four seconds to inhale

08.07.2025.

Утро восьмого дня началось с того, что Илья проснулся раньше будильника. Он открыл глаза и лежал, глядя в потолок. Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу бледные золотистые полосы. Где-то за окном тихо шелестели сосны, и вдалеке, едва слышно, перекликались первые птицы. Воздух в комнате был прохладным, пахнущим ночной сыростью и сосновой смолой. Илья повернул голову. Саша сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене. В руках он держал блокнот — тот самый, чёрный, в который он иногда что-то записывал. Но сейчас он не писал. Он просто смотрел в окно, держа блокнот на коленях, и его профиль в утреннем свете казался... другим. Не таким сосредоточенным, не таким холодным. Скорее задумчивым. Илья смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он заметил, как Саша медленно проводит пальцем по краю блокнота. Заметил, как его тёмные волосы слегка растрёпаны после сна. Заметил, что он не надел футболку — только чёрные спортивные штаны, и Илья впервые увидел, как утренний свет играет на его плечах, на линии ключиц. Блин, — мысленно выругался Илья, чувствуя, как щёки нагреваются. Что я делаю? Он быстро отвернулся, делая вид, что проснулся только сейчас. Потянулся, зевнул, сел на кровати. — Утро, — хрипло произнёс он. Саша повернул голову. Его голубые глаза встретились с глазами Ильи, и на секунду — всего на секунду — Илье показалось, что в них мелькнуло что-то испуганное. Как будто Саша не ожидал, что Илья проснётся так рано. — Утро, — отозвался он, закрывая блокнот и откладывая его на тумбочку. — Выспался? — Ага, — Илья начал шарить рукой по полу, ища кроссовки. — А ты чего так рано? — Не спалось, — Саша пожал плечами, вставая с кровати. Он потянулся, и Илья невольно проследил за тем, как ткань штанов натягивается на его бёдрах. Быстро отвёл глаза. Что со мной? — Пошли завтракать, — сказал Саша, направляясь к шкафу. — Пока Фурцев с Щербаковым всё не сожрали. Илья кивнул, начиная одеваться. Он натянул футболку, потом начал искать носки. Один нашёл под кроватью, а второго нигде не было. — Саш, ты не видел мой белый носок? — спросил он, оглядываясь. Ермолаев, который уже завязывал шнурки на кроссовках, даже не поднял голову. Он просто наклонился, достал из-под своей подушки скомканный белый носок и бросил его кареглазому. — Держи. Илья поймал носок, смотрел на него, потом на Сашу. — Ты сейчас серьёзно? — он не удержался и рассмеялся. — Ты что, специально его спрятал? — Ты вечно теряешь вещи, — Саша пожал плечами, наконец поднимая глаза. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Я просто подстраховался. Илья натянул носок, чувствуя, как внутри разливается странное, светлое чувство. Он поймал себя на мысли, что они уже неделю живут в одной комнате, и Саша знает о нём больше, чем кто-либо. Знает, что он вечно теряет носки. Знает, что он не любит громкие звуки. Знает, что он пьёт зелёный чай. Это просто дружба, — подумал Илья, натягивая толстовку. Мы же друзья. Но где-то в глубине души от этой мысли что-то неприятно перевернулось.

***

Столовая гудела, как всегда. Пахло хлебом, кашей и крепким чаем. Воздух был густым от пара, голосов и звона ложек. За окнами столовой утро было серым, облака нависали над соснами, как тяжёлое одеяло, и в воздухе уже чувствовалась та самая влажность, которая предвещает дождь. За их обычным столом уже сидели Фурцев и Щербаков, которые громко спорили о чём-то, размахивая ложками. Данила что-то доказывал, активно жестикулируя, а Лёха ехидно закатывал глаза и подставлял подножку под столом. Интересно, они сели к нам потому, что стол заняли, или по какой-то другой причине? Илья сел, чувствуя, как Саша устраивается рядом. Как всегда — справа. Ближе, чем нужно. Илья старался не думать об этом. — О, Илья! — звонкий голос разрезал воздух, и парень вздрогнул. К столу подошла Аня. Она была в восторге — глаза блестели, щёки розовые, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. — Илья, это было невероятно! Я ещё вчера хотела подойти, но ты куда-то пропал... — она чуть не повисла у него на шее, обнимая за плечи. — Твоя игра на сцене... Я просто не могу! Ты был таким... таким настоящим! Я до сих пор под впечатлением! Яцкевич покраснел, пытаясь мягко освободиться из её объятий. — Эм... спасибо, Аня. Это... это была просто роль. — Какая разница! — она не отставала, сияя улыбкой. — Ты был потрясающий! И Саша тоже, конечно, но ты... Ой, я просто не могу перестать думать об этом! Илья поймал взгляд Саши краем глаза. Тот сидел абсолютно неподвижно, сжимая вилку так, что костяшки пальцев побелели. Лицо было спокойным, даже слишком спокойным, но в голубых глазах... В голубых глазах плясал лёд. О нет, — мысленно простонал Илья. Опять? — Аня, ты... ты очень добра, — выдавил он, наконец высвобождаясь из её объятий. — Правда, спасибо. — Ой, да ладно тебе! — она махнула рукой, но тут же снова потянулась к нему. — Слушай, а может, мы после репетиции... — Блять, Ань, отстань от пацана, — ленивый, сонный голос разрезал воздух. Кареглазый обернулся. К столу ленивой, сонной походкой приближался Лёша Деревяшкин. Он выглядел как всегда — слегка растрёпанный, с полуприкрытыми глазами, в растянутой толстовке. В руках он сжимал кружку чая, словно это был единственный источник его жизненной силы. — Ты его сейчас задушишь, — Лёша опустился на стул слева от Ильи, даже не глядя на Аню. — Дай ему поесть нормально, а то он сейчас сбежит, и ты будешь сидеть как дура. Аня замерла, её щёки вспыхнули. — Я просто... я хотела... — Хотела — это в туалет, — Лёша зевнул, делая глоток чая. — А тут завтрак. Иди к своим подругам, пусть они тебя выслушают. Аня открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его. Она посмотрела на Лёшу, потом на Илью, который сидел, покрасневший, и быстро отступила. — Ну и хуй с тобой, — буркнула она, разворачиваясь и уходя к своему столу. Илья выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах медленно отпускает. Он повернул голову к Лёше. — Спасибо, — тихо сказал он. — Да не за что, — Лёша пожал плечами, не глядя на него. — Она меня бесит. Липкая, как жвачка. Илья не удержался и рассмеялся. Лёша повернул голову, посмотрел на него сонными, но внимательными глазами. — Чего смеёшься? — спросил он, но без раздражения. Скорее с любопытством. — Да так, — Илья усмехнулся. — Просто... ты всегда такой. — Какой? — Лёша прищурился. — Сонный. — Илья пожал плечами. — И немного... взболомошенный. Лёша хмыкнул, отпивая чай. Он не стал отвечать, просто посмотрел в окно, где за стеклом виднелась центральная аллея лагеря. Илья проследил за его взглядом. На аллее, у корпуса младших отрядов, стоял Саша Парадеевич. Рядом с ним — маленький мальчик лет шести, который что-то увлечённо показывал, размахивая руками. Парадеевич слушал внимательно, иногда кивая, а потом достал из кармана какую-то конфету и протянул малышу. Тот радостно подпрыгнул, схватил конфету и побежал обратно к своим. Парадеевич проводил его взглядом, а потом повернул голову в сторону столовой. Его взгляд скользнул по окну, и на секунду — совсем на секунду — его глаза встретились с глазами Лёши. Деревяшкин не отвёл взгляд. Он просто смотрел, и Илья заметил, как уголок его губ едва заметно дрогнул. Не в улыбке — скорее в чём-то другом. В чём-то тёплом, знакомом. Саша тоже не отвёл взгляд. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Лёшу через окно. Это было... странно. Как будто они разговаривали без слов. — Лёш, ты чего? — Фурцев ткнул его локтём. — Ты опять в космос улетел? — Да отъебись, — Лёша наконец отвёл взгляд от окна, делая глоток чая. — Просто думаю. — О чём? — Щербаков прищурился. — О хуёвой погоде, — буркнул Лёша. — Завтра дождь обещают. Илья посмотрел на него, потом на окно, где Парадеевич уже отвернулся и пошёл в сторону штаба Нурлана. Он не понял, что только что произошло, но почувствовал... что-то. Что-то знакомое. Мы похожи, — пронеслось в голове у Ильи. Но он не стал это говорить. Просто взял ложку и начал есть кашу, чувствуя, как рядом Лёша лениво перекладывает хлеб на тарелке. Они сидели молча, но это молчание было... комфортным. Не таким, как с Сашей — от Саши всегда было какое-то напряжение, электричество. А с Лёшей было... тихо. Спокойно. — Эй, а можно к вам? — голос Макарова прервал его мысли. Тот подошёл с подносом, за ним — Эмир и Кокошка. — Конечно, — кивнул Фурцев, подвигаясь. — Места всем хватит. И через минуту за столом сидели уже все. Фурцев что-то громко рассказывал, Щербаков поддакивал, Эмир вставлял свои статистические комментарии, Макаров смеялся, Кокошка молча снимал всё на телефон. Илья сидел в центре этого шума и чувствовал... тепло. Не то, что от Саши — другое. Более спокойное, более привычное.

***

Зарядка прошла без происшествий. Если не считать Щербакова, который поскользнулся на мокрой от росы траве и с грохотом упал, распластавшись на земле, как блин. Саша, бежавший в середине колонны, даже не обернулся. Он слышал этот звук слишком часто — Лёша падал минимум три раза за каждую зарядку. Но то, что произошло дальше, заставило его всё-таки скосить глаза. Щербаков лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Потом медленно, очень медленно повернул голову, посмотрел на колонну, и вдруг рассмеялся. Громко, хрипло, так, что птицы в кустах взлетели. — Ёпт, — выдохнул он, садясь и вытирая мокрую траву с лица. — Я думал, помер. Колонна взорвалась хохотом. Фурцев, бежавший впереди, чуть не упал снова, споткнувшись о собственный смех. Эмир покачал головой, поправляя очки, которые съехали на нос. Макаров что-то кричал, но его голос утонул в общем рёве. Ермолаев перевёл взгляд на край стадиона. Там, у забора, стоял Нурлан Сабуров. Директор лагеря, как всегда, с лицом грозовой тучи, наблюдал за зарядкой, засунув руки в карманы спортивного костюма. Когда Щербаков упал, Нурлан дёрнулся. Это было едва заметно — всего лишь напряжение в плечах, чуть более резкий поворот головы. Но Саша заметил. Он всегда замечал такие вещи. А потом, услышав смех Лёши, Нурлан выдохнул. Его плечи расслабились, он покачал головой и отвернулся, бормоча что-то про «идиотов» и «нервные клетки». Он переживает, — подумал Саша, возвращая взгляд на колонну. Даже такой старый ворчун, как Нурлан, переживает за них. Он снова посмотрел на Щербакова, который уже встал и теперь, хромая, бежал в конце колонны, продолжая смеяться. Лёша Деревяшкин, бежавший рядом, лениво подставил ему плечо, чтобы тот не упал снова. Лёша был прав, — мысленно усмехнулся Саша. Дождь всё-таки будет. Правда, не завтра, как он предсказывал. Небо было серым, но солнце ещё пробивалось сквозь облака. Однако Саша заметил, что воздух стал тяжелее, влажнее. Где-то вдалеке, за соснами, уже темнело — тучи собирались, как стадо тяжёлых, разбухших овец. И когда колонна делала последний круг по стадиону, он почувствовал на щеке холодную каплю. Потом ещё одну. И ещё. К концу зарядки начал накрапывать дождь. Мелкий, противный, такой, от которого не мокнешь, но который бесит. Прогноз Деревяшкина оказался слегка неточным, — подумал Ермолаев, вытирая каплю с лица. Он посмотрел вперёд, где бежал Илья. Яцкевич бежал в своём привычном ритме — не слишком быстро, не слишком медленно. Его русые волосы слегка растрёпаны ветром, капюшон толстовки натянут на голову. Он не обращал внимания на дождь, просто бежал, глядя вперёд. Ермолаев смотрел на него и чувствовал... что-то. Он вспомнил вчерашний вечер. Выступление. Илья на сцене — бледный, испуганный, с дрожащими руками. А потом — момент, когда Саша вышел из тумана, и Илья поднял на него глаза. Эти карие глаза, в которых стояли слёзы. Эти слёзы, которые Илья даже не пытался скрыть. Он был красив, — пронеслось в голове у Саши. Не просто красив. Он был... настоящий. Илья никогда не был красивым в обычном смысле. Он был слишком худым, слишком бледным, слишком тихим. Но вчера, на сцене, когда он играл Искателя... Саша увидел что-то другое. Он увидел силу. Не физическую — Илья был слабее большинства парней в отряде. А какую-то другую. Силу не сломаться. Силу продолжать, даже когда страшно. А потом был костёр. Прогулка за папоротником. Саша замедлил шаг, позволяя колонне немного оторваться от него. Он не хотел думать об этом. Не хотел вспоминать, как они шли по тропинке к лесу, как их плечи почти соприкасались. Как Илья сказал: «Это сказки». Как он же ответил: «Знаю. Но искать всё равно интересно». Они не нашли папоротник. Конечно, не нашли — папоротник не цветёт, это же легенда. Но что-то они нашли. Саша не понимал, что именно. Он только чувствовал, что после той прогулки что-то изменилось. Что-то между ними стало... другим. Что это? — мысленно спросил он себя. Дружба? Близость? Что-то ещё? Он не знал ответа. И это его пугало. Ермолаев не любил то, чего не понимал. Он любил анализ, логику, контроль. А то, что происходило с ним сейчас... это не поддавалось анализу. Это было иррационально. Хаотично. Непредсказуемо. Как Илья. Саша снова посмотрел вперёд. Илья бежал, и дождь капал с его капюшона. Саша поймал себя на том, что считает эти капли. Одна, две, три... Блять, — мысленно выругался он. Что со мной? Он отвёл взгляд, стараясь сосредоточиться на чём-то другом. На колонне. На ребятах. На чём угодно, только не на Илье. Его взгляд скользнул по Фурцеву, который бежал впереди и периодически оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли кто. По Щербакову, который хромал, но продолжал смеяться. По Эмиру, который бежал с идеальной осанкой, словно даже на зарядке поддерживал свой имидж отличника. По Макарову, который что-то доказывал Эмиру, активно жестикулируя. Потом его взгляд упал на Аню. Она бежала в конце колонны, рядом с какими-то девчонками из другого отряда. Её русые волосы собраны в хвост, который болтается на спине. Она смеялась, что-то рассказывая подругам. Саша сжал челюсть. Он вспомнил ситуацию в столовой. Аня, которая чуть не повисла на Илье, обнимая его за плечи. Её восторженные глаза. Её руки на его плечах. Её голос: «Ты был потрясающий!» И Илья, который покраснел. Который пытался мягко освободиться. Который... не оттолкнул её сразу. Он не оттолкнул её, — пронеслось в голове у Саши. Он просто стоял и позволял ей... — От этих слов стало как-то душно, мерзко и липко. Как будто мрак, что окутывает Ермолаева изнутри, решил подать голос спустя время. Саша быстро отвёл взгляд. Она ему нравится, — подумал он, и внутри что-то сжалось. Конечно, нравится. Она красивая. Весёлая. Открытая. Всё, чем Илья не является. Они противоположности, и такие, как они, притягиваются... Ермолаев знал, что не имеет права на эту ревность. Он не имел права злиться на Аню. Не имел права злиться на Илью. Не имел права чувствовать то, что чувствовал. Но он чувствовал. И это его бесило. Он снова посмотрел на Яцкевича. Тот бежал, не обращая внимания на дождь, и Саша поймал себя на мысли, что хочет подойти к нему. Встать рядом. Прикрыть его от дождя своим телом. Сказать что-нибудь. Что угодно. Только чтобы Илья посмотрел на него так, как смотрел вчера у костра. Нет, — мысленно одёрнул себя Саша. Не надо. Он замедлил шаг, позволяя колонне ещё больше оторваться от него. Ему нужно было собраться. Нужно было перестать думать об Илье. Перестать думать об Ане. Перестать думать о вчерашнем вечере. Но мысли не слушались. Он вспомнил, как Лёша Деревяшкин подошёл к столу в столовой и стебанул Аню. «Блять, Ань, отстань от пацана». Лёша, который обычно не вмешивался ни во что. Лёша, который просто сидел и пил свой чай. Он почувствовал, — подумал Саша. Он увидел, что Илье некомфортно, и вмешался. Саша не понимал, почему Лёша это сделал. Они с Ильёй почти не разговаривали. Они не были близки. Но Лёша почувствовал. Увидел. Вмешался. Спасибо, — мысленно сказал Ермолаев, хотя Лёша, конечно, не услышал. Спасибо, что выручил. Он не знал, почему благодарен. Может, потому что Лёша сделал то, что Саша сам не смог. Не смог сказать Ане «отстань». Не смог защитить Илью. Не смог... Не смог что? — мысленно спросил он себя. Что ты не смог, Ермолаев? Он не ответил. Не хотел отвечать. Дождь усилился. Капли стали крупнее, тяжелее. Саша почувствовал, как футболка намокла и прилипла к спине. Он посмотрел вперёд. Илья бежал, и его капюшон уже намок. Вода капала с него, попадая на плечи толстовки. Ему холодно, — подумал Саша. Ему всегда холодно. Он ускорил шаг, догоняя колонну. Подошёл к Илье, встал рядом. — Тебе холодно? — тихо спросил он. Илья повернул голову, посмотрел на него. Его карие глаза встретились с голубыми глазами Саши, и на секунду — всего на секунду — Саше показалось, что в них мелькнуло что-то тёплое. — Нормально, — ответил Илья, но его голос был чуть хриплым. Он промок. Саша кивнул, но не отвёл взгляд. Он смотрел на Илью, на капли воды, которые стекали с его капюшона, на его бледные щёки, на его дрожащие от холода плечи. Он мёрзнет, — подумал Саша. И я ничего не могу сделать. Он хотел снять свою толстовку. Накинуть её на Илью. Сказать: «На, надень». Но не мог. Не мог сделать этот жест. Потому что это было бы... слишком. Слишком явно. Слишком... Слишком что? — мысленно спросил он себя. Он не ответил. Вместо этого он просто сказал: — После зарядки выпей горячий чай. И переоденься. Илья кивнул. — Ага. Они бежали молча, рядом, плечом к плечу. Дождь лил, и Саша чувствовал, как вода стекает по его лицу, по шее, по спине. Но ему было всё равно. Потому что рядом был Илья. И этого было достаточно. Пока что.

***

Зарядка закончилась, и колонна рванула к корпусам, как стая испуганных воробьёв. — Бляха, я ща утону! — орал Щербаков, бежавший впереди и размахивая руками. — Я умру от пневмонии! — Ты и так умрёшь, если не заткнёшься! — кричал ему в ответ Фурцев, который бежал рядом, прикрывая голову курткой. Дождь усилился. Теперь это был не мелкий противный дождик, а настоящий ливень. Капли били по асфальту, разлетаясь брызгами, и через минуту все промокли до нитки. Вода хлестала по крышам корпусов, стекала по водосточным трубам, превращая дорожки в мелкие ручьи. Илья бежал рядом с Сашей, прикрывая лицо рукой. Вода текла по его капюшону, попадала за воротник, стекала по спине. Ему было холодно, но он не обращал внимания. Он просто бежал, чувствуя, как рядом дышит Саша. Они влетели в корпус мокрые, грязные, с красными от дождя лицами. В коридоре уже толпились другие ребята, которые смеялись, отжимали одежду, спорили, кто больше промок. Где-то на лестнице визжали девчонки из младшего отряда, чей вожатый пытался загнать их в комнаты. — В комнату, — шикнул Саша, хватая Илью за рукав. — Быстрее. Они поднялись на второй этаж, влетели в комнату №42, и Саша тут же захлопнул дверь, отсекая шум коридора. — Переодевайся, — бросил он, уже разворачиваясь к двери. — Я за чаем. — Сань, подожди, — Илья посмотрел на него. Саша был мокрым до нитки. Его чёрная футболка прилипла к телу, тёмные волосы слиплись, вода капала с его ресниц. — Ты же промок... — Нормально, — Саша уже открывал дверь. — Чай важнее. Да и не думаю, что тебе с астмой полезно прохлаждаться. И он вылетел из комнаты, оставив Илью одного. Яцкевич стоял посреди комнаты, чувствуя, как вода стекает по его спине. Он посмотрел на дверь, за которой исчез парень, и вдруг улыбнулся. Это была не обычная улыбка. Не вежливая, не дежурная. Это была улыбка... тёплая. Искренняя. Такая, от которой щёки становились горячими, а в груди разливалось что-то светлое, мягкое. Он улыбнулся, потому что Саша побежал за чаем. Промокший, грязный, уставший — он побежал за чаем. Для Ильи. Он заботится обо мне, — подумал Илья, и эта мысль была такой простой, такой очевидной, что от неё перехватывало дыхание. Он начал раздеваться. Снял мокрую толстовку, футболку, вытер волосы полотенцем. Потом сел на кровать, ожидая Сашу. За окном дождь барабанил по стеклу, не давая ни на секунду забыть о себе. Дверь открылась через пять минут. Саша вошёл, держа в руках две дымящиеся кружки. Он был ещё более мокрым, чем раньше — видимо, бежал, не обращая внимания на дождь. Вода капала с его волос, стекала по лицу, но он не обращал внимания. — Держи, — он протянул Илье кружку. — Горячий. С лимоном. Илья взял кружку, их пальцы на секунду соприкоснулись. Он поднял глаза и посмотрел на Сашу. И улыбнулся. Снова. Той же улыбкой. Тёплой, искренней, светлой. Саша замер. Он стоял, держа в руке свою кружку, и смотрел на Илью. На его мокрые волосы, которые торчали в разные стороны. На его бледные щёки, которые от горячего чая стали розовыми. На его карие глаза, которые блестели. На его улыбку. И вдруг понял, что не может отвести взгляд. Он красивый, — пронеслось в голове у Саши. Блять, он очень красивый. Не просто красивый. Он был... настоящим. Настоящим в этом мокром, грязном, уставшем мире. Настоящим в своей улыбке. Настоящим в том, как он смотрел на Ермолаева. И Саша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Больно. Сладко. Страшно. Он смотрел на Илью и понимал, что его взгляд... неправильный. Он смотрел на Илью не как друг. Не как сосед по комнате. Он смотрел на него так, как... Как влюблённый, — пронеслось в голове у Саши. Блять, я ёбнулся! Нельзя так! Но ещё нет. Пока нет. Это было не совсем влюблённость. Это было что-то другое. Восхищение. Страх. Грусть. Всё сразу. Он смотрел на Илью и чувствовал, как внутри что-то ломается. Что-то, что он строил всю жизнь. Стены. Контроль. Анализ. Всё это рушилось под этим взглядом. Под этой улыбкой. Илья заметил. Он перестал улыбаться, его брови слегка нахмурились. Он посмотрел на Сашу внимательно, потом поставил кружку на тумбочку и встал. — Сань, ты чего? — тихо спросил он, подходя ближе. — Ты... тебе холодно? Голубоглазый моргнул, словно просыпаясь. Он посмотрел на Илью, который стоял перед ним в одной футболке, мокрые волосы прилипли к лицу, и вдруг понял, что Яцкевич думает, что он простыл. — Нет, — хрипло произнёс он. — Всё нормально. Но Илья не слушал. Он подошёл ещё ближе, поднял руку и приложил ладонь ко лбу Саши. Его пальцы были холодными от дождя, но Саша почувствовал, как они обжигают его кожу. Как от этого прикосновения у него перехватывает дыхание. Как его сердце начинает биться где-то в горле. — Нормальная, — пробормотал Илья, убирая руку. — Не горячий. Значит, не простыл. Он улыбнулся снова. Той же улыбкой. Тёплой, искренней. И Саша понял, что не выдержит. Он отступил на шаг. Потом ещё один. Его рука машинально потянулась к вороту футболки, и он нервно оттянул его, пытаясь отдышаться. Ткань сдвинулась, и на ключице открылась татуировка. Иероглифы. Чёрные, чёткие, нанесённые рукой мастера. Они начинались у ключицы и уходили дальше, под ткань, но даже то, что было видно, выглядело... завораживающе. Илья задержал дыхание. Он смотрел на татуировку, не в силах отвести взгляд. Иероглифы были красивыми. Загадочными. Они рассказывали какую-то историю, которую Яцкевич не понимал. Что там написано? — пронеслось в его голове. Что это значит? Он открыл рот, чтобы спросить. Но язык как будто присох к нёбу. Слова не шли. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле. Саша заметил его взгляд. Он посмотрел на Илью, на его глаза, которые были прикованы к татуировке, и вдруг понял, что сделал. Что показал то, что обычно никому не показывал. Ну он же уже видел, так что ничего страшного, — успокоил сам себя голубоглазый. И ему даже понравилось... — Ермолаев помнил первый день, помнил красные щёки Ильи в беседке, полной других парней, и всё это из-за тату. Простой татуировки. Его татуировки. Он быстро отпустил ворот футболки, ткань вернулась на место, скрывая иероглифы. Потом отвернулся, подходя к своему шкафу. — Переодевайся, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Репетиция через час. Илья моргнул, словно просыпаясь. Он посмотрел на Сашу, который уже доставал из шкафа сухую футболку, и кивнул. — Ага. Он отвернулся, начиная раздеваться, но его мысли были не о репетиции. Они были о татуировке. Об иероглифах. О том, что Саша скрыл их так быстро, так нервно. Что там написано? — снова подумал он. Но он не спросил. Не сейчас. Саша переоделся быстро, молча. Он натянул сухую чёрную футболку, спортивные штаны, сел на кровать и начал шнуровать кроссовки. Илья тоже переоделся. Он натянул светло-зелёную толстовку, сел рядом с Сашей и взял кружку с чаем. Они сидели молча, пили чай, слушали, как за окном шумит дождь. — Сань, — тихо произнёс Илья, не поворачивая головы. — М? — Спасибо. За чай. Саша повернул голову, посмотрел на Илью. Тот сидел, глядя в свою кружку, и его профиль в свете окна был мягким, спокойным. — Не за что, — ответил Саша. — Ты же промок. Илья кивнул, отпивая чай. Они сидели молча. Но это молчание было... другим. Не таким, как раньше. В нём было что-то новое. Что-то, что оба чувствовали, но не могли назвать. Что это? — подумал Саша, глядя на Илью. Что происходит? Он не знал ответа. И это его пугало. Но он не отвёл взгляд. Он просто сидел и смотрел на Илью, чувствуя, как внутри что-то медленно, но верно меняется.

***

Антон шёл по коридору второго корпуса, оставляя за собой мокрые следы на линолеуме. Дождь всё ещё лил, и он, дурак, забыл зонт, когда выбегал из штаба. Теперь его рубашка насквозь промокла и прилипла к спине, а волосы капали на воротник. Коридор пах сыростью и старым деревом, где-то вдалеке хлопала дверь, и слышались приглушённые голоса ребят, которые тоже только что вернулись с зарядки. Так, сначала сороковая, — мысленно составил он маршрут. Потом сорок первая. И сорок вторая в конце. В сороковой он уже побывал. Щербаков, как и ожидалось, сидел на кровати в одних трусах и громко спорил с каким-то парнем из спорт-состава по телефону. Судя по жестикуляции и мату через всё крыло, речь шла о том, кто круче — Месси или Роналду. Антон постучал, сунул голову в дверь, убедился, что Лёша не простыл, и ретировался, пока его не втянули в этот бессмысленный спор. В сорок первой было тише. Эмир и Макаров сидели на кроватях, молча пили чай и смотрели в телефоны. Кашоков что-то читал, судя по нахмуренным бровям, научную статью. Макаров листал ленту, периодически хмыкая. Они даже не подняли глаз, когда Антон вошёл. — Живы? — спросил он. — Ну если не учитывать контрастный душ после зарядки, то, — отозвался Эмир, не отрываясь от экрана. — Да. — Отлично. Антон кивнул и вышел. А вот о тридцать девятой он напрочь забыл, и ему пришлось вернуться обратно. Когда он открыл дверь, то увидел картину, которая заставила его на секунду замереть. Саша Парадеев стоял посреди комнаты, держа в руках полотенце, и методично вытирал волосы Лёше Деревяшкину. Лёша сидел на кровати, в одной футболке, и смотрел в стену пустым, сонным взглядом, позволяя себя вытирать, как большого ребёнка. — Сань, ты чего? — спросил Антон, не удержавшись от улыбки. Парадеевич поднял голову. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым, но в глазах плясали тёплые огоньки. — Он промок, — коротко бросил Саша, продолжая тереть Лёше волосы. — Если его не вытереть, он будет сидеть и ныть весь вечер. — Я не ною, — лениво возразил Лёша, не открывая рта. Голос прозвучал приглушённо, потому что полотенце сейчас закрывало половину его лица. — Молчи, Лёшенька, — Саша шлёпнул его полотенцем по макушке. — Ещё скажи, что не мёрзнешь. — Мёрзну, — согласился Лёша. — Но это не значит, что мне нравится, когда ты меня трёшь, как кота. — Коты любят, когда их трут, — парировал Парадеевич. — А ты не кот. Ты ленивец. Антон не удержался и рассмеялся. Он смотрел на них и думал о том, как странно устроен мир. Саша Парадеевич — самый серьёзный, самый ответственный, в конце концов, зам вожатого. А Лёша Деревяшкин — самый сонный, самый саркастичный, самый «отстаньте от меня» пацан в отряде. И вот они сейчас сидят, и Саша вытирает Лёше волосы, а Лёша даже не сопротивляется. Оно и неудивительно, стоит только вспомнить прошлую смену... — подумал Антон. Я рад, что они справились. Они стали спасением для друг друга. Два разных кусочка, которые идеально встают на свои места. — Ну вы давайте, — сказал он, отступая к двери. — Не простуди мне ленивца. Через двадцать минут репетиция. — Иду уже, — буркнул Лёша. — Я его доведу, — кивнул Саша, продолжая бережно вытирать парня. Шастун закрыл за собой дверь и пошёл дальше по коридору. Сорок вторая, — подумал он. Илья и Саша. Наши тихушники. Он уже собирался постучать, когда услышал голоса за дверью. Приглушённые, тихие, но отчётливые. Антон замер, рука поднятая для стука. Он не подслушивал. Честно. Просто... услышал. — ...я приехал в лагерь, потому что родители этого захотели. Голос Саши. Ровный, спокойный, как всегда. Но вожатый разбирался в людях достаточно хорошо, чтобы услышать то, что пряталось за ровностью. Напряжение. То самое, которое Саша Ермолаев носил на себе, как броню. Антон замер. — Родители? — голос Ильи. Тихий, осторожный. — Они... они тебя отправили? Просто так? Пауза. — Не просто так, — ответил Саша. — Им было удобнее. Я... я мешал. Ну не совсем так, они считают, что некоторые вещи необходимы мне, даже если я сразу отказываюсь от них. Короче, проще говоря, у меня не было выбора. Снова пауза. Долгая. Антон стоял у двери, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он знал про Сашу не так много — парень не любил рассказывать о себе. Но кое-что Шастун понял. Понял, почему Саша Ермолаев такой. Почему он держит всех на расстоянии. Почему он анализирует, контролирует, строит стены. Потому что дома его не ждали. Потому что он был... неудобен. — Сань... — тихо произнёс Илья. Антон услышал, как Илья грустно улыбнулся. Он не видел этого, но знал. Знал, потому что сам так улыбался. Когда ему было пятнадцать, и он понял, что его собственная мать не очень-то хочет, чтобы он был рядом. Твою мать, — мысленно выругался Антон. Я не должен это слышать. Он уже собирался отступить, тихо уйти, дать им побыть вдвоём, когда Ермолаев заметил его тень в дверном проёме. Антон услышал, как тот резко выдохнул, как заскрипела кровать — видимо, Саша начал подниматься. И тут Антон решил, что лучше всего — сделать вид, что он ничего не слышал. Что он просто пришёл проверить. Он постучал — наконец-то — и открыл дверь. — Так, мои хорошие, — бодро произнёс он, входя в комнату и делая вид, что не замечает, как Саша неловко замирает на краю кровати, а Илья быстро отводит взгляд. — Вы как тут? Не промокли? Не простыли? Он обвёл взглядом комнату. Сухие полотенца на спинках стульев. Две кружки на тумбочке. И две кровати, которые стояли слишком близко друг к другу. И два парня, которые смотрели на него так, будто он застал их за чем-то... важным. — Всё в порядке, — быстро сказал Саша, вставая и расправляя футболку. — Мы сухие. — Молодцы, — Антон кивнул, продолжая играть роль заботливого вожатого. — Вижу, что всё сухие. Репетиция через двадцать минут, так что напоминаю: либо зонтики, либо дождевики, если такие есть. И под дождём долго не возиться. Больных мне тут ещё не хватало. Он подмигнул, стараясь, чтобы это звучало легко. По-вожатски. По-своему. Саша кивнул, но Антон заметил, как тот слегка расслабился. Как выдохнул. Как будто боялся, что вожатый скажет что-то другое. — Поняли, — тихо произнёс Илья. — Отлично, — Антон развернулся к двери, но на секунду задержался. Он посмотрел на Ермолаева, потом на Яцкевича. На две кружки. На две кровати. На то, как они сидели рядом. Они уже не просто соседи, — подумал он. И не просто знакомые. И даже не просто друзья. Он понимал. Чувствовал, что между ними есть что-то. Что-то хрупкое, нежное, ещё не до конца оформленное. Что-то, что оба боялись назвать. Пусть сами разберутся, — решил Антон. Моё дело — следить, чтобы они не простыли под дождём. А остальное... остальное их дело. — Ну всё, — он улыбнулся, на этот раз искренне. — Через двадцать минут у актового зала. И не опаздывайте, а то Олеся меня сожжёт, а я гореть не люблю. Он вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре было тихо. Только шум дождя за окном и его собственные мокрые шаги по линолеуму. Антон шёл обратно в штаб, думая о том, что ему нужен горячий чай. И сухой свитер. И, может быть, немного тишины. Но в голове всё ещё стояла фраза Саши. Я приехал в лагерь, потому что родители этого захотели. Им было удобнее. Я мешал. Антон сжал челюсть. Он знал, что будет делать. Он будет следить за ними. За Сашей и Ильёй. Не лезть. Не расспрашивать. Просто быть рядом. Как он делал это всю смену. Потому что иногда человеку нужно просто знать, что есть кто-то, кому он не мешает. Кто-то, кто рад, что он здесь.

***

Репетиция началась под стук дождя. Капли барабанили по высоким окнам актового зала, создавая ритмичный, почти гипнотический фон. Внутри было тепло — батареи работали на полную мощность, и воздух пах старым деревом, пылью кулис и чем-то ещё... чем-то театральным. Лаком для волос? Краской для декораций? Илья не знал, но этот запах уже стал для него родным. Ребята сидели в зале полукругом, кто на стульях, кто на полу. Фурцев развалился на первом ряду, закинув ногу на ногу, и жевал какую-то конфету. Щербаков сидел рядом, уткнувшись в телефон, и периодически хмыкал. Деревяшкин умудрился устроиться так, чтобы одновременно лежать на Парадеевиче и делать вид, что он внимает каждому слову Олеси. Эмир Кашоков и Макаров сидели чуть поодаль. Эмир что-то записывал в блокнот, а Макаров... Макаров улыбался. Тихо, но искренне. Он был в лагере второй раз, и ему явно нравилось всё это — театр, репетиции, атмосфера. Илья и Саша сидели рядом, расслабленные. Илья даже не думал о том, что будет дальше — он просто слушал дождь за окном и чувствовал тепло Сашиного плеча рядом. Олеся Иванченко стояла перед ними, держа в руках папку. Она выглядела уставшей, но довольной. — Так, — начала она, обводя взглядом зал. — Сначала похвалю. Вчера вы были... хороши. Очень хороши. Особенно Ермолаев и Яцкевич. Илья почувствовал, как щёки нагреваются. Рядом Саша сидел абсолютно неподвижно, но Илья заметил, как тот слегка напрягся. — Сцена с факелом была сильной, — продолжила Олеся. — Вы почувствовали друг друга. Это редкость. Обычно в вашем возрасте актёры так увлечены собой, что забывают про партнёра. А вы... вы слышали друг друга. Она сделала паузу, и её взгляд стал строже. — Но. Фурцев, который до этого довольно ухмылялся, вдруг перестал жевать конфету. — Данила, — Олеся посмотрела прямо на него. — Ты что делал на сцене, когда Ермолаев и Яцкевич выходили на финальную реплику? — Эм... — Данила моргнул. — Ну... я был деревом. — Ты был бревном, — поправила Олеся. — И по сценарию ты должен был укатиться в кулисы, когда Хранитель появлялся. Чтобы не отвлекать внимание. А ты что сделал? — Я... — Фурцев замялся. — Я подумал, что так драматичнее. Если я останусь, то... — То ты отвлекаешь внимание от главной сцены, — закончила Олеся. — Фурцев, ты хороший актёр. Правда. Но иногда меньше — это больше. Понял? — Понял, — буркнул Данила, но Илья заметил, как он слегка кивнул. Не из вежливости — искренне. Олеся улыбнулась, смягчаясь. — Хорошо. Теперь важное. Она закрыла папку и посмотрела на них серьёзно. — У нас в лагере есть традиция. Каждая смена заканчивается большим концертом. Это не просто выступление перед родителями — это итог всей работы. Все отряды показывают, чему научились. И ваш отряд... вы будете закрывать концерт. Зал разделился на две части. Щербаков поднял голову от телефона и посмотрел на Олесю так, будто она только что сказала, что завтра отменят завтрак. — Серьёзно? — протянул он. — Снова это драное выступление? — Он хотел добавить что-то более красочное, но менее цензурное, но нахмуренные брови Иванченко вовремя остановили его. Деревяшкин, который до этого лениво лежал на Парадеевиче, вдруг приподнял голову и посмотрел на Олесю сонными, но недовольными глазами. — Олеся Евгеньевна, — лениво произнёс он. — Мы же только вчера выступали. Нам что, передышки не положено? — Лёша, — Олеся усмехнулась. — Вы выступали в малой форме. А это — большой концерт. Это традиция. — Традиция, блять... — буркнул Щербаков, откидываясь на спинку стула. — Я думал, мы уже отстрелялись. А вот Макаров... Макаров улыбнулся ещё шире. — О, круто! — оживился он. — А что мы будем показывать? У нас есть идея? Эмир Кашоков посмотрел на него так, будто он сказал что-то странное. — Ты радуешься? — спросил он. — Конечно! — Макаров пожал плечами. — Мне нравится. Театр, сцена, всё это... мне заходит. Илья и Саша сидели молча. Илья чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Он не напрягся. Не испугался. Просто... принял. Две недели, — подумал он. Двадцать минут. Ну... ладно. Ермолаев рядом тоже был спокоен. Его голубые глаза были сосредоточенными, но не напряжёнными. Он просто кивнул, словно обдумывая что-то. — Я знаю, — Олеся усмехнулась, заметив их разные реакции. — Щербаков, Деревяшкин — я понимаю, вы устали. Но это важно. Макаров — ты молодец, что настроен позитивно. А вы, — она посмотрела на остальных, — вы просто... спокойны. Это хорошо. Она сделала паузу, и её взгляд стал хитрым. — А сегодня мы начнём с тренировки на доверие. И контроль. — О нет, — простонал Щербаков. — Только не это. — Именно это, — кивнула Олеся. — Упражнение называется «Руки и глаза». Суть такая: двое человек. Один стоит спереди, другой — сзади. Тот, кто спереди, обхватывает руками пояс стоящего сзади. Его руки заняты — он не может ими управлять. Но его глаза открыты — он видит путь. Она обвела взглядом зал. — Тот, кто сзади, наоборот. Его глаза закрыты — он завязывает их платком. Он не видит ничего. Но его руки свободны — он управляет. Он чувствует движения того, кто спереди, и через эти движения понимает, куда идти, что делать. Эмир поднял руку. — То есть... тот, кто спереди, видит, но не может действовать? — Да. — А тот, кто сзади, действует, но не видит? — Верно. — И они должны пройти полосу препятствий, — объяснила Олеся. — Стулья, верёвки, повороты. Тот, кто спереди, видит препятствия и через прикосновения к поясу передаёт сигналы тому, кто сзади. Она замолчала, давая им осмыслить. — Это упражнение на доверие, — продолжила она. — Тот, кто спереди, должен довериться тому, кто сзади. Потому что он не может действовать сам — он может только направлять. А тот, кто сзади, должен довериться тому, кто спереди. Потому что он не видит — он может только чувствовать. — А если мы упадём? — спросил Макаров. — Тогда вы упадёте, — пожала плечами Олеся. — Встанете. И попробуете снова. Она улыбнулась. — Ну что? Начинаем делиться на пары. Зал зашевелился. Ребята начали переглядываться, шептаться, спорить. Фурцев тут же обернулся к Щербакову. — Лёш, давай ты сзади будешь, — предложил он. — Я лучше вижу, куда идти. — Ага, конечно, — фыркнул Щербаков. — Ты просто боишься, что я тебя в стену врежу. — Я не боюсь, — возмутился Фурцев. — Я просто... эстет. — Эстет, прям-таки, — буркнул Лёша, но всё же кивнул. — Ладно, давай. Эмир повернулся к Макарову. — Я спереди, — сказал Эмир. — Я лучше вижу, куда идти. — Ну, очки только не разбить бы, — кивнул Макаров. — У тебя обзор с ними лучше. Получается, я сзади. Парадеевич посмотрел на Деревяшкина, который лениво потягивался, всё ещё полусидя на нём. — Ну что, Лёш? — тихо спросил Саша. — Я спереди, — буркнул Лёша, поднимаясь. — Я не хочу быть с завязанными глазами. — Хорошо, — Парадеевич кивнул, но Илья заметил, как тот слегка напрягся. Парадеевич был вожатым. Он привык всё контролировать. Он привык быть тем, кто ведёт, кто следит, кто отвечает. А теперь ему предстояло закрыть глаза и довериться Деревяшкину — на первый взгляд, самому сонному, самому пассивному парню в отряде. Но мало кто знал, что Парадеевич и не предполагал иного исхода событий, он знал Лёшу дольше. Но это знание от мандража не спасло. Илья видел, как Парадеевич достал платок, но его пальцы слегка дрожали. Ему неприятно, — подумал Илья. Он не привык не контролировать. А вот Кокошка... Кокошка стоял в стороне, и к нему подошла девочка из другого отряда. Невысокая, с короткой стрижкой, в растянутом свитере. Она что-то тихо сказала, и Кокошка кивнул. Но Илья заметил, как Андрей напрягся. Он встал сзади — ему завязали глаза платком. Девочка встала спереди. Кокошка — наблюдатель. Он всегда наблюдал. Он видел всё через объектив камеры, через экран телефона. Он был тем, кто смотрит, но не действует. И теперь, в этом упражнении, он был в своей худшей роли — он не видел. Он не мог наблюдать. Он должен был довериться незнакомой девочке, которая будет его руками. Это было даже для него слишком. Девочка спереди тихо спросила: — Ты готов? Кокошка не ответил. Он просто кивнул, и его челюсть сжалась так, что выступили скулы. Ему плохо, — подумал Илья. Ему реально плохо. Но он не мог ничего сделать. Он сам стоял рядом с Сашей, и его сердце билось где-то в горле. — Так, все нашли пары? — голос Олеси прервал его мысли. — Отлично. Берите платки — завязывайте глаза тому, кто сзади. И начинаем. Первая полоса — вон там, у кулис. Она указала на угол зала, где уже стояли стулья, верёвки, какие-то странные конструкции. — И помните, — добавила она. — Доверие. Контроль. И не бойтесь ошибаться. Илья встал, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Он посмотрел на Сашу. — Готов? — тихо спросил он. Ермолаев кивнул. Его голубые глаза были сосредоточенными, но Илья заметил, как тот сжал и разжал кулаки. — Готов. Они подошли к полосе препятствий. Илья встал спереди, Саша — сзади. Илья обхватил руками пояс Саши. И замер. Раньше они касались друг друга. Плечом к плечу в столовой. Пальцами, когда Саша подавал ему носок. Рукой на плече, когда выводил из кулис на сцену. Но это было... другое. Сейчас это было по-настоящему близко. Его ладони лежали на ткани футболки Ермолаева, прямо на поясе. Он чувствовал тепло его тела через ткань. Чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы Сашиной спины. Чувствовал, как Саша дышит — ровно, глубоко, но Илья заметил, как его грудь чуть приподнимается чуть быстрее, чем обычно. Он тоже нервничает, — подумал кареглазый. Он тоже чувствует. — Видишь? — спросил он. — Нет, — ответил Саша. Его голос был хриплым, чуть ниже обычного. — Темно. Илья выдохнул. Его пальцы непроизвольно сжали пояс Саши чуть крепче. Он почувствовал, как тот вздрогнул от этого прикосновения — едва заметно, но Яцкевич заметил. — Хорошо, — тихо сказал он. — Тогда... идём вперёд. Он слегка надавил на пояс Саши, и тот сделал шаг вперёд. Илья почувствовал, как его спина напряглась. Как он стал... частью Саши. Как они теперь — одно целое. Они сделали ещё шаг. Потом ещё. Илья видел полосу препятствий — первый стул, верёвка, поворот. Он направлял Сашу через лёгкие нажатия на пояс. Влево. Вперёд. Стоп. Но потом он почувствовал что-то странное. Руки Саши. Они были свободны — он мог ими управлять. И они... двигались. Сначала это было едва заметно. Ермолаев слегка сдвинул ладонь — его пальцы скользнули по бедру Ильи, совсем чуть-чуть, как будто он искал опору. Яцкевич замер, его сердце пропустило удар. Потом — ещё раз. Саша сделал шаг, и его рука, как будто непроизвольно, поднялась чуть выше. Его пальцы коснулись края футболки Ильи, скользя по ткани. Это было не грубо. Это было... осторожно. Как будто он хотел убедиться, что парень рядом. Как будто он боялся его потерять. Илья задержал дыхание. Он не знал, что делать. Он не знал, как реагировать. Он просто стоял, чувствуя, как пальцы Саши скользят по его бедру, по краю футболки, и его кожа горит под этими прикосновениями. Саша, видимо, почувствовал его напряжение. Он резко отдёрнул руку, как будто обжёгся. — Извини, — хрипло пробормотал он. — Я... не специально. — Ничего, — выдохнул Илья. Его голос дрогнул. — Всё нормально. Но Саша не успокоился. Илья чувствовал, как он напряжён, как он пытается контролировать свои руки. Но через минуту — снова. Его пальцы снова скользнули по бедру Ильи, чуть выше, чуть ближе. Как будто его руки жили своей жизнью. Как будто они тянулись к Илье, даже когда разум говорил «не надо». Яцкевич чувствовал, как его щёки горят. Как его сердце бьётся где-то в горле. Как он сам непроизвольно прижимается к Саше чуть ближе, хотя должен был бы отстраниться. Что-то не то происходит, — пронеслось в голове у Ильи. Саша правда не специально. А если специально? Это разве плохо? Но он и сам не понимал, почему ему это нравится. Почему от этих прикосновений у него перехватывает дыхание. Почему он хочет, чтобы Саша не отдёргивал руку. Яцкевич, ты ебобо? Всё, успокойся! Вдох на четыре, выдох на шесть, как Саша учил. Опять Саша! Он что, издевается!? Или я сам себя извожу... Они дошли до первого поворота. Илья наклонился влево, направляя Сашу. И почувствовал, как рука Саши снова скользнула по его бедру — медленно, почти нежно. И на этот раз Саша не отдёрнул её. Он просто оставил её там. На секунду. На две. Потом убрал. — Стоп, — хрипло сказал он. — Мне нужно... перевести дух. Илья кивнул, хотя у него самого перехватывало дыхание. Они остановились. Илья всё ещё держал руки на поясе Саши, и Саша не просил его убрать. Они стояли так — близко, близко, слишком близко — и Илья чувствовал, как Саша дышит. Как его грудь поднимается и опускается. Как его тело напряжено, как струна. Доверие, — подумал Илья. Контроль. И впервые за всю смену он понял, что это не так страшно. Но и не так просто. И тут дверь зала распахнулась, и на пороге появился Дима Журавлёв. Он был мокрый до нитки — видимо, бежал под дождём. Его волосы прилипли к лицу, а на куртке темнели мокрые пятна. Но он улыбался — той самой широкой, театральной улыбкой, которая была видна из последнего ряда. — Ой, ребята! — он поднял руку, словно извиняясь. — Извините, что отвлекаю! Но у меня новости! Олеся повернулась к нему, и Илья заметил, как её бровь слегка приподнялась. — Дима, ты чего мокрый? — обеспокоенно спросила она. — Да ладно, — Журавлёв махнул рукой, заходя в зал и оставляя за собой мокрые следы. — Дело не в этом. У нас сегодня был запланирован квест на улице. Но... — он развёл руками, показывая на окна, за которыми лил дождь. — Погода, сами понимаете. Так что я переношу квест на завтра. Или на послезавтра. Короче, когда распогодится. Зал замер на секунду. А потом взорвался. — Ура! — крикнул Щербаков, вскакивая со стула. — Свободное время! — Ох, ну наконец-то, — выдохнул Деревяшкин, снова укладываясь на Парадеевича. — Я думал, меня сейчас отправят под дождь бегать. — Ой, как здорово! — обрадовался Макаров. — Можно в корпус пойти, чай попить! Кашоков посмотрел на него с лёгким удивлением, но не стал комментировать. Илья почувствовал, как внутри разливается облегчение. Свободное время. Не нужно никуда идти, ничего делать. Можно просто... быть. Саша рядом тоже расслабился. Илья почувствовал, как его тело стало мягче, как он выдохнул. — Спасибо, Дима! — крикнула Олеся, но в её голосе слышалась лёгкая ирония. — Теперь у нас есть время подумать над концертом. — Да ладно, Лесь, — Журавлёв усмехнулся. — Отдохните сначала. А потом будете думать. Он развернулся и вышел, оставив за собой мокрые следы и ощущение, что только что случилось что-то очень хорошее. — Ребят, я увидела вас! Замечательно, правда, нужно вести себя менее скованно, ну да ладно, время ещё есть, потренируемся ещё. А теперь свободны! Бегите быстрее и не болейте! — Спустя несколько минут после ухода Журавлёва, Олеся решила отпустить детей. Ребята начали расходиться — кто в корпус, кто в буфет, кто просто на крыльцо смотреть на дождь. Илья повернулся к Саше. — Ну что? — тихо спросил он. — Пойдём в корпус? Саша кивнул. — Пойдём. Они вышли из зала вместе, и Илья чувствовал, как его рука случайно касается руки Саши. И ни один из них не отдёрнул её.

***

В комнате №42 было тихо. Дождь всё ещё стучал по окнам, и ребята, как и предполагалось, сидели в корпусах. Это была обычная лагерная практика — когда погода не позволяет быть на улице, все просто сидят в комнатах, разговаривают обо всём и одновременно ни о чём. За стеклом мир превратился в серо-зелёную акварель: мокрые сосны, размытые дорожки, лужи, в которых отражалось небо. Илья сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел на Сашу. Тот сидел напротив, на своей кровати, и держал в руках ту самую книгу — потрёпанную, с загнутыми страницами. — Сань, — тихо произнёс Илья, нарушая тишину. Саша поднял глаза. — М? — А что ты читаешь? — Яцкевич кивнул на книгу. — Ты всё время с ней. Я так и не понял, что там. Ермолаев посмотрел на книгу, потом на Илью. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — «Норвежский лес», — ответил он. — Мураками. — О, — Илья кивнул, хотя на самом деле не читал. — Круто. А про что? Саша мягко улыбнулся и пояснил. — Про потерю. Про то, как люди пытаются найти себя. Про то, что иногда это невозможно. Он сказал это так спокойно, так ровно, что кареглазый почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он посмотрел на брюнета — на его голубые глаза, на его сосредоточенное лицо — и вдруг понял, что Саша говорит не только о книге. — А ты... — начал Илья, но не закончил. Он не знал, как спросить. Не знал, имеет ли он право спрашивать. Саша посмотрел на него внимательно. — А ты? — тихо спросил он. — Как ты вообще? Как твоё здоровье? Почему именно нервная у тебя астма? Илья замер. Он посмотрел на Сашу, на его искреннее, заинтересованное лицо, и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Больно. Страшно. Почему нервная астма? Потому что дома было плохо. Потому что мать... потому что отец... потому что другие... потому что он не хотел говорить об этом. Потому что каждый раз, когда он вспоминал, ему становилось трудно дышать. Буквально. Но он не мог сказать это Саше. Не мог. — Я... — начал он, но голос застрял в горле. — Я не хочу об этом. Нервно теребя покрывало, он потянулся за ингалятором. Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, давящая. Только дождь за окном продолжал свой монотонный стук, словно не замечая, что внутри комнаты воздух стал совсем другим. Саша посмотрел на него, и Илья увидел, как в его глазах мелькнуло что-то — вина? Сожаление? Он не понял. — Извини, — тихо сказал Саша. — Я не хотел... Он встал с кровати, собираясь сказать что-то ещё, может быть, извиниться ещё раз, может быть, просто выйти, дать Илье побыть одному. Но тут дверь комнаты распахнулась с грохотом. — ДАМЫ И ГОСПОДА! — прогремел голос Щербакова, и в комнату влетел Лёша, размахивая руками, как ведущий какой-то безумной телепередачи. Хохот, сопровождающий его, перебил глухой стук капель за окном. За ним, молча, с каменным лицом и камерой наперевес, вошёл Андрей Кокошка. Красная точка записи уже мигала. — Добро пожаловать на «Фауну лагеря Горизонт»! — Щербаков встал в позу, расставив руки, словно представлял экспонат. — Сегодня мы поговорим о самых редких и загадочных существах, обитающих в этих стенах! Илья моргнул, не понимая, что происходит. Саша замер, его рука всё ещё была поднята, словно он собирался что-то сказать. — Итак, начнём! — Щербаков повернулся к камере, его лицо стало серьёзным, почти научным. — Перед вами — среда обитания «тихушников». Это крайне редкий вид подростков, которые предпочитают молчание крику, книги — шумным компаниям, и одиночество — толпе. Он указал на Илью и Сашу, которые сидели на кроватях, глядя на него как на сумасшедшего. — Среда их обитания слегка мрачновата, — продолжил Щербаков, понизив голос, словно в документальном фильме. — Но не дайте себя обмануть! Эти существа крайне дружелюбны, если не приближаться слишком быстро и не задавать личных вопросов! Илья не удержался и хмыкнул. Саша тоже — тихо, глухо. Напряжение, которое повисло в комнате, медленно начало рассеиваться. И тут в комнату вошли остальные. Первым вошёл Фурцев, за ним — Макаров, Эмир, Деревяшкин. Они заходили гурьбой, толкаясь и переговариваясь, словно это была самая естественная вещь на свете — прийти к ним в комнату и остаться. — А вот наши другие представители фауны! — Щербаков повернулся к ним, его глаза блестели от хохота. — «Макаров-оптимист»! Это существо всегда радуется, даже когда ему говорят, что через две недели будет большой концерт! — Эй! — возмутился Макаров, но улыбался. — Я просто позитивный! — «Деревяшкин-ленивец»! Этот вид предпочитает горизонтальное положение и может спать в любой точке пространства! — Блин, Лёха, — буркнул Деревяшкин, но не стал спорить. Он просто плюхнулся на стул, словно подтверждая характеристику. — «Эмир-статистик»! Это существо всё измеряет и всё подсчитывает! Статистически, оно самое умное в комнате! — Статистически, — Эмир поправил очки, но уголок его губ дрогнул. — Это не совсем корректное обобщение. — «Фурцев-дерево»! Этот вид может стоять неподвижно часами, но только если его не трогать! — Эй, я не дерево! — Данила скрестил руки на груди, но не ушёл. Он встал у стены, словно демонстрируя, что остаётся. — И, наконец, — Щербаков сделал драматическую паузу, — «Парадеевич-мамочка»! Этот вид всегда заботится о других, даже когда они этого не просят! И тут дверь комнаты открылась снова, и на пороге появился Саша Парадеев. Он посмотрел на Щербакова, потом на Кокошку с камерой, потом на всех ребят, которые стояли в комнате №42, словно это было самое нормальное место для сбора. Его лицо было усталым, но в глазах плясали тёплые огоньки. — Парни, — тихо произнёс он, проходя в комнату. — Извините. Я их просил не трогать вас. Но вы же знаете Лёшу... — Я не виноват! — Щербаков развёл руками. — Это природа! Это инстинкты! — Инстинкты, ага, — буркнул Парадеевич, садясь на край кровати Саши. — Лёша, ты опять всех достал? — Я просто делал документалку! — возмутился Щербаков. — Это искусство! — Искусство, ну-ну, — повторил Парадеевич, но улыбнулся. — Ладно. Снимайте дальше. Но только тихо. А то Нурлан придёт и всех нас разгонит. Андрей молча кивнул, продолжая снимать. Щербаков снова встал в позу. — Итак, продолжим нашу экскурсию по фауне лагеря! — торжественно произнёс он. — Следующий экспонат... — Да отъебись уже, Лёш, — буркнул Деревяшкин, но улыбался. — Лучше скажи, чего вы все сюда пришли? — А чего? — Фурцев пожал плечами. — Скучно в корпусах. Думали, вы тут чай пьёте. — Мы и пьём, — кивнул Саша, вставая и подходя к тумбочке, где стоял чайник. — Только вы теперь тоже будете. — О, отлично! — Макаров сел на пол, поджав ноги. — А я думал, вы одни сидите и скучаете. — Мы и скучали, — тихо произнёс Илья, но улыбался. — А теперь нет. Напряжение, которое повисло в комнате после вопроса Саши, полностью исчезло. Комната наполнилась голосами, смехом, шутками. Щербаков продолжал свою документалку, Кокошка молча снимал, Парадеевич сидел рядом с Деревяшкиным и периодически поправлял ему волосы. Эмир и Макаров спорили о чём-то, Фурцев стоял у стены и поддакивал. Илья сидел на своей кровати, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он посмотрел на Сашу, который разливал чай по кружкам, и тот посмотрел на него. Их глаза встретились, и на секунду — всего на секунду — Илья увидел в них что-то тёплое. Благодарное. Спасибо, — подумал он. Спасибо, что не стал расспрашивать. Саша кивнул, словно услышал его мысли. И они снова начали слушать Щербакова, который продолжал свою безумную документалку, а Кокошка молча снимал всё, что происходило в комнате.

***

День в комнате №42 прошёл как в тумане — тёплом, шумном, уютном. Ребята так и не разошлись. Они остались в комнате, словно это было самое естественное место на свете, и провели там почти весь день. Щербаков нашёл Сашину гитару и пытался на ней бренчать, перебирая струны так, будто гитара была его личным врагом. — Лёш, блять, прекрати, — Саша, который сидел на своей кровати и читал, наконец не выдержал. — Ты с гитарой так обращаться не можешь. Это часть меня. — Часть тебя? — Щербаков хмыкнул, продолжая безжалостно дёргать струны. — Сань, ты чё, с ней спишь? — Хуже, — буркнул Саша, не поднимая глаз от книги. — Я с ней разговариваю. А ты её истязаешь. — О, значит, она тебе отвечает! — Щербаков изобразил удивлённое лицо. — И что она говорит? — Что ты — тварь неблагодарная, — Саша наконец поднял глаза, и в них плясали чёртики. — И что если ты не прекратишь, она тебя укусит. — Ого, — Щербаков прижал гитару к груди, словно защищая. — Значит, она меня признала! — Она тебя хочет убить, — поправил его Деревяшкин, который лежал на полу, подложив руки под голову. — Это разные вещи. — Лёша, ты на чьей стороне?! — возмутился Щербаков. — На стороне тишины, — буркнул Деревяшкин. — И на стороне гитары. Ребята рассмеялись. Щербаков пыхтел, кряхтел, продолжал бренчать, но уже тише. Саша периодически вздыхал, но больше не ругался. Фурцев и Макаров играли в какую-то карточную игру на полу, периодически споря о правилах. Эмир сидел у окна и что-то записывал в блокнот — видимо, статистику всего, что происходило в комнате. Кокошка молча снимал всё на телефон, время от времени делая фото. Парадеевич сидел рядом с Деревяшкиным и методично перебирал какие-то бумаги — видимо, отчёты — но периодически протягивал Лёше коробку сока или поправлял ему подушку под головой. Илья сидел на своей кровати, поджав ноги, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он смотрел на всех них — на Щербакова, который мучил гитару, на Фурцева, который проигрывал Макарову, на Эмира, который что-то подсчитывал, на Парадеевича, который заботился о Деревяшкине, — и думал о том, как странно устроен мир. Недавно он сидел здесь, с Сашей, и было тяжело. Саша задал вопрос, на который он не мог ответить. Повисло напряжение. Илья думал, что весь день пройдёт в этом напряжении, в этой тяжести. Но пришли они. Все. Гурьбой. Как будто так и надо. И напряжение исчезло. Растворилось в смехе Щербакова, в ворчании Деревяшкина, в спорах Фурцева и Макарова. Спасибо, — мысленно сказал Илья, хотя вслух не произнёс ни слова. Спасибо, что пришли. Он посмотрел на Сашу. Тот сидел на своей кровати, всё ещё с книгой, но теперь книга была отложена в сторону, и Саша смотрел на Щербакова с той самой едва заметной усмешкой, которая появлялась на его лице, когда ему было хорошо. Илья поймал его взгляд. Саша посмотрел на него, и на секунду — всего на секунду — Илья увидел в его голубых глазах что-то тёплое. Благодарное. Ты тоже это чувствуешь, — подумал Илья. Ты тоже благодарен. Саша кивнул, словно услышал его мысли.

***

К ужину дождь наконец прекратился. Они вышли из корпуса, и Илья сразу почувствовал, как воздух изменился. Он стал другим — тяжёлым, влажным, насыщенным запахами. Пахло сырой травой, мокрой землёй, влажным асфальтом и чем-то сладковатым — кажется, цветущей липой, которую дождь прибил к земле. Лагерь гудел, несмотря на погоду. Дождь прекратился, но небо всё ещё было серым, и сумерки наступили раньше, чем обычно. Деревья казались тёмными, мокрыми, блестящими от капель. Дорожки блестели, отражая свет фонарей, которые уже зажглись вдоль аллей. С крыш корпусов стекала вода, капая в лужи с ритмичным, почти музыкальным звуком. Где-то вдалеке слышались голоса — кто-то смеялся, кто-то звал кого-то. Мимо пробежала стайка малышей в резиновых сапогах, шлёпая по лужам и визжа от восторга. Илья шёл рядом с Сашей, и их плечи почти соприкасались. Он чувствовал, как от брюнета идёт тепло, как его присутствие успокаивает. — Хорошо, — тихо сказал Яцкевич, вдыхая влажный воздух. — После дождя. — Ага, — Саша кивнул. — Пахнет... детством. Илья посмотрел на него, удивлённый. — Детством? — Ну, — Саша пожал плечами. — Знаешь, когда тебе семь, и ты бегаешь по лужам, и тебе всё равно, что ты мокрый. Вот это. Илья улыбнулся. Он понял.

***

Столовая гудела, как всегда. Пахло супом, тёплым хлебом и компотом. Воздух был густым от пара, голосов, звона столовых приборов. Ребята снова сели за один стол. Все. Без исключений. Фурцев, Щербаков, Деревяшкин, Парадеевич, Кашоков, Макаров, Кокошка, Илья, Саша — все они сидели вместе, теснясь, но никому не тесно. Это теперь был их стол. Их место. Илья заметил, как Антон, который стоял у входа и разговаривал с кем-то из вожатых, посмотрел на них. Его взгляд скользнул по столу — по всем ним — и задержался на секунду дольше, чем нужно. Илья увидел, как Шастун что-то сказал вожатому рядом, и тот тоже посмотрел на их стол. Потом кивнул. Они видят, — подумал Илья. Они видят, что мы... другие. Он не знал, как это назвать. Не «друзья». Не «компания». Что-то большее. Что-то, что было больше, чем просто знакомые, которые сидят за одним столом. — Так, мои хорошие! — голос Антона перекричал шум столовой. Все повернулись. Вожатый уже стоял рядом со столом, улыбаясь своей фирменной тёплой улыбкой. — Сегодня вместо беседки мы будем сидеть в холле, — объявил он. — Будем рассказывать о том, что произошло днём. Как вы провели время. Что чувствовали. Самоанализ, короче. — О нет, — простонал Щербаков. — Только не это. — Именно это, — кивнул Шастун. — Огонёк должен состояться каждый вечер. Это традиция. Так что после ужина — все в холл. И не опаздывайте. Он подмигнул и ушёл. Ребята застонали в унисон, но начали есть. Илья сидел, механически откусывая хлеб, и чувствовал на себе взгляд. Он поднял глаза и увидел Аню, которая сидела за своим столом с подругами и смотрела на него. Её взгляд был тяжёлым, настойчивым. Она смотрела так, словно хотела сказать что-то, но не могла. Или не хотела. Илья отвёл глаза, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тревога. Но тут Данила, который сидел напротив, слегка сдвинулся. Его габаритная фигура — широкая, массивная — закрыла Аню от Ильи, как стена. Яцкевич больше не видел её. — Дань, ты чего? — спросил Щербаков, который сидел рядом. — Да так, — Фурцев пожал плечами, продолжая есть. — Спина чешется. Илья посмотрел на Фурцева, и тот подмигнул ему. Едва заметно, но Илья увидел. Он знает, — подумал Илья. Он видит, что Аня смотрит. И он меня закрывает. Он не знал, почему Данила это делает. Может, потому что чувствовал. Может, потому что видел, как Илья нервничает. Может, потому что... потому что они теперь были одним целым. Ермолаев сидел рядом, как всегда. Он молча намазывал хлеб маслом и протягивал Илье. Тихо, ненавязчиво, словно это было самой естественной вещью на свете. Илья брал хлеб, чувствовал, как его пальцы касались пальцев Саши, и не отстранялся. Рядом сидели Парадеевич и Деревяшкин. Саша так же молча протягивал Лёше коробку сока, поправлял выбившуюся прядь, что так и норовила залезть в глаза, кружил над ним и впрямь как мамочка. А Лёша принимал эту заботу так же естественно, как дышал. Он не благодарил. Не благодарили. Просто принимал. Илья смотрел на них и чувствовал что-то странное. Они были вместе уже почти год. Это ни для кого не секрет. Это не нужно было озвучивать — это чувствовалось в каждом их движении, в каждом взгляде, в каждом жесте. Их связь была прочнее, глубже, старше. Они прожили то, что Саша и Илья только начинали проживать. Это пример, — пронеслось в голове у Ильи. Это то, что может быть с нами. Если всё пройдёт хорошо. Он не знал, что значит «хорошо». Не знал, что их ждёт. Но он видел, как Парадеевич смотрит на Деревяшкина — тихо, тепло, с той самой нежностью, которая не нуждается в словах. И видел, как Деревяшкин принимает этот взгляд, не отстраняясь. Это возможно, — подумал Илья. Это реально. Он посмотрел на Сашу. Тот намазывал хлеб маслом, сосредоточенный, спокойный. Илья почувствовал, как внутри разливается тепло. Это возможно и с нами, — подумал он. Если мы не испугаемся. Ой, что-то меня не в те степи понесло... И тут его взгляд скользнул в сторону. За соседним столом сидел Эмиль — вожатый младших отрядов, тот самый, который вчера поддерживал мальчишку с кувырком. Он крутился волчком вокруг кого-то — и Илья увидел, кто это. Дима Масленников. Тот самый методист, который стоял вчера утром с Нурланом и Антоном. Эмиль что-то говорил ему, активно жестикулируя, смеялся, пытался привлечь его внимание. Он наклонялся ближе, касался его плеча, смотрел в глаза с той самой надеждой, которую Илья узнал. Но Масленников... Масленников просто игнорировал его. Он смотрел в свою тарелку, методично откусывая хлеб, словно Эмиля вообще не существовало. Его лицо было холодным, отстранённым, непроницаемым. Он даже не поворачивал головы, когда Эмиль к нему обращался. Эмиль не унимался. Он продолжал говорить, смеяться, пытаться. Но Масленников просто... не замечал его. Илья смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он не понимал, почему ему плохо. Почему от этой картины у него перехватывает дыхание. Почему он чувствует... что-то. Может, потому что он видел себя в Эмиле. Может, потому что он боялся, что Саша когда-нибудь посмотрит на него так же — холодно, равнодушно. Может, потому что... Он не знал. Не понимал. Просто отвёл глаза и посмотрел на Сашу. Тот намазывал хлеб маслом, сосредоточенный, спокойный. Илья выдохнул. Не так, — подумал он. С Сашей не так.

***

Холл корпуса был тёмным, освещённым только несколькими свечами, которые Антон расставил по полу. Ребята сидели кругом — кто на подушках, кто на полу, кто на низких скамейках. Воздух пах воском, нагретым деревом и чем-то ещё... чем-то домашним. За окнами холла ночь была чёрной, и только вспышки далёкой молнии освещали верхушки сосен. Антон сидел в центре круга, скрестив ноги. Его лицо было мягким в свете свечей, тени плясали на его чертах, делая его моложе, спокойнее. — Так, — тихо произнёс он. — Что у нас сегодня было? Тишина. Никто не хотел начинать первым. — Ну да ладно, — Щербаков вздохнул и поднял руку. — Я начну. Сегодня было... странно. В хорошем смысле. Я думал, что после вчерашнего выступления мы все развалимся, что будет лень, апатия, депрессняк. А тут — дождь, квест отменили, мы целый день сидели в комнате у Санька и Илюхи, и... — он пожал плечами. — Было круто. Как-то... по-настоящему. — Статистически, — подхватил Эмир Кашоков, поправляя очки, которые блеснули в свете свечи. — Вероятность того, что спонтанное общение в замкнутом пространстве укрепляет социальные связи, составляет девяносто два процента. Сегодня мы это подтвердили. — Эмир, ты опять со своей статистикой, — Макаров рассмеялся, но не зло — тепло. — Скажи проще: тебе понравилось. — Мне... понравилось, — Эмир смутился, но не отвёл взгляд. — Я чувствую, что мы... стали ближе. Это редкое ощущение для меня. Обычно я провожу время только с Ильёй, но сегодня что-то изменилось, правда, я не могу объяснить что... Парадеевич сидел рядом с Деревяшкиным, который лениво полулежал на нём, как всегда. Саша посмотрел на Лёшу, и тот лениво поднял голову. — Чего? — буркнул Лёша. — Я не хочу говорить. — Придётся, — Парадеевич усмехнулся, но в его голосе была нежность. — Лёш, ты же знаешь правила. — Ц, — Лёша вздохнул. — Ладно. Сегодня было... нормально. Дождь — это хорошо. Не надо никуда идти. Мы сидели в комнате, Щербаков мучил гитару, Фурцев проигрывал Макарову в карты, и... — он посмотрел на Парадеевича, и на секунду — всего на секунду — его взгляд стал мягче. — Было тихо. Мне нравится, когда тихо. Парадеевич не сказал ничего. Он просто положил руку на плечо Лёши, и тот не отстранился. Фурцев поднял руку. — Я скажу коротко, — его голос был серьёзным, без обычных шуток. — Сегодня я понял, что мы — не просто отряд. Мы... команда. Когда Щербаков ввалился в комнату со своей документалкой, и все пришли... я понял, что мы — одно целое. И это круто. Кокошка, который сидел в стороне, молча кивнул. Он не говорил — он никогда не говорил на огоньках. Но он поднял камеру и показал экран, где было видео, снятое сегодня в комнате №42: Щербаков мучает гитару и нервы Ермолаева, Фурцев проигрывает, Деревяшкин спит, Парадеевич заботится о Лёше, Эмир что-то подсчитывает, Макаров смеётся. И в углу — Илья и Саша, которые смотрят друг на друга. Кокошка опустил камеру. Все поняли. Антон улыбнулся. — Спасибо, ребята, — тихо сказал он. — Это важно. То, что вы чувствуете. То, что вы вместе. Он посмотрел на Илью и Сашу, которые сидели рядом, плечом к плечу. — Илья, Саша, — мягко произнёс он. — Вы что-то хотите сказать? Илья почувствовал, как все взгляды повернулись к ним. Его сердце забилось быстрее, но он не отвёл взгляд. Он посмотрел на Сашу, и тот посмотрел на него. — Я... — начал Илья, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я хочу сказать, что сегодня... сегодня я понял, что я не один. Что есть люди, которые... которые приходят, когда тебе плохо. Которые не дают тебе остаться одному. И это... это важно. Он посмотрел на Сашу, потом на Фурцева, на Щербакова, на всех их. — Спасибо, — тихо сказал он. — Что пришли. Саша сидел молча. Его голубые глаза в свете свечей казались почти прозрачными. Он посмотрел на Илью, и на секунду — всего на секунду — Илья увидел в них что-то тёплое. Благодарное. — Я... — Саша начал, но остановился. Он посмотрел на Илью, потом на Антона, потом снова на Илью. — Я хочу сказать, что я... я рад. Что мы здесь. Все. Что мы... вместе. Он не сказал больше. Но все поняли. Антон кивнул. — Это хорошо, — тихо сказал он. — Очень хорошо. Огонёк продолжался ещё немного. Ребята говорили о мелочах — о дожде, о квесте, о том, как Щербаков упал на зарядке, о том, как Фурцев не укатился со сцены. Смеялись. Шептались. Илья сидел, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он смотрел на всех них — на свою стаю, на свою семью — и думал о том, как странно устроен мир. Днём он думал, что будет один. Что Саша задаст вопрос, на который он не сможет ответить. Что будет тяжело. Но пришли они. Все. Гурьбой. Как будто так и надо. И всё стало хорошо.

***

Отбой прошёл тихо. Ребята расходились по комнатам, желая друг другу спокойной ночи. Фурцев обнял Макарова за шею, Щербаков подмигнул Кокошке, Деревяшкин лениво помахал всем рукой, не отлипая от Парадеевича. Коридор пах сыростью и старым деревом, за окнами тихо шелестели мокрые сосны. Илья и Саша вошли в комнату №42, и Саша закрыл за собой дверь. Они молча начали готовиться ко сну. Илья натянул пижаму, сел на кровать, поджав ноги. Саша достал из кармана пачку сигарет, посмотрел на них, потом на Илью. — Я выйду, — тихо сказал он. — Ненадолго. Илья посмотрел на него. Он знал, что Саша курит. Понял это, когда услышал запах холодной мяты в комнате. Но Саша никогда не говорил об этом прямо. Никогда не признавался. А сейчас — сказал. Он доверяет мне, — подумал Илья, и внутри что-то тёплое разлилось. Он знает, что я знаю. И он не боится. — Хорошо, — тихо ответил он. — Я подожду. Саша посмотрел на него, и на секунду — всего на секунду — Илья увидел в его голубых глазах что-то... удивлённое. Будто он не ожидал, что Илья скажет именно это. — Спасибо, — тихо сказал Саша. И вышел. Илья сидел на кровати, слушая, как дверь тихо закрывается. Он смотрел в окно, за которым была тёмная ночь, и думал о том, как странно устроен мир. Днём он боялся, что Саша спросит то, на что он не сможет ответить. Сейчас Саша сам доверился ему. Это возможно, — подумал Илья. Это реально. И он лёг, укрываясь одеялом, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он будет ждать.

***

Саша шёл по тёмной аллее, засунув руки в карманы толстовки. Ночь была тихой, влажной — после дождя воздух стал тяжёлым, насыщенным запахами сырой земли и хвои. Где-то вдалеке стрекотали цикады, и этот звук был таким громким, что казался почти оглушительным. С мокрых веток сосен падали редкие капли, ударяясь о листву с тихим, ритмичным стуком. Он дошёл до места, где аллея поворачивала к корпусу девочек, и остановился. Не потому что хотел подслушивать. Просто услышал голоса. — ...и он даже не посмотрел на меня, — голос Ани был жалобным, почти плаксивым. — Я к нему, а он... он просто отвернулся. Как будто меня нет. — Ань, ну ты же видела, какой он, — другая девочка, кажется, Маша. — Он странный. Почти всегда один, всегда молчит. — Но он же красивый, — Аня вздохнула. — И вчера на сцене... он был таким настоящим. Я думала, он хотя бы посмотрит... Саша усмехнулся про себя. Опа, новые сплетни. Он не стал подходить, не стал слушать дальше. Аня была... липкой. Настойчивой. Но она не делала ничего плохого. Просто влюбилась не в того. Он пошёл дальше, обходя корпус, и тут услышал другие голоса. Мужские. Низкие. Они доносились из-за угла корпуса, где обычно курили старшие отряды. — ...да ладно тебе, Яцкевич — это просто пустое место, — голос был знакомым. Кажется, какой-то парень из третьего отряда. Высокий, с короткой стрижкой, который всегда ходил с компанией таких же, как он. — Я же говорю, — другой голос. — Он странный. Всегда молчит, всегда прячется. А тут вдруг окрылился. — Окрылился, блять, — третий рассмеялся. — С кем он там водится? С Ермолаевым? — Да ладно, Ермолаев — это одно, — первый голос стал серьёзнее. — Но Яцкевич... он лучше бы оставался тихушником. Как раньше. Саша замер. Что-то внутри него сжалось. Что-то тяжёлое, холодное. — Чё это вдруг? — спросил второй. — Да он просто... не на своём месте, — первый голос стал тише, но злее. — Он был никем. А тут вдруг с ними за один стол сел. С Ермолаевым, с Фурцевым... да они его сожрут. — Ну, может, он им нужен, — второй пожал плечами. — Ермолаев же... странный тоже. Может, они друг друга понимают. — Не в этом дело, — первый голос стал почти шёпотом. — Дело в том, что Яцкевич... он не должен был окрыляться. Он должен был оставаться на своём месте. Тихо. Смирно. — А если не останется? Пауза. — Тогда мы ему напомним, — первый голос стал холодным, как лёд. — Он поймёт. Они все поймут. Саша стоял, не дыша. Его руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Внутри что-то закипало — не пёс, не ревность, не злость. Что-то большее. Что-то, чего он не мог назвать. Они хотят его сломать, — пронеслось в голове. Они хотят, чтобы Илья снова стал тем, кем был. Терпилой. Никем. Он не стал подходить. Не стал слушать дальше. Он просто развернулся и пошёл обратно, чувствуя, как внутри что-то тяжёлое, холодное оседает в груди, как свинец. Он шёл быстро, почти бежал, и в голове крутилась только одна мысль: Они его не тронут. Я не дам. Он дошёл до крыльца второго корпуса и остановился. На ступеньках сидели Антон и Щербаков. У Антона в руках был термос, у Щербакова — кружка. Они не видели Сашу — он стоял в тени, за колонной. — ...и я тогда думал, что это самая крутая работа на свете, — говорил Антон, его голос был тихим, тёплым. — Вожатый, который играет на гитаре. Я хотел быть им. — И стал, — Щербаков усмехнулся, отпивая чай. — И до сих пор думаешь, что это круто? — До сих пор, — Антон улыбнулся. — Каждый день. Пауза. Щербаков посмотрел на него, и в его взгляде было что-то серьёзное, чего Саша раньше не видел. — Антон, — тихо спросил Лёша. — А ты когда-нибудь влюблялся? Антон замер. Он посмотрел на воду — видимо, они сидели так, что было видно озеро — и долго молчал. — Да, — наконец тихо сказал он. — И до сих пор влюблён. Щербаков поднял брови. — Серьёзно? А где она? Антон усмехнулся, но в его улыбке было что-то грустное. — Она... рядом. Просто не всегда это понимает. Щербаков посмотрел на него внимательно. Саша тоже. — Ты про... — Лёша не закончил. Но Саша понял. Он знал, что между Антоном и Арсением что-то есть. Все знали. Но никто не говорил. Антон не ответил. Он просто посмотрел на озеро, и в его глазах было что-то... тоскливое. — Антон, — тихо спросил Щербаков. — А тебе не страшно быть вожатым? Мы же... сложные. Антон посмотрел на него. Долго. — Страшно, — честно сказал он. — Каждый день. Но я знаю, что вы — хорошие. Просто иногда вам нужно, чтобы кто-то в вас верил. Даже когда вы сами не верите. Щербаков опустил глаза. Он не сказал ничего, но Саша видел, как его плечи слегка расслабились. — А Даниле восемнадцать двадцать первого, — Антон сменил тему, и его голос стал хитрым. — Это серьёзная дата. Мы должны отметить. — А можно коньяк? — Щербаков тут же оживился. — Нет, — Антон закатил глаза. — Но я принесу что-то получше. У меня есть друг, который работает в баре. Он обещал помочь. — Серьёзно? — Щербаков широко улыбнулся. — Антон, ты лучший! — Я знаю, — Антон усмехнулся. — Но это секрет. Нурлан убьёт нас всех, если узнает. — А Арсений? Антон замер. — Арсений... — он сделал паузу. — Арсений будет в курсе. Потому что он... я его зам. И он должен знать. Щербаков посмотрел на него, и в его глазах плясали тёплые огоньки. — Ты его любишь, — тихо сказал он. Не вопрос. Констатация. Антон не ответил. Он просто посмотрел на озеро, и в его глазах было что-то... светлое. — Я никогда не думал, — тихо сказал он, — что буду вот так сидеть с вами. Пить чай. Смотреть на звёзды. — А что ты думал? — Я думал, что буду строгим. Что буду читать морали. Что буду... — он запнулся. — Что буду один. Щербаков посмотрел на него, и его улыбка стала мягкой. — Ты не один, — тихо сказал он. — Ты с нами. Антон посмотрел на него. Улыбнулся. — Да, — сказал он. — Я с вами. Саша стоял в тени, слушая их, и чувствовал, как внутри что-то тёплое разливается. Антон прав, — подумал он. Иногда нужно, чтобы кто-то в тебя верил. Он посмотрел на них — на Антона, который пил чай, на Щербакова, который смотрел на звёзды, — и подумал о Илье. О том, как Илья сидит в комнате и ждёт его. О том, что он обещал вернуться. О том, что какие-то придурки хотят его сломать. Не дождутся, — подумал Саша, и внутри что-то холодное, тяжёлое стало твёрдым, как сталь. Я не дам. Он развернулся и пошёл обратно в корпус, к чёрному входу, чувствуя, как в груди что-то меняется. Он шёл не как аналитик. Не как тот, кто всё контролирует. Он шёл как тот, кто защищает.