Стекло и бензин

      Дождь за окнами пентхауса в Монако, казалось, вторил хаосу, царившему внутри. Шторм стучал по стеклянным окнам от пола до потолка, отражаясь в неоновых огнях марины внизу, но все звуки внешнего мира полностью заглушала тяжелая, гнетущая атмосфера в комнате.       Джордж был прижат к холодному стеклу. Его лоб упирался в поверхность, а ладони были широко раскрыты и слегка скользили, оставляя на стекле размазанную потную пленку, пока он пытался найти хоть какую-то опору. Он оказался в ловушке: перед ним было ледяное окно, а сзади — раскаленное тело Ферстаппена. Макс был силой природы, жестокой, беспощадной и совершенно безжалостной.       Большие мозолистые руки Макса сжимали бедра Джорджа, костяшки пальцев побелели от того, как безжалостно они впивались в нежную плоть, сжимая ее с такой силой, что к утру на талии Джорджа наверняка останутся огромные темные синяки. Каждый толчок был невероятно глубоким и рассчитан на то, чтобы заставить Джорджа податься вперед и задохнуться от прерывистых, пронзительных рыданий.       Макс наклонился, его широкая грудь прижалась к гладкой спине Джорджа, а дыхание обожгло чувствительную кожу на шее.       — Посмотри на этот охрененный вид, Джордж, — прорычал Макс хриплым голосом, низким, властным тоном, который вибрировал прямо у уха Джорджа. Он медленно, нарочито вышел из него, а затем снова вошел, с силой прижимаясь бедрами. — Посмотри на паддок, на огни и вспомни, кто именно тебя трахает вот так. Вспомни, кому ты принадлежишь, когда мы там.       — М-Макс... пожалуйста... ах... сильнее... — умолял Джордж, его голос сорвался на хриплый стон.       Изысканная, утонченная версия Джорджа Расселла — руководителя, командного игрока, мужчины, который всегда знал, что сказать, — была полностью уничтожена. Он не мог думать, не мог воспринимать ничего, кроме пьянящей, неистовой мощи голландца. Он был всего лишь открытым, трепещущим воплощением желаний Макса.       Воодушевленный покорностью Джорджа, Макс мрачно усмехнулся, и от этого звука по спине Джорджа пробежала дрожь. Он поднял правую руку и отвесил резкий, звонкий шлепок по левой ягодице Джорджа. Удар был такой силы, что бледная кожа тут же вспыхнула и покраснела, резко контрастируя с холодным стеклом. Не дав Джорджу опомниться, Макс снова вцепился пальцами в его бедро, грубо изменив угол наклона, чтобы войти еще глубже, и попал в точку, от которой у Джорджа подогнулись колени.       Джордж выгнулся дугой, из его горла вырвался громкий прерывистый крик, а его теплое дыхание мгновенно запотело на оконном стекле прямо перед его лицом. Это был грязный, первобытный, грубый секс. Макс использовал его с той же агрессивной, дотошной властностью, с какой он правил на трассе, диктуя каждое движение, требуя полной капитуляции и постепенно сломленного подчинения.       Макс протянул руку, крепко вцепился пальцами во влажные каштановые волосы Джорджа и с такой силой запрокинул его голову, что тот охнул и подставил Максу длинную уязвимую шею. Макс наклонился и впился зубами в изгиб между шеей и плечом, посасывая и покусывая так сильно, что пошла кровь, отмечая свою территорию, и продолжая яростно вколачиваться в Джорджа.       Джордж был совершенно сломлен. Он был разгорячен, унижен и полностью поглощен тяжестью Макса внутри себя. Слышать, как Макс так с ним разговаривает, называя его своей маленькой шлюшкой в перерывах между тяжелыми, влажными толчками, было самым унизительным и возбуждающим опытом в его жизни. Темп Макса стал неистовым, его хватка на талии Джорджа превратилась в отчаянное, до боли сжимающее объятие, а ритм стал хаотичным, доводя их обоих до грани невыносимой кульминации.       Джордж резко распахнул глаза, из его груди вырвался сдавленный хрип.       Замерзшее окно исчезло. Тяжесть, давившая на него сзади, исчезла. В его волосах не было чужих пальцев, на шее не было следов от зубов, и в комнате не было Макса Ферстаппена.       Он лежал, свернувшись калачиком, на огромной, совершенно пустой двуспальной отельной кровати. Тишина в комнате казалась оглушительной по сравнению с грохотом воображаемой бури в его голове. Он подтянул длинные ноги к груди и тяжело дышал, его бледная кожа блестела от настоящего холодного пота.       Его правая рука крепко сжимала возбужденный пульсирующий член, костяшки пальцев побелели от напряжения, пока он яростно и отчаянно надрачивал себе. В то же время два пальца его левой руки были глубоко погружены в его собственное лоно, он двигался ими быстро и грубо, изо всех сил стараясь имитировать грубое трение, которое только что придумал.       Все это было лишь плодом его богатого воображения. Джордж сам себя обманывал.       Его одновременно накрыла волна разочарования и сильного возбуждения. Он зажмурился и тихо застонал, отчаянно пытаясь ухватиться за ускользающую нить этой грязной фантазии. Он заставил себя быстрее двигать пальцами внутри себя, растягивая тугой проход, а правой рукой с бешеной скоростью надрачивал свой истекающий смазкой член. Он заставил себя снова представить эту картину: высокомерную, злобную ухмылку Макса, его грязные словечки, мучительное ощущение того, что он полностью подчинил его себе.       Бред стал настолько навязчивым, а мысленный образ последних яростных толчков Макса — настолько ярким, что тело Джорджа просто отключилось.       Он сделал последний глубокий двойной толчок, надавив большим пальцем на простату, а правой рукой крепко сжал свой член. Громкий, прерывистый, мучительно громкий стон эхом разнесся по пустому номеру, когда он бурно кончил. Густые горячие струи спермы брызнули на его дрожащие пальцы, покрыли живот и испортили дорогие роскошные простыни.       Джордж тяжело рухнул на матрас, его мышцы слабо подергивались. Он медленно, мучительно вытащил пальцы из заднего прохода, и с его губ сорвался тихий стон, когда тело начало остывать. Он уставился в темный потолок, его грудь вздымалась, пока он пытался отдышаться. Тело было совершенно обессиленным и дрожало, а разум все еще был затуманен голландцем, который понятия не имел, что только что произошло в этой комнате.