давно стёрто из памяти. Для тех, кто о нём помнит, он всего лишь безымянный бард. Бард, чьи истории Венти поёт до сих пор. Чей образ до сих пор ходит по лесным тропам, напивается в трактирах, ночует где попало, смеётся так звонко, заводит друзей и теряет, теряет, теряет, но всё это - не он. Его больше нет. Он стал одной из далёких звёзд на фальшивом небе, одним из цветков на луговой поляне, одним из порывов ветра, что унёс его последний вздох.       Венти прикладывается к бутылке, допивая содержимое, громко стукает тарой по пирсу и закрывает лицо руками, вдавливая пальцы в кожу. Он с силой трёт глаза, готовые вот-вот выпустить слёзы. Давит до побеления, трёт ладонями веки, запрокидывает голову и выглядывает из-за пальцев на деревья вокруг, на сочную зелёную крону, на ярко-голубое небо.       Он - архонт, божество - чувствует себя ужасно крохотным по сравнению с бескрайней голубизной над головой. Лезут воспоминания о долгих полётах, о трепете крыльев за спиной, о свободе и чувстве безграничной радости, при виде крохотных домишек и людей, снующих туда-сюда.       Но не зря ведь говорят, что война отбирает всё, что тебе дорого.       Из трёх пар широких, белоснежных, быстрых крыльев, одну забрал бывший враг, Моракс. То был ожесточённый бой за территорию:       Барбатос лишь недавно встал на пост бога ветров и свободы, когда это место пришлось впервые отстаивать. Моракс был жесток и неприклонен - плодородные земли, принадлежавшие Мондштату, были жизненно необходимы как для мондштатцев, так и для жителей Ли Юэ. Они бились так долго, что теперь уже и не вспомнить точных дат. Небо тогда окрасилось тёмным от сил гео лорда. Подвластные ветра новоиспечённого бога сгоняли грозовые тучи, носили вокруг каменные обломки, куски разбитых деревьев. Но самым ярким воспоминанием осталась та боль в спине, когда Барбатос отсёк кусок сияющего рога врага, а тот в ответ припечатал его к земле и медленно выкручивал крылья.       По спине прокатился ледяной пот. Того дня, когда Барбатос лишился двух из шести крыльев и доброго куска территорий Мондштата, он не сможет забыть никогда. Обида на Моракса копилась в сердце, давила на голову, но внезапно словно выветрилась, стоило их взглядам встретиться спустя несколько столетий на общем собрании выживших архонтов. Вгляд жёлтых драконьих глаз, ранее таких жестоких и грозных, выражающий самые глубокие вину и скорбь по содеянному. Моракс долго избегал контакта, стыдливо отворачивал голову при встречах, но старался искать компромиссы в различных вопросах, помогал отстаивать интересы, а однажды пригласил на частную встречу, где глубоко извинился за всё. К тому же предложил сотрудничество в будущем, чем признал силу второго.       Венти чуть ухмыляется, щурится, глядя на свои влажные ноги, по очереди приподнимая их над водой, оперевшись на руки за спиной.       Он тогда рассмеялся прямо в то скорбное лицо, обхватил чужие щёки ладонями и посмотрел прямо в мерцающие золотом зрачки. За спиной расправились четыре белоснежных крыла. Но контракт о сотрудничестве подписан не был - не было нужды.       Уничтожение К'аэнриах заразило бездной и унесло жизни многих богов. Венти не помнит совершенно ничего, кроме ужасающей боли во всём теле и гула смешанных во едино криков ни в чём неповинных жителей. Стрелы анемо поражали, не отродий бездны, а груди простых людей. Бездна растекалась по всему телу, наполняя едким жжением и овладевая сознанием.       Барбатос потерял три крыла. Те впитали всю тёмную энергию и гнили прямо на спине, заставляли метаться в агонии и умолять о помощи. В тот день Барбатос лишился возможности летать. Ухмылка сползла с лица. Ту боль ему не забыть никогда. Она преследует его самых страшных кошмарах, напоминает о себе: стоит лишь прикоснуться к области лопаток, как спину прошибает табун колючих мурашек и иррациональный страх, будто всё может повториться вновь. Бояться боли ведь нормально?       — Стоит сходить за ещё одной бутылкой... — бубнит себе под нос, складывает ноги по-турецки и снова трёт уставшее лицо руками.

***

      Закатное солнце окрашивает потемневшее, глубоко голубое небо в красный; блики на воде слепят чувствительные глаза. Ветер чуть оглаживает густые кроны деревьев, рядом квакает лягушка, сверчки стрекочут, провожая ушедший день. Вокруг фонаря один за одним собираются светлячки. Их крохотные огоньки можно сравнить маленькими солнышками, что не дают остаться один на один с темнотой и в ночи, и на душе. Венти сидит на облюбованном пирсе, покачиваясь из стороны в сторону. За спиной - с десяток бутылок крепкого мондштатского вина, украденного из закромов Далии, пока тот был занят службой в соборе. Позже придётся возместить.       Постепенно начинающие поблескивать от алкоголя глаза рассеяно скользят по водяной глади, словно не находя за что зацепиться. Берет вновь сидит на голове криво, косички растрепались, а ступни прямо в чулках и лоферах опущены в похолодевшую к вечеру воду. Грудь жжёт горьким теплом, живот урчит...       Но в голове наконец-то тихо.       Пустой взгляд уставлен в слегка растёкшиеся от сидения ляшки. А было ли что-то до?       До чего?       Венти снова прикладывается к наполовину выпитой бутылке, делает большие глотки, вытирает пролившуюся мимо рта струйку неуклюжим движением другой руки.       Ему не нужны мысли сейчас. За спиной появляется третий пустой бутылёк.

***

      На тёмном небе, усыпанном миллионами звёзд красуется круглая голубоватая луна. Деревья, словно большие гиганты, машут ветвистыми лапами. Трава приятно шелестит под ногами. Блондинистая коса за спиной покачивается в такт размеренным шагам. Путешественник делает вдох ночной прохлады полной грудью. Сколько бы он ни ходил по этим местам, пейзажи словно в первый раз перехватывают дух. Мондштат, его отправная точка, чувствовался не просто городом. Что-то сродне дома, где чужие люди становятся поразительно близки сердцу. Дома, где тебе всегда будут рады, где примут с теплом, поделятся последними новостями, где найдётся интересная история, свидетелем которой обязательно захочется стать.       Недавно открытый Терновый порт обрадовал всё тем же гостеприимством - уж больно приятно, когда твои заслуги помнят и ценят твоё присутствие.       На лице растягивается тёплая улыбка.       Анемо элемент, ранее спокойно перетекавший по телу, внезапно встрепенулся, отдав лёгкой пульсацией в бирюзовую сферу на перчатке и сияющий ромб на груди. Точно так же, как когда они впервые встретились с Венти и Двалином.       Они так давно не виделись.       Эфир прижимает кулак к груди, надеясь успокоить взбудоражившееся сердце. Снова ощутить этот запах сессилий в чужих волосах, почувствовать яблочную сладость мягких губ, услышать мелодичный голос, звонкий смех, заглянуть в бездонные бирюзовые глаза, почувствовать чужое тепло и поделиться своим.       Как ведь однако удобно иметь чувство стихий - элементальный след божества выследить до смешного просто, поэтому Эфир чуть ускоряет шаг и идёт за лентой тёплого ветра, за знакомыми отпечатками туфель, подсвечиваемые той же тёплой бирюзой.       Он выходит к обрыву. Тёмно-синее небо, где нет ни облачка заполонило собой практически весь вид. Внизу - желтоватые поля, испещрённые тонкими ручейками. От Ли Юэ тянет жарковатой влагой и солью. Где-то вдали виднеется свет постоялого двора Ваншу, лишь мелкие его отблески. «Было бы неплохо ещё навестить Сяо» — подмечает Эфир. Он нехотя отворачивается, продолжая свои поиски.       Ноги несут его по лугу, пробуждая дремавших бабочек и разгоняя светлячков, что разлетаются из-под его ног. Эфир чуть пригибается, на ходу запускает руки в травинки, поддаваясь детскому желанию погладить те, словно поздороваться, извиниться за долгое отсутствие.       Чувство стихий приводит его к скромной тропинке в небольшой лесок из дубов с ясенями. Оттуда особенно сильно исходила анемо энергия, практически клубясь в воздухе.       Эфир выходит к небольшому озеру, не больше двадцати шагов длинной. То было окружено высокими и не очень деревьями, зарослями камыша и низкой травой, наверняка вытоптанной людьми, что приходили сюда искупаться или отдохнуть. На противоположном берегу озерца скромным тёмным выступом выделялось что-то вроде крохотного причала, что были в гаванях и портах. А на досках лежало что-то бело-бирюзовое. Или кто-то.       В пару прыжков оббегая воду, Эфир в первую очередь натыкается на склад стеклянных бутылок с маркировкой винокурни «Рассвет». Часть из них стоит на досках пирса, часть валяется в траве, пара некультурно плавает в камышовых зарослях. Дальше, в свете небольшого фонаря в стиле Ли Юэ, лежит и виновник - Венти. Его глаза закрыты, руки разбросаны в стороны, голова повёрнута набок, одна нога лежит согнутой, а вторая торчит над водной гладью. Плащ сбился под спиной, берет чудом оставался на голове, но повержено скатился, когда Эфир на пробу толкнул Венти в плечо. Тот нахмурил брови и недовольно засопел, вызывая одновременно улыбку и тревогу.       «Опять напился» — невесело проскальзывает в мыслях. Разумеется это далеко не первый, и даже не третий раз, да и переживать не о чем, ведь Венти всегда просыпался следующим днём, а после со смехом рассказывал, как он пьяный ходил ловить воображаемых бабочек, только Эфир не может не волноваться. Да, Венти - бог, ему несколько тысяч лет, он в состоянии о себе позаботиться, но какая к чёрту разница сейчас? Утром у него наверняка будут болеть спина и шея от сна на твёрдом.       Тяжело вздыхая, Эфир собирает раскиданные бутылки в инвентарь, чтобы потом вернуть Дилюку, а после аккуратно берёт Венти на руки. Тот, как и подобает божеству ветров, ощущается очень лёгким, воздушным и до одури тёплым. Возможно виной тому выпитый алкоголь, но сейчас это не важно.       Венти тихо сопит ему в плечо, когда они телепортируются в чайник безмятежности. Эфир уже давно там не бывал из-за занятости в Нод-крае, поэтому все тяжести слежки за пространством полностью упали на плечи Пухляш, перед которой теперь было слегка стыдно. Та как обычно спала в своём чайничке рядом со входом в дом, а из фарфорового носика вылетали пузырьки. Большие двери со скрипом приоткрылись, пропуская гостей внутрь.       Каждая комната в доме была оборудована по-разному под вкусовые предпочтения самых разных гостей, что заходили сюда, но была одна особая комнатка, доступ к которой имел лишь Эфир. Его персональная спальня. По просьбе, Пухляш скрыла её от глаз других посетителей. Убранством она не отличалась: те же стены, тот же пол, тот же потолок, только без люстры - вместо неё по комнате были расставлены тусклые фонари с мягким жёлтым светом. Книжные полки по две стороны от камина и несколько книжных стопок на полу. Большое окно, занавешенное плотными шторами. Скромный шкаф со сменной одеждой, приятный на ощупь сумерский ковёр, кресло в той же цветовой палитре и застеленная пледом, отвратительно мягкая полуторная кровать, отдирать себя от которой по утрам было тем ещё испытанием.       Венти, разутого, без плаща, расположили практически по середине пухового удовольствия, тут же что-то прочавкав, а затем гулко простонав, он начал ворочаться. Эфир же достал из шкафа запасное одеяло и укутал гостя с ног по самую шею. Не в силах себе сопротивляться, несколько раз погладил спящего по тёмным волосам и оставил невесомый поцелуй в лоб, от которого Венти уморительно сморщил нос и чихнул.       Лоферы стояли на полу у кровати, плащ покоился на кресле, на прикроватной тумбочке появился графин полный воды, стакан и лекарства, остабляющие головную боль. Пусть Венти и никогда не жаловался на похмелье, лишними они никогда не будут.       Два хлопка в ладоши и свет погас. Эфир разулся сам, снял лишнюю одежду, оставаясь в топе со штанами-шароварами и лёг на кровати рядом, обнимая Венти со спины одной рукой.       Утром они поздороваются, поговорят, Эфир обязательно разберётся, что случилось, и вернётся за брошенным на пирсе беретом. А сейчас - ему достаточно объятий и запаха сессилий, перемешанного с алкоголем.