Глава 4. Ёж-убийца и мятная жвачка
30 июня 2026 г., 16:58
Примечания:
Приятного чтения мои драгоценные ❤️
Глава можно сказать проходная, но думаю, вы увидите много чего интересного ✨
04.07.2025.
Утро четвёртого дня началось не с будильника, а со звуков просыпающегося корпуса. За стеной кто-то громко топтался, роняя стул. Где-то в коридоре звякнула дверца душа. А потом — — ФУРЦЕВ, ТЫ СУКА, МОЙ НОСОК УКРАЛ?! Голос Лёши Щербакова, хриплый после сна, но уже полный праведного гнева, прогремел через всю стену комнаты №42. Илья моргнул, открывая глаза. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Не только Щербакова. Но и ровное, спокойное дыхание Саши с соседней кровати. — ЩЕРБАКОВ, ЭТО ТЫ СВОЙ НОСОК ВЧЕРА МОЕЙ ПОДУШКОЙ ВЫТЕР! — донёсся в ответ голос Фурцева, такой же сонный, но уже боевой. — НЕ ВРИ, ТЫ МНЕ ЕГО НАМЕРЕННО В КРОВАТЬ ПОДКИНУЛ! — ДА ТЫ САМ ЕГО ПРОПИЛ, АЛКАШ! Илья почувствовал, как уголок его губ дрогнул. Он повернул голову. Саша уже не спал. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Его губы были слегка приподняты в едва заметной усмешке. — Ты понимаешь, о чём речь? — тихо спросил Илья. — Нет, — хрипло ответил Саша. — И мне почему-то кажется, что они сами до конца ещё не поняли. За стеной послышался глухой удар, потом смех, потом чьё-то возмущённое: «ПАЦАНЫ, ПОЛ СЕДЬМОГО УТРА, ВЫ ОХУЕЛИ?!» — ЭТО ЩЕРБАКОВ ФУРЦЕВА БУДИЛ! — заорал кто-то из четвёртой комнаты. — ЭТО ФУРЦЕВ У ЩЕРБАКОВА НОСОК УКРАЛ! — парировал кто-то другой. Илья закрыл глаза и улыбнулся. По-настоящему. Этот хаос, этот шум, эти идиотские крики... Они делали мир нормальным. Живым. Безопасным. Он открыл глаза и посмотрел на Сашу. Тот уже смотрел на него. В тёмных глазах Ермолаева не было вчерашней паники или глухой настороженности. Только спокойное, утреннее признание факта: ты здесь, и я здесь. И всё в порядке. — Вот теперь доброе утро, — хрипло пробормотал Саша, потягиваясь. Его футболка задралась, обнажив полоску бледной кожи, и Илья быстро отвёл глаза, чувствуя, как уши предательски краснеют. — Утро, — тихо ответил Илья. И впервые за эти дни его голос не дрогнул. За стеной снова грянуло: — ФУРЦЕВ, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ МОЮ ЗУБНУЮ ЩЁТКУ ВОЗЬМЁШЬ, Я ТЕБЯ... Они переглянулись. Саша фыркнул — короткий, тихий звук, который Илья услышал впервые. Это было... приятно. Они собирались без спешки. Илья искал свою толстовку, заглядывая под кровать, в шкаф, даже под подушку, но без толку — кофты нигде не было. Саша молча протянул ему скомканную ткань. Илья моргнул. — Где ты...? — У себя под одеялом, — ровно сказал Саша, отворачиваясь и застёгивая свой лонгслив. — Ты её вчера туда сунул, когда ложился. Илья покраснел. Он не помнил. Но то, что Саша заметил. То, что он не стал смеяться, а просто... вернул. — Спасибо, — тихо сказал Илья, натягивая толстовку. Саша пожал плечами, надевая рюкзак. — Пошли. А то Щербаков Фурцева точно убьёт, и нам достанется за опоздание. За стеной в этот момент раздался грохот, потом вопль Фурцева: «ЛЁША, ЭТО БЫЛО МОЁ ПОЛОТЕНЦЕ?!», и они рассмеялись. Оба. Одновременно. Илья замер на секунду, слушая этот звук — их общий смех. Он был лёгким. Настоящим. Саша уже шёл к двери, но остановился, оглянувшись. — Ты идёшь? Илья кивнул, поправляя капюшон. И пошёл за ним. Не позади. Не в стороне. А рядом.***
Столовая в восемь утра гудела, как растревоженный улей. Пахло овсянкой, сладким компотом и свежим хлебом. Воздух был густым от пара, голосов и звона ложек. Илья шёл к своему привычному месту у стены, чувствуя, как Саша идёт в полшага за его спиной. За соседним столом уже шумел их отряд: Фурцев что-то громко доказывал Щербакову, размахивая ложкой, а Макаров и Эмир мирно поедали кашу, изредка вставляя свои комментарии. Они сели. Саша молча встал и через минуту вернулся, поставив перед Ильёй дымящуюся кружку с зелёным чаем. Илья обхватил её ладонями, чувствуя, как тепло расходится по пальцам. И тут это произошло. Где-то в центре зала, за столом младших отрядов, раздался звонкий, резкий звук. Дзынь! За ним последовал глухой удар о кафель. Звук разбившейся тарелки. Илья вздрогнул так сильно, что горячий чай плеснулся на пальцы. Его сердце мгновенно пропустило удар, а в груди начал подниматься знакомый, липкий страх. Горло перехватило. Он инстинктивно вжался в спинку стула, плечи напряглись, готовясь к крику, к осуждающим взглядам, к этому удушающему чувству стыда. Но крика не последовало. Илья поднял глаза. В центре зала стоял мальчишка лет двенадцати из третьего отряда. Он был красный как рак, с огромными испуганными глазами, и смотрел на осколки фарфора на полу. Вокруг него на секунду повисла тишина. Илья затаил дыхание. Сейчас, — подумал он, чувствуя, как холодеют руки. Сейчас начнётся. Но вожатая малышей — девушка с длинной косой до пояса — подошла к столу. Она не стала ругаться. Не стала закатывать глаза. Вместо этого она громко хлопнула в ладоши. — О! — воскликнула она, перекрикивая гул столовой. — А у нас примета хорошая! Кто тарелку разбил — к счастью! Ну-ка, все поаплодируем нашему счастливчику, чтобы удача прилипла! Она начала хлопать. И в ту же секунду за соседним столом взорвался Фурцев. — УРА! СЧАСТЛИВЧИК! — заорал Данила, хлопая в ладоши так, что эхо пошло по стенам. — БРАТ, ТЕБЕ СЕГОДНЯ ЛОТЕРЕЙНЫЙ БИЛЕТ ПОКУПАТЬ! ИЛИ ХОТЯ БЫ ШАУРМУ! — Ага, за удачу, пацан! — хмыкнул Щербаков, поднимая свою кружку с чаем и подмигивая мальчишке. Макаров подхватил аплодисменты, широко улыбаясь, а Эмир, поправляя очки, серьёзно кивнул: — Статистически, вероятность выигрыша после такого инцидента возрастает на четырнадцать процентов. Так что поздравляю! Даже Деревяшкин, который до этого дремал над тарелкой с кашей, лениво поднял голову, посмотрел на осколки и буркнул: — Главное, не порежься. А то удача удачей, а пластырь в медпункте последний. Парадеевич, сидевший во главе стола, лишь тепло улыбнулся и одобрительно кивнул вожатой малышей. Илья сидел, не шевелясь. Он смотрел на хлопающих ребят, на улыбающегося мальчишку, и на своих. На Фурцева, который уже пытался перекричать весь зал. На Щербакова, ухмыляющегося во весь рот. Они не смеялись над ним. Они радовались за него. Мир просто... продолжил жить. Никто не умер. Никто не отвернулся. Тарелка разбилась, и это была просто тарелка. Медленно, очень медленно, напряжение, которое жило в его плечах последние два дня, начало отступать. Он сделал глубокий вдох. Воздух вошёл в лёгкие свободно, без спазма. Илья повернул голову. Саша сидел напротив. Он не смотрел на хлопающих. Он смотрел на Илью. В голубых глазах Ермолаева читалось всё: он видел, как Илья вздрогнул. Он понял, о чём тот подумал. Саша медленно, едва заметно кивнул. И уголок его губ дрогнул в крошечной, почти невидимой улыбке. Видишь? — говорил этот взгляд. Я же говорил. Ничего страшного. Илья выдохнул. Он посмотрел на свою кружку, на зелёный чай, и впервые за всё время в лагере его губы тронула настоящая, лёгкая улыбка. — Спасибо, — тихо сказал он, не уточняя, за что именно. Саша пожал плечами, откусывая кусок булки, но взгляд на секунду задержался на нём. — Чай стынет, — ровно ответил он.***
Площадка перед вторым корпусом уже начала превращаться в сковородку. Солнце, только что перевалившее за верхушки сосен, безжалостно пекло макушки, а воздух дрожал от стрекота цикад и запаха нагретой хвои. Но сегодня вместо привычного свиста Нурлана и его фирменного «Так, желторотики!» площадку оккупировал Дима Журавлёв. Сам Нурлан стоял чуть поодаль, у дерева, и с видом античного философа пил кофе из огромной кружки, явно наслаждаясь тем, что сегодня не ему нужно орать на этих сорванцов. А Дима, напротив, излучал такую энергию, что, казалось, от него можно было заряжать телефоны. — Так, молодёжь! — Дима хлопнул в ладоши, и звук был таким звонким, что даже Щербаков вздрогнул. — Сегодня у нас не зарядка, а танцевальная разминка перед великими свершениями! Погнали! Он включил на колонке какой-то бодрый, ритмичный бит и начал показывать движения. Это было похоже на смесь зумбы и утренней гимнастики, и выглядело со стороны абсолютно уморительно. Фурцев, естественно, сразу решил, что он главный танцор. Он начал выделывать такие па, что чуть не выбил глаз стоящему рядом Макарову. — Смотри, как надо! — кричал он, пытаясь сделать волну телом, но больше это напоминало судороги. — Данила, у тебя не волна, у тебя радикулит! — хохотал Щербаков, который сам делал упражнения с выражением человека, которому только что вырвали зуб без наркоза. Он поднимал руки так медленно и неохотно, будто они весили по тонне. Деревяшкин вообще нашёл гениальный способ экономить энергию: он просто слегка покачивался из стороны в сторону, изображая бурю в стакане воды, и при этом умудрялся дремать с открытыми глазами. Кокошка молча ходил вдоль шеренги и снимал всё это на камеру, сохраняя абсолютно каменное лицо, хотя по подрагивающим плечам было видно, что он умирает от смеха. Илья стоял в конце шеренги. Он старательно повторял движения за Димой, но чувствовал, как ему становится не по себе. Солнце пекло всё сильнее. Он был в своей чёрной толстовке с капюшоном, и спина уже стала мокрой. В висках начал пульсировать лёгкий, но назойливый шум. Мир слегка поплыл. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на кроссовках, и чуть не потерял равновесие. Внезапно рядом с ним выросла тень. Саша Ермолаев, не переставая делать наклоны, незаметно сделал шаг вперёд и встал так, что его корпус закрыл Илью от прямых солнечных лучей. Прохлада от его светло-серого лонгслива и лёгкий запах терпкого парфюма мгновенно выдернули Илью из дурноты. Саша не смотрел на него. Он смотрел прямо перед собой, продолжая отбивать ритм, но его голос прозвучал тихо, так, что услышал только Илья: — Сними. Тебе жарко. Никто не смотрит. Илья замер. Он боялся снять толстовку. Боялся, что все увидят его худые руки, его нелепую футболку, его уязвимость. Но Саша стоял стеной, создавая для него невидимый, безопасный купол. Илья медленно, дрожащими пальцами расстегнул молнию. Снял толстовку. Обернул её вокруг талии. Саша скосил на него глаза. Взгляд скользнул по рукам Ильи, по его лицу, и в светлых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти гордое. Саша едва заметно кивнул и вернулся к своим наклонам. Илья выдохнул. Воздух снова стал лёгким. — Отлично! — крикнул Дима, выключая музыку. Ребята дружно выдохнули и начали разминать затёкшие шеи. — Разогрелись! А теперь слушайте внимательно. Дима собрал их в круг. Его лицо стало чуть более серьёзным, но в глазах плясали озорные искорки. — Сегодня вечером у нас будет кое-что особенное. Квест по территории. Но это не просто беготня с фонариками. Он сделал паузу, оглядывая притихших ребят. Даже Нурлан у дерева навострил уши. — В лесу сегодня будут водиться духи, — таинственно произнёс Журавлёв. — И да, я видел, как методисты тащили в актовый зал дым-машину. Так что, парни, готовьте лёгкие и не пугайтесь, если тропинка начнёт ходить ходуном. А тем, кто испугается... — он подмигнул Фурцеву, — тем мы выдадим успокоительное в виде шоколадки. — ОГО! — выдохнул Фурцев. — ДЫМ-МАШИНА?! ЭТО ЖЕ КАК В КИНО! ЩЕРБАКОВ, ТЫ СЛЫШАЛ?! МЫ БУДЕМ СНИМАТЬСЯ В ФИЛЬМЕ УЖАСОВ! — Я не буду бегать по лесу, — лениво отозвался Щербаков. — Я буду сидеть в беседке и ждать, пока духи сами принесут мне шоколадку. Дима рассмеялся и махнул рукой: — Свободны! До вечера! Отряд с шумом и смехом рассыпался по площадке. Фурцев и Щербаков тут же начали спорить о том, кто из них будет главным охотником за привидениями. Эмир и Макаров обсуждали физические свойства сценического дыма. Илья шёл к корпусу, чувствуя, как лёгкий ветерок охлаждает вспотевшую спину. Рядом шёл Саша. Он не говорил ни слова, но шёл чуть медленнее обычного, подстраиваясь под шаг Ильи. Илья посмотрел на него сбоку. Саша поймал его взгляд и чуть приподнял бровь. — Что? — тихо спросил он. — Ничего, — Илья улыбнулся, и эта улыбка была такой лёгкой, что он сам себя не узнал. — Просто... спасибо. Саша хмыкнул, пряча улыбку в воротнике лонгслива. — Не за что, Илья. Просто не падай в обморок. Мне тебя на руках тащить, конечно, не трудно, но думаю, ты сам этого не переживёшь. Илья тихо рассмеялся, и этот звук смешался с утренним шумом лагеря, становясь частью этого большого, шумного, но такого родного мира.***
Свободное время до репетиции тянулось лениво и сладко. Саша Парадеевич, заглянувший в комнату ровно через час после зарядки, лениво махнул рукой: — Так, ребят. Хватит гнить в своих норах. Спускайтесь в холл, посидите, пообщайтесь. Через двадцать минут идём в актовый зал, Олеся ждёт. Холл первого этажа был просторным, с высокими окнами, выходившими на солнечную поляну. Воздух здесь пах старым деревом, пылью и нагретым солнцем полом. За окнами кипела своя жизнь: доносился звонкий смех младших, глухой стук резинового мяча о землю и чьи-то радостные вопли. В коридоре за их спинами то и дело пробегали чьи-то ноги, хлопала дверь, где-то вдалеке перекликались вожатые. Ребята рассредоточились по холлу, как котята, найдя себе удобные места. Фурцев и Макаров уселись на пол, раскладывая перед собой колоду карт и начиная шумный спор о правилах «Уно». В углу, прислонившись к колонне, стоял Кокошка. Он молча держал телефон перед собой, и красная точка записи ритмично мигала, фиксируя этот утренний хаос для истории. На диване у окна расположились Щербаков и Деревяшкин. Щербаков, заметив, что Кокошка навёл на них объектив, тут же скорчил максимально нелепую рожу, высунул язык и сделал «козу» в камеру. — Камера любит меня, Андрюх! — гаркнул он, а потом резко подскочил к Макарову и щёлкнул его по носу. — А ты, Богатырь, не зевай, а то я тебе сейчас все карты из колоды в штаны засуну! — Лёш, отстань, — отмахнулся Макаров, но улыбался, собирая карты. — Лёша, — лениво протянул Деревяшкин, не отрывая взгляда от телефона. — Ты сегодня слишком активный. Тебя что, муха в задницу укусила? Или ты опять спиздил что-то у Сабурова? Саша Парадеевич, проходивший мимо с кружкой кофе, даже не остановился, просто бросил через плечо: — Лёша, язык. Хватит тебе материться, мы в культурном учреждении. — Да я культурно выражаюсь, Сань, — хмыкнул Лёша, но всё же демонстративно зевнул. — Просто Фурцев меня своей нечестностью триггерит. — Эмир, ты слышал?! Я его триггерю! — возмутился Фурцев, но в его голосе не было злости. Только веселье. — Статистически, — не отрываясь от журнала, отозвался Эмир с подоконника, — вероятность того, что Данила плутует, составляет девяносто восемь процентов. Оставшиеся два процента — это его врождённая неуклюжесть. Макаров захлебнулся смехом, роняя карты на пол. Илья с Сашей Ермолаевым сели на второй диван, чуть поодаль. Илья поджал ноги, обхватив колени руками. Ему было хорошо. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву за окном, рисовали на полу светлые узоры, и в этом тёплом, залитом светом холле было невозможно чувствовать себя плохо. Саша сидел рядом, слегка откинув голову на спинку дивана. Он полностью сливался с тенью от колонны, его руки были спокойно сложены на коленях, а пальцы слегка постукивали друг о друга в беззвучном, задумчивом ритме. Он просто смотрел куда-то в сторону, наблюдая за отрядом из своего укрытия. — Знаешь, — тихо сказал Яцкевич, глядя на то, как Щербаков пытается незаметно стянуть у Фурцева карту, пока Кокошка безжалостно это снимает. — Я думал, будет хуже. Саша повернул голову, скользнув по нему взглядом. — Что именно? — Лагерь, — Илья пожал плечами. — Шум. Люди. Я думал... я думал, что буду всё время прятаться. А тут... — он обвёл взглядом холл, где Щербаков уже хихикал вместе с Деревяшкиным, а Эмир серьёзно объяснял Фурцеву теорию вероятности. — Тут нормально. Саша перестал постукивать пальцами. Он посмотрел на Илью, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Нормально, — согласился он тихо. — Тут свои. — Эй, тихони! — вдруг донёсся голос Фурцева. Он оторвался от карт и посмотрел на них, широко улыбаясь. — Илья, иди к нам, я тебе сейчас покажу, как Макарова развести! Кокошка, снимай, как Яцкевич сейчас порвёт этот стол! Щербаков, придержи его, если он начнёт жульничать! — Илюх, не слушай его, — лениво отозвался Эмир. — У него стратегия уровня «надежда на авось и кривая улыбка». Илья посмотрел на Сашу. Тот едва заметно кивнул, словно давая разрешение: Иди, всё в порядке. Илья встал и подошёл к ним, садясь на пол рядом с Фурцевым. Тот тут же сунул ему в руки стопку карт. — Держи, Яцкевич. Будешь моим напарником. Если проиграем — Деревяшкина в столовой кормим. — Я культурный человек, я ем только ложкой, — буркнул Лёха с дивана. Саша наблюдал за ними с дивана. Он видел, как Илья, сначала неуверенно, а потом всё смелее, начал спорить с Данилой, пытаясь понять правила. Видел, как тот улыбался, когда Макаров громко стонал, проигрывая раунд. Кокошка плавно перевёл объектив камеры на Илью, и в отражении экрана было видно, как тот смеётся. Внутри у Саши что-то мягко ёкнуло. Он улыбается, — подумал Саша. Он здесь. Он свой.***
Актовый зал гудел, как растревоженный улей. Сегодня здесь было неуютно тесно: к их отряду присоединились ребята из второго и третьего звеньев, и воздух пах пылью, старым бархатом кулис, потом и дешёвым лаком для волос. До Ивана Купалы оставалось три дня, и нервы у Олеси были на пределе. В центре сцены она размахивала папкой со сценарием, пытаясь перекричать шум. Рядом с ней, слегка отстранясь, собирал свою «труппу» Дима Журавлёв. — Так, мои соловьи! — Дима увёл в сторону группу девочек и нескольких парней с поставленными голосами. — С вами у нас отдельный разговор. Хороводы, песни, венки — это ваша епархия. Пойдёмте, будем ставить вокал, а то у вас вместо «Ой, цветёт калина» получается «Ой, болит голова». Олеся хлопнула в ладоши, привлекая внимание оставшихся: — Так, мои хорошие! Слушаем сюда! Мальчики, вы со мной. У нас будут соревнования, игры с бревном и, главное, центральная сценка! Нам нужно показать древний обряд. Поиск цветка папоротника. Это сцена на доверие, на силу и на магию ночи. Мне нужны двое на главные роли. Её взгляд скользнул по залу и остановился на Илье и Саше. — Ермолаев, Яцкевич! Выходите. Саша, ты будешь Хранителем Огня. Илья, ты — Искатель. Сцена такая: Илья возвращается из леса, он напуган, он видел духов. Саша должен его принять, защитить и дать ему силы. Попробуем! Илья почувствовал, как к горлу подступает привычный ком. Зал был полным, все смотрели. Он сделал шаг вперёд, но споткнулся о край старого деревянного ящика с реквизитом и чуть не упал, неловко взмахнув руками. — Ой, блин, давай быстрее! — раздался нетерпеливый, раздражённый голос. Это был высокий парень из третьего отряда, который стоял рядом и играл роль «лесного духа». Он злобно фыркнул и толкнул Илью в плечо, проходя мимо: — Ты чего застыл? Текст учить надо, а не по ящикам спотыкаться. Мы из-за тебя весь график сбиваем, урод. Илья мгновенно сжался, втягивая голову в плечи. Знакомый холодный ужас пополз по позвоночнику. Он открыл рот, чтобы извиниться, но не успел. Рядом с ним Саша дёрнулся. Его тело среагировало быстрее мысли: челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки, а рука непроизвольно сжалась в кулак. Внутри клокотал гнев: Ермолаев уже был готов вцепиться в горло этому Вадику и разорвать его на части прямо здесь, посреди зала, хотел перекрыть Илью собой. Саша сделал резкий шаг вперёд, и в его тёмных глазах вспыхнула такая глухая, животная ярость, что воздух вокруг будто наэлектризовался. Но он тут же замер. Он увидел, как вперёд уже выдвигается Фурцев, заслоняя Илью своими широкими плечами. Услышал ледяной, ядовитый голос Щербакова. Уловил хриплую, смертельно опасную интонацию Деревяшкина и почувствовал за спиной тяжёлый, властный взгляд Парадеевича. Свои защищают своих..? — пронеслось в голове. Саша медленно разжал кулак. Он не стал лезть в драку — ребята уже справлялись. Вместо этого он просто сделал полшага назад, сокращая расстояние между собой и Ильёй до минимума. Его плечо почти коснулось плеча Яцкевича, создавая для него невидимый, но абсолютно монолитный тыл. — Эй, полегче! Голос Фурцева прозвучал как выстрел. Данила шагнул вперёд, вставая между Ильёй и парнем из третьего отряда. — Он не застыл, он в образ входит, — бросил Фурцев, и в его обычно весёлых глазах сейчас не было ни капли смеха. — А ты поаккуратнее руками, а то я тебе сейчас сам покажу, как по ящикам спотыкаться. — Данила, отойди, — лениво, но с ядовитой ноткой протянул Щербаков, подходя с другой стороны. Он скрестил руки на груди и смерил парня взглядом. — Вадик, свали, ты ему весь вайб портишь своим отсутствием интеллекта. У нас тут метод Станиславского, а не базар. — Ага, — добавил Деревяшкин. Лёша стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к Саше Парадеевичу. Оба парня смотрели на эту сцену абсолютно одинаково — холодно, тяжело и не терпящим возражений взглядом. Деревяшкин даже не повысил голос, но его сонная хрипотца прозвучала так, что по спине Вадика наверняка пробежал мороз: — И вообще, Вадик, ты свои реплики хоть выучил? А то вчера вместо «уходи» сказал «уходи-ка». Не позорься, а то я за тебя стыжусь. Но последнюю точку поставил Саша Парадеевич. Он не кричал. Он просто сделал шаг вперёд, выходя из тени колонны, и посмотрел на парня из третьего отряда. В его глазах не было злости, только та самая спокойная, ледяная власть старшего, который знает, что может сделать с тобой одним звонком директору. — Вадик, — тихо произнёс Парадеевич. — Извинись перед Яцкевичем. Или я лично прослежу, чтобы ты в массовке даже не стоял, а мыл сцену после праздника. Вадик покраснел, попятился, пробормотал что-то невнятное и быстро ретировался в толпу, пряча глаза. Илья стоял, широко раскрыв глаза. Он чувствовал спиной тепло Саши Ермолаева. Фурцев, Щербаков, Деревяшкин... И Саша Парадеев, который только что одним взглядом заставил обидчика исчезнуть. Они даже не сговаривались. Они просто встали стеной. За него. Саша Ермолаев, чьё плечо всё ещё касалось его плеча, медленно повернул голову к Илье. В его потемневших глазах ярость уже улеглась, сменившись тёплыми, гордыми огоньками. Он едва заметно кивнул. Видишь? Ты не один. — Так! — Олеся, которая наблюдала за этой сценой с лёгкой, довольной усмешкой, хлопнула в ладоши. — Отряд, спасибо за поддержку, но давайте не будем драться до начала праздника. Вадик, учите текст. А мы продолжаем. Саша, Илья, на места! Они встали в центр. Илья всё ещё дрожал, но Саша незаметно, так, чтобы никто не увидел, слегка коснулся его мизинца. Тёплый, твёрдый контакт. — Начали! — скомандовала Олеся. Илья сделал вдох. И произнёс свою реплику. Голос сначала дрогнул, но потом окреп, наполняясь той самой болью и облегчением, которые он чувствовал сейчас: — «Я видел их в лесу. Они звали меня. Но я вернулся... потому что знал, что огонь здесь». Саша шагнул к нему. Он не просто сказал свой текст. Он посмотрел на Илью так, будто вокруг действительно был только холодный лес, темнота и они двое. Он протянул руку, не касаясь, но его ладонь зависла в сантиметре от щеки Ильи. — «Огонь горит, пока ты здесь, — тихо, но так, что слышал весь зал, произнёс Саша. Его голос был хриплым, низким, обволакивающим. — Я не дам им тебя забрать. Никогда». В зале повисла тишина. Даже ребята из других отрядов перестали перешёптываться. Воздух между Ильёй и Сашей натянулся, как струна, вибрируя от чего-то, что было больше, чем просто игра. Олеся стояла, чуть приоткрыв рот. Она медленно опустила папку со сценарием. — Вот, — тихо сказала она, и её голос прозвучал почти благоговейно. — Вот это и есть Иван Купала. Запомните это чувство. Вы — идеальная пара. Так чувствовать друг друга не каждому дано, — закончила Иванченко. И никто не посмел даже пискнуть после сказанного, все стояли и с интересом наблюдали за парнями, что смотрели друг на друга, стоя на сцене. Илья выдохнул, чувствуя, как уши горят, но внутри разливалось странное, тёплое чувство. Он посмотрел на Сашу. Тот уже отводил взгляд, убирая руку, но Илья успел заметить, как уголок его губ дрогнул в едва заметной, кривой улыбке. — Так, ладно, не расслабляться! — Олеся вернулась в свой обычный громкий режим, хлопая в ладоши. — Все по местам! Фурцев, перестань изображать из себя пень, ты у нас по сценарию дерево! Щербаков, не донимай Андрея! Работаем! Зал снова взорвался шумом. Но теперь этот шум был другим. Илья стоял в центре своего отряда, чувствуя их плечи рядом, и понимал: он больше не боится этого зала. Потому что за его спиной теперь стояла стена. И эта стена была его.***
Когда они вышли из душного актового зала на улицу, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки сосен в тёплые, янтарные тона. Воздух был свежим, пахнущим пылью, нагретой листвой и далёким дымком от кострища. Адреналин после сцены с Вадиком медленно отступал, оставляя после себя странное, щекочущее чувство внутри. Илья шёл, слегка опустив голову, всё ещё прокручивая в голове момент, когда за него вступились. Рядом с ним поравнялся Деревяшкин. Лёша шёл, заложив руки в карманы спортивных штанов, и его взгляд был чуть более бодрым, чем обычно. — Слышь, Илюх, — лениво, но без привычной сонной хрипотцы произнёс он. — Забей на этого Вадика. Не парься особо. Илья поднял на него глаза. — Он просто пустой, — Деревяшкин пожал плечами, глядя куда-то вперёд. — Как барабан. Громко бьёт, а внутри — воздух. Такие всегда срываются на тех, кто ярче их. Так что ты просто иди дальше, а он пусть остаётся в своей массовке. Илья слабо улыбнулся. Он не ожидал от Кореша такой философии. — Статистически, — тут же подключился Эмир, поправляя очки и шагая с другой стороны, — люди с таким уровнем немотивированной агрессии обычно компенсируют глубокий комплекс неполноценности. Вероятность того, что он сам себя ненавидит больше, чем тебя, стремится к ста процентам. Так что его слова — это просто шум. — Ага! — подхватил Фурцев, идущий чуть впереди и размахивающий папкой со сценарием. — А если он ещё раз к тебе подойдёт, ты мне скажи! Я ему такую «сцену на доверие» устрою, что он у меня будет до конца смены бояться не только духов, но и собственного отражения! — Данила, не пугай человека, — хмыкнул Щербаков. — Вадик и так от страха уже, наверное, в туалете прячется. Яцкевич, ты просто не обращай на него внимания. Он того не стоит. Ну или в крайнем случае, не показывай, что тебе стрёмно, шли его куда подальше, не разбираясь. Он точно ахуеет от такого. Рядом с ними, чуть поодаль, шёл Саша Парадеевич. Он слушал эту шумную перепалку с лёгкой, усталой, но бесконечно тёплой улыбкой. Поравнявшись с Ильёй, он спокойно произнёс: — Яцкевич, запомни одно лагерное правило. Чем громче орёт петух, тем быстрее его отправляют в суп. Вадик просто шумит. А ты... — он слегка подмигнул, и в его глазах мелькнули живые искорки, — ты у нас в этом спектакле играешь главную роль. Так что не отвлекайся на массовку, ладно? Илья кивнул, чувствуя, как внутри окончательно отступает напряжение. Он повернул голову, ища глазами Сашу. Ермолаев шёл рядом. Он вообще не сказал ни слова за всю дорогу. Не вставил ни одной язвительной реплики, не пообещал разобраться. Он просто молчал. Но он шёл так близко, что их плечи постоянно соприкасались. Туды-сюды. Саша слегка задевал его плечом своим, потом отстранялся на полшага, потом снова придвигался. Это была не случайность. Это был его способ сказать: Я здесь. Я никуда не делся. Ты под моей защитой. Илья почувствовал, как от этих лёгких, ритмичных толчков по плечу на глаза наворачиваются предательские слёзы. Но это были не слёзы обиды. Это было облегчение. В самом конце этой процессии, чуть поодаль, шёл Кокошка. Он молча опустил телефон, красная точка записи погасла. Он посмотрел на Илью своим спокойным, оценивающим взглядом, и вдруг тихо, но так чётко, что услышали все, произнёс: — Вадик — это просто фон. А ты — в главной роли. Камера не врёт. Илья замер. Он посмотрел на Андрея, и тот едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся ему. Это было самое неожиданное, самое «некокошкино» успокоение, и от этого оно попало в самое сердце. — Спасибо, — тихо выдохнул Илья. И это «спасибо» было адресовано всем им. — Да ладно тебе, — отмахнулся Фурцев, и они уже подходили к спортивной площадке перед третьим корпусом. — Мы же банда! А банду не трогают! Как только они вышли на площадку, Фурцев и Макаров, словно по негласному сигналу, рванули к турникам. — Смотри, Макар, как надо! — заорал Данила, запрыгивая на перекладину. — Сейчас покажу тебе «солнышко»! Он начал крутиться, смешно кряхтя и пытаясь закинуть ноги выше головы. Макаров, не желая отставать, запрыгнул на соседний турник и тоже начал изображать из себя гимнаста, в результате чего они чуть не столкнулись головами. — Осторожнее, пацаны! — лениво, но с ноткой вожатской угрозы протянул Парадеевич, останавливаясь у сетки. — Фурцев, если ты сейчас свернёшь себе шею, я лично буду писать объяснительную директору на трёх страницах. И знаешь, что самое обидное? Мне придётся объяснять, как мой отряд умудрился покалечиться на ровном месте. Слезай, пока я не вызвал Нурлана со свистком. — Сань, ну не порть малину! — простонал Фурцев, но всё же спрыгнул на землю, потирая плечо. — Я просто разминаюсь! — Разминайся на земле, — хмыкнул Парадеевич, и его взгляд стал чуть мягче. — А то Щербакову придётся таскать для тебя носки в медпункт. Щербаков, сидевший на скамейке, тут же подскочил, показывая всю свою неприязнь к данной процедуре. Эмир делал вид, что ему всё это чуждо, но в его глазах плясали смешинки. Деревяшкин лениво комментировал их позор. — Не ну вы как обезьяны какие-то, — насмешливо протянул Кореш. — Сань, это точно лагерь, а не цирк? А то тут и барабаны, и обезьяны, ну и Нурлан со свистком. — Лёша, не начинай, — устало протянул зам вожатого, прикрывая глаза. Илья стоял и смотрел на этот хаос. Фурцев висел на турнике вниз головой и орал что-то про гравитацию. Макаров пытался его удержать за ноги. Деревяшкин и Парадеевич стояли плечом к плечу, отчитывая пацанов, но в их глазах читалась та самая тихая, отеческая нежность. А рядом, плечом к плечу, стоял Саша. Он тоже смотрел на турники, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Илья глубоко вдохнул вечерний воздух. Он был дома.***
Вечер опустился на лагерь мягко и бархатно, окрасив небо в глубокие фиолетовые тона. Воздух остыл, пах влажной травой и далёким дымком от кострища. Ребята только-только вернулись со спортивной площадки, где Фурцев и Макаров наконец-то наигрались в гимнастов, когда из-за угла корпуса вышел Антон Шастун. Его зелёные глаза в полумраке казались почти светящимися, а лёгкая бежевая рубашка развевалась от вечернего ветерка. Вожатый собрал отряд у центральной площадки, хлопнув в ладоши. Ребята, ещё гудящие после прогулки и турников, постепенно стихли, выстраиваясь полукругом. — Так, красавцы, — Антон обвёл их взглядом, и в его зелёных глазах плясали тёплые, чуть насмешливые искорки. — По программе у нас вечерний квест. Подготовка к Ивану Купале, так сказать, в полевых условиях. Дима Журавлёв уже предупредил про дым-машину, так что сюрпризов не будет. Он сделал паузу, скрестив руки на груди. — Правила простые: не разбегаться, держаться в пределах видимости, фонарики не терять. И, ребята, — его голос стал чуть мягче, но в нём прозвучала та самая вожатская сталь, — давайте сегодня обойдёмся без подвигов. Не поубивайте друг друга, не сворачивайте шеи на кочках и, пожалуйста, не пугайте младшие отряды до полусмерти. Они и так после вашей репетиции думают, что в лесу живут лешие. Кто-то хихикнул. Фурцев тут же вытянулся по стойке смирно, делая вид, что он образец послушания. Щербаков нетерпеливо кивнул, Деревяшкин вообще не подал признаков жизни, лишь чуть приоткрыл глаза. Парадеевич, стоявший рядом с Антоном, тяжело вздохнул, но в его глазах читалось тихое согласие: надеюсь, выживем. Антон улыбнулся, кивнул и махнул рукой: — Вперёд. И помните: кто последний добежит до точки сбора, тот завтра моет посуду за весь отряд. Погнали! Отряд с шумом и смехом рванул в сторону лесной тропы. Илья поправил капюшон, чувствуя, как рядом возникло привычное тепло. Саша шёл вплотную, его плечо снова касалось его плеча, и в этом простом, почти незаметном жесте читалось всё то же немое обещание: я рядом. Они свернули на тропу, и тут же воздух изменился. Стал гуще. Прохладнее. Пахнущим сыростью и... чем-то сладковатым, химическим.***
Вечер опустился на лагерь быстро, как только солнце скрылось за верхушками сосен. Воздух стал прохладным, пахнущим влажной хвоей. Дым-машина работала на полную мощность. Туман стелился по земле, поднимался до колен, до пояса, закручивался в причудливые спирали вокруг стволов деревьев. Фонарики ребят выхватывали из белой мглы только отдельные клочки: чей-то кроссовок, край куртки, испуганное лицо Щербакова. — ДА ОН ЗДЕСЬ! Я ЕГО ВИДЕЛ! — орал Фурцев где-то в десяти метрах слева, размахивая фонариком так, что луч слепил глаза. — ЩЕРБАКОВ, НЕ ТУПИ, ОН НАС СЕЙЧАС СЪЕСТ! — ДА ПОШЁЛ ТЫ, ФУРЦЕВ, Я УЖЕ ЕМУ ПЕЧЕНЬКУ ОТДАЛ, ОТСТАНЬ! — доносился хриплый вопль Лёши. Илья шёл, вжавшись в капюшон. Шум, крики, лучи фонарей, бьющие в глаза, и этот густой, холодный туман, который забивался в лёгкие... Сенсорная перегрузка подбиралась к нему незаметно, как крадущийся зверь. Его плечи напряглись, дыхание стало поверхностным. И тут из тумана прямо перед ним выпрыгнула фигура. Человек в дешёвой резиновой маске и белом балахоне издал нечеловеческий, утробный рёв, размахивая руками. Илья вздрогнул так сильно, что у него перехватило дыхание. Он инстинктивно сделал резкий, глубокий вдох, втягивая в лёгкие холодный, тяжёлый дым. Горло мгновенно спазмировало. Кашель вырвался наружу — резкий, лающий, болезненный. Глаза защипало от слёз. Туман вокруг начал расплываться, превращаясь в белую пелену, а в груди поднималась знакомая, липкая паника. Не хватает воздуха. Не хватает... Ингалятор в комнате. Мне пиздец. Но прежде чем он успел впасть в полный ступор, перед ним выросла тень. Саша. Ермолаев не стал кричать на «привидение», которое, судя по кроссовкам, было каким-то вожатым. Он просто встал между Ильёй и маской, полностью перекрыв обзор, и развернул Яцкевича к себе. Саша не говорил «успокойся». Он не хватал его за руки. Вместо этого его тёплая, тяжёлая ладонь легла на плечо Ильи, прямо поверх капюшона. И начала ритмично, чётко постукивать. Тап. Тап. Тап. Тап. — Дыши, Илья, — тихо, но твёрдо произнёс Саша, глядя прямо в его запаниковавшие глаза. — Раз. Два. Три. Четыре. Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Яцкевич вцепился взглядом в потемневшие глаза Саши. Он слышал только этот голос и чувствовал только этот ритм на своём плече. Раз. Два. Три. Четыре. Спазм в горле медленно отступал. Илья сделал дрожащий выдох. Потом ещё один. Воздух снова пошёл в лёгкие. — Молодец, — так же тихо сказал Саша. Его рука всё ещё лежала на плече Ильи, согревая его сквозь ткань. Вокруг них пронёсся вихрь. Фурцев с воплем «ААА, ОН УБИЛ МАКАРА!» пробежал мимо, чуть не сбив их с ног. За ним, тяжело дыша и матерясь, протопал Щербаков, а следом, ехидно смеясь, шёл Кокошка с камерой. Отряд продолжал свой хаотичный квест, оставляя за собой клубы дыма и эхо своих криков. Илья стоял, прислонившись спиной к шершавой коре старой сосны. Шум отряда, даже приглушённый туманом, всё ещё давил на уши. Ему вдруг до смерти захотелось, чтобы они просто исчезли. Чтобы наступила тишина. Саша, словно прочитав его мысли, медленно убрал руку с его плеча. Он скосил взгляд на бегающую в тумане толпу, потом посмотрел на Илью. — Пойдём, — сказал Саша. Не вопрос. Утверждение. Он не повёл его обратно к отряду. Он развернулся и пошёл в сторону, подальше от криков, туда, где туман был гуще, а деревья росли плотнее. Илья, не раздумывая, пошёл за ним. Через пару минут они нашли старый, поваленный ветром ствол, поросший мхом. Саша сел на него, отряхнул место рядом и кивнул Илье. Илья сел. Здесь, в глубине леса, шум лагеря превратился в далёкое, неразборчивое бормотание. Туман мягко обволакивал их, создавая маленький, изолированный от всего мира кокон. Было прохладно, пахло сыростью и хвоей. Саша сидел, заложив руки в карманы олимпийки, и смотрел куда-то в белую мглу. Его профиль в свете луны, пробивающейся сквозь верхушки сосен, казался спокойным и сосредоточенным. — Они идиоты, — вдруг тихо сказал Саша, не поворачивая головы. Илья моргнул, а потом уголок его губ дрогнул. Он посмотрел в ту сторону, откуда доносились отдалённые вопли Фурцева, и тихо рассмеялся. Смех вышел лёгким, без тени вчерашней тяжести. — Наши идиоты, — поправил он. Саша повернул голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них плясал ни страх, ни злость, а нечто большее. Он посмотрел на Илью, и на его губах появилась та самая едва заметная, кривая усмешка. — Ага, — согласился Саша. — Наши. Они сидели в тишине. Илья обхватил колени руками, чувствуя, как прохладный воздух окончательно прочищает лёгкие. Страх ушёл. Осталось только это странное, тёплое спокойствие. Он был в тумане, в темноте, в лесу. Но рядом сидел Саша. И этого было почему-то достаточно, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. Саша достал из кармана мятную жвачку, развернул фантик и молча протянул Илье. — Держи. От кашля помогает. Илья взял жвачку, их пальцы на секунду соприкоснулись. Саша не отдёрнул руку сразу. — Пойдём, — сказал Ермолаев, вставая и отряхивая джинсы. — Журавлёв уже, наверное, думает, что мы заблудились и нас съели духи. Скажу ему, что ты пошёл искать артефакты в другую сторону. Илья встал, закидывая жвачку в рот. Мятная свежесть мгновенно заполнила рот. — А если он не поверит? — тихо спросил он. Саша уже шёл вперёд, разгоняя туман своим плечом. Он обернулся, и в его взгляде мелькнула лёгкая, почти насмешливая искра. — Он поверит. Я умею врать, когда надо. Илья улыбнулся и пошёл за ним. Вслед за Сашей. Вглубь тумана, который теперь казался совсем не страшным.***
Беседка стояла на опушке, укрытая от ветра густыми елями. Когда отряд добрался до неё, они были похожи на взвод, вернувшийся с передовой: растрёпанные, слегка испачканные в грязи, запыхавшиеся, но с горящими глазами. Антон уже ждал их. Он сидел на краю деревянного стола, болтая ногами, и при свете фонаря, подвешенного к потолку беседки, его зелёные глаза сияли весельем. Рядом с ним стоял термос и целая гора шоколадных батончиков. — Ну что, выжившие? — Антон спрыгнул на землю, тут же начиная раздавать шоколадки. — Дима обещал, что дым-машина создаст эффект полного погружения, но я не думал, что вы так быстро найдёте все артефакты. — Антон, ты не поверишь! — Фурцев, уже откусив половину батончика, схватил вожатого за рукав рубашки. Его голос дрожал от восторга. — Там, в самом густом тумане, на меня напал лесной дух! Огромный! С колючей шерстью и горящими глазами! Я еле отбился, пришлось применить секретный приём карате! — Данила, это был ёж! — Щербаков расхохотался так громко, что эхо пошло по лесу. Он сидел рядом с Фурцевым, обнимая его за плечи и трясясь от смеха. — Обычный, жирный ёж! Ты на него с фонариком налетел, а он на тебя фыркнул! — Это был дух! — упрямо повторил Фурцев, но тоже начал смеяться, тыкая Щербакова локтём в бок. — Ёж не может так фыркать! — Может! — влез Макаров, смеясь так же громко, как и Щербаков. Он сидел на полу беседки, обхватив колени руками. — Я сам видел! Он такой маленький, колючий, и фыркает как паровоз! Отряд взорвался хохотом. В беседке было тесно от народа: здесь были абсолютно все парни с 7 отряда. Федя Ковалёв, который пытался изобразить, как Данила «сражался» с ежом, и ещё несколько ребят из их звена, которые подхватывали шутки и добавляли свои детали. Все смеялись, перебивая друг друга, кто-то уже начал придумывать легенду про «ёжа-убийцу». Антон смеялся вместе с ними, запрокинув голову. Он не стоял в стороне, не поучал. Он был здесь, в центре этого хаоса, свой среди своих. Он подкинул Фурцеву ещё одну шоколадку: — Ладно, признаю. Если это был ёж, то он был очень храбрым. А ты, Данила, настоящий защитник леса. В углу беседки, прислонившись к колонне, стоял Кокошка. Он молча поднял телефон, и на экране загорелись фотографии. — Эй, народ, — тихо позвал он, и все невольно замолчали, поворачиваясь к нему. — Смотрите, что я наснимал. На экране появилась фотография: Лёша Деревяшкин в прыжке, с абсолютно ошалевшим лицом, пытался перепрыгнуть через упавшее дерево, но зацепился ногой за корягу. — О, это было эпично! — тут же заорал Фурцев. — Лёх, ты тогда чуть не упал в канаву! Деревяшкин на это лишь показал фак и вновь пристроился под боком Парадеевича. Кокошка листнул дальше. Следующее фото: Щербаков и Данила, которые пытались вместе нести огромное бревно, но запутались в нём, как в паутине, и смотрели в камеру с абсолютно потерянным видом. — Это не мы! — тут же заявил Лёша, но смеялся громче всех. — Это какие-то левые челики! — А вот это кто? — Кокошка показал следующее фото: Макаров, который пытался пролезть под веткой, но застрял, и теперь смотрел в камеру с выражением человека, который осознал тщетность бытия. Отряд снова взорвался хохотом. Даже Вася Петров, который обычно был более сдержанным, сейчас смеялся до слёз, держась за живот. Илья сидел на скамейке, обхватив руками кружку с горячим чаем, который Антон налил ему лично. Пар обжигал щёки, но это было приятно. Грудь дышала ровно и глубоко. Никакого спазма, никакой тяжести. Только сладкий вкус шоколада и шум друзей. Рядом с ним, на той же скамейке, сидел Саша Ермолаев. Он молча пил свой чай, но Илья чувствовал, как тепло его плеча согревает его бок. Саша иногда скосил на него взгляд, проверяя, всё ли в порядке, и каждый раз, видя спокойное лицо Ильи, едва заметно расслаблялся. В какой-то момент шум немного стих. Ребята дожевывали шоколад, отпивали чай, и в беседке повисла та самая уютная, звенящая тишина, которая бывает только среди очень близких людей. Где-то вдалеке ухала сова, а ветер тихо шелестел в верхушках сосен. Антон обвёл взглядом своих ребят. Фурцева и Щербакова, которые уже пытались отобрать у Кокошки телефон, чтобы удалить «компромат». Макарова, который всё ещё смеялся над своими фотографиями. Васю и других ребят, которые тихо переговаривались в углу. Эмира, который что-то тихо объяснял. Деревяшкина, который всё-таки умудрился задремать, прислонившись плечом к Парадееву. Илью и Сашу, сидящих бок о бок. — Знаете, — тихо сказал Антон, и его голос прозвучал так тепло, что все невольно прислушались. — Когда я только пришёл вожатым в этот лагерь, мне сказали: «Главное — держать дисциплину». Но глядя на вас... я понимаю, что дисциплина — это ерунда. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько искренности, что у Ильи почему-то защипало в глазах. — Главное — это вот это. Чтобы вы могли вместе смеяться над ёжиком в тумане. Чтобы вы стояли друг за друга горой. Чтобы вы были... семьёй. И я горжусь, что вы — моя семья. В беседке повисла тишина. Но это была не неловкая тишина. Это была тишина принятия. Фурцев первым не выдержал. Он шумно шмыгнул носом, громко сглотнул и буркнул: — Антон, ну ты чего, раскис? Давай лучше расскажи, как ты в прошлом году в тумане в канаву упал! — Данила! — возмутился Антон, но его глаза сияли. — Это была стратегия! Я отвлекал духов! — Ага, стратегия! — подхватил Щербаков, всё ещё смеясь. — Я до сих пор помню, как ты оттуда орал! Смех снова заполнил беседку, смывая последние остатки ночной прохлады. Илья смотрел на Антона, на смеющихся ребят, на Сашу, который тихо усмехался, глядя на Фурцева. Он сделал глоток чая. Ему было тепло. Ему было спокойно. Он был дома.***
Отбой в корпусе №4 прозвучал как спасение. Нурлан прошёлся по коридору, привычно рявкнув на кого-то за свет в щели под дверью, и лагерь наконец затих. Прошёл час. Илья спал давно и крепко. День выдался слишком насыщенным: репетиция, квест, эмоции. Он свернулся калачиком под тонким летним одеялом, тихо и ровно дыша, и во сне его лицо наконец-то разгладилось, потеряв ту привычную настороженность. Саша не спал. В груди всё ещё билось странное, не до конца улегшееся напряжение. Он тихо встал, накинул олимпийку и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Ему нужно было проветрить голову, выкурить сигарету и просто побыть в тишине. Он бродил по пустым, залитым лунным светом тропинкам, пока не оказался у корпуса, где жили девочки из старших отрядов. Саша собирался свернуть к курилке за столовой, но вдруг замер. Из приоткрытого окна второго этажа доносились приглушённые, хихикающие голоса. Девчонки не спали. — ...ты видела сегодня на репетиции? — шептала одна, и Саша узнал этот голос. Девушка из второго звена, кажется, Аня. — Тот парень из третьего отряда, Вадик, назвал Яцкевича уродом. При всех! — Да они охуели, что ли? — возмутилась вторая, и в её голосе слышалась искренняя злость. — Он вообще-то не урод. Он, наоборот, очень милый. — Ага! — подхватила третья. — Такой тихий, в этом своём капюшоне. Глаза красивые. Я бы подошла познакомиться, но... — Но там этот Ермолаев крутится, — перебила Аня, понизив голос до заговорщического. — Ты видела, как он на Вадима смотрел? Я думала, он его сейчас убьёт. Прямо как цербер. Жуть. — Ну и пусть крутится, — фыркнула вторая. — Яцкевич реально прикольный. Завтра на завтраке сяду рядом, спрошу, что он в телефоне смотрит. Саша стоял под окном, вцепившись взглядом в кору ближайшей сосны. Его рука, сжимавшая пачку сигарет, побелела в костяшках. Внутри него что-то громко, почти физически щёлкнуло. Мой. Мысль вспыхнула ярко, резко и собственнически. Не смейте. Не смотрите на него. Он не няшка. Он не милый. Он мой. Мой Илья. Мой. Желание развернуться, подняться на второй этаж и сказать этим девчонкам, чтобы они даже не думали подходить к нему, было настолько сильным, что Саша сделал шаг в сторону здания. Но тут же его окатило ледяным, отрезвляющим душем реальности. Твой? Саша остановился. Он медленно выдохнул, и воздух сквозь зубы вышел с лёгким свистом. Ты охуел, Ермолаев? — холодно и жёстко одёрнул себя собственный разум. Вы знакомы четвёртый день. Ты ему никто. Ты просто его сосед по комнате. Просто парень из его отряда. Какой нахуй «мой»? Злость мгновенно сменилась тяжёлой, липкой тоской. Он стоял в темноте, слушая, как девчонки наверху снова начинают хихикать, обсуждая кого-то из вожатых, и чувствовал себя абсолютно, невыносимо глупо. Он не имел права так думать. Не имел права так чувствовать. Илья был свободным. Он мог подойти к кому угодно, улыбнуться кому угодно, позволить кому угодно сесть рядом на завтраке. И Саша... Саша не мог ничего с этим сделать. Кроме как стиснуть зубы и молча стоять в тени. Он развернулся и быстро пошёл обратно к своему корпусу. Шаги были тяжёлыми, а в груди ныло то самое место, которое он так тщательно прятал за маской безразличия. Саша тихо толкнул дверь комнаты №42. Внутри пахло сном и лёгким ароматом мятной жвачки, которую Илья ел после квеста. Он подошёл к своей кровати, но не лёг. Вместо этого он остановился и посмотрел на соседнюю койку. Илья спал, слегка приоткрыв губы. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели в ставнях, падал на его лицо, делая черты мягкими и беззащитными. Он выглядел таким хрупким, что у Саши снова сжалось сердце. Милый, — эхом отозвалось в голове. Саша медленно, почти бесшумно сел на край своей кровати, упираясь локтями в колени. Он смотрел на спящего Илью и слушал его ровное дыхание. Внутри него всё ещё тлела та самая собственническая искра, но теперь она была спрятана глубоко, под слоем холодной, трезвой боли. Завтра на завтрак я сяду между ним и этой девчонкой, — беззлобно, но абсолютно твёрдо решил Саша, ложась на подушку и закрывая глаза. И какао ему буду носить я. Просто потому что я его сосед. И больше ничего. Блядь, я же курить ходил, — с горечью подумал он, чувствуя, как вся пафосная тяжесть момента рушится, и медленно полез в карман за зажигалкой.
Примечания:
Спасибо большое за то, что прочли! Для меня это очень важно. Ваша активность греет душу, так что не забывайте комментировать 🙃 Мне интересно читать не только ваши благодарности, но и размышления по поводу фика 🤍
https://t.me/foursecondstoinhalebackstage — мой тг (спойлеры, объявления к фф ну и немножко жизни автора;))
