Жить в твоей голове

– Нет, суки, не трогайте меня!! – орал парень, пока его вытаскивали из машины и волокли в здание школы. – Милый, успокойся.. – умоляла Катерина, мать Уильяма. – Да ремня ему явно мало давали. Ничего, здесь это быстро исправят. – проворчал Марсель, глава семейства. – Ненавижу! Ненавижу вас! – кричал Уильям, отбиваясь ногами и вырываясь. Марсель подошёл, схватил сына за локоть, с силой сжал и прошипел: – Успокойся. Ты позоришь нас, nigaud! Уильям закатил глаза – он терпеть не мог, когда отец вставлял французские слова, которых он не понимал. Как только Марсель ослабил хватку, парень снова попытался вырваться. – Отпустите, скоты! – но его уже затащили в кабинет директора. – Меня зовут Юрий Олегович Бондаренко, я директор этого учреждения. А ты, я так понимаю, Уильям Марсельевич Шер. – Парень кивнул и откинул чёлку со лба. – Я здесь по ошибке. – запротестовал Уилл. – Да-да, вы все здесь по ошибке. Ну, и чем же ты насолил родителям? С девочками гулял? Или, может, с мальчиками? Плохо себя вёл? А может, нечто похуже? – Директор усмехнулся и подпёр подбородок кулаком. – Не ваше дело. – Юноша нахмурился и отвёл взгляд, уставившись на картину на стене. Парня оформили по-быстрому: личное дело, подписи обоих родителей, бесконечный коридор. Завуч лично довела его до общежития, где уже дожидались вещи. Как выяснилось позже — дожидались не просто так, а после основательного, въедливого досмотра. Общежитие оказалось пятиэтажкой, которую нельзя было назвать ни новой, ни старой. Где-то взгляд цеплялся за потёртости и въевшуюся пыль по углам, но там, где это действительно имело значение, чувствовалась свежая рука: новая мебель, стеклопакеты, более-менее приличный ремонт. Кровать, к удивлению, не издала ни звука, когда Уилл тяжело опустился на край. Он, ничуть не смущаясь присутствия женщины, вывалил всё содержимое сумки на матрас — и в следующую секунду воздух прорезал его сдавленный вопль: — А где...?! Он осёкся, будто наткнулся на невидимую стену. Потом судорожно перерыл вещи руками. Ничего. Ни пачки сигарет, ни зажигалки, ни презервативов. И самое паршивое — исчезли его самокрутки с косяками. Словно их и не было вовсе. — Что-то не так? — с лёгкой, почти сочувственной улыбкой поинтересовалась завуч. Женщина лет сорока, с цепким взглядом, который, казалось, всё подмечал и ничего не упускал. — Забыл что-то дома? Не переживай, родители смогут привезти на выходных. — Вы прекрасно знаете, чего здесь нет, — процедил Уилльям, сжимая в кулаке край куртки. Голос его стал низким, напряжённым. — Где это всё?! Завуч выдержала паузу, сцепив руки перед собой, и спокойно ответила: — Ты здесь, молодой человек, для того чтобы исправиться. А это, — она небрежно махнула рукой в сторону пустого матраса, — лишь мешает этому. Я сделала то, что обязана. Для твоей же пользы. Она ещё раз коротко улыбнулась — на этот раз без тени тепла, скорее с удовлетворением, что всё прошло именно так, как она и планировала, и вышла. Уилл остался один, со своими мыслями и переживаниями.

***

Телефон у него забрали чуть позже — уже после ужина. И, как выяснилось почти сразу, вернут только в следующую субботу. Если, конечно, поведение заслуживало. На ужин давали гречку с сосиской и чай. Уилльям, привыкший к худшим вариантам, мысленно выдохнул: с питанием здесь оказалось вполне сносно. Гречка рассыпчатая, сосиска хотя бы не резиновая. Чай, правда, напоминал подкрашенную воду с намёком на заварку, но на фоне остальных потерь это казалось сущей мелочью. Он даже не стал просить сахар — бесполезно. Сытый, но глубоко расстроенный, Уилльям рухнул на кровать, даже не потрудившись разобрать вещи. Сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений, будто провал в чёрную яму. Утро ворвалось резко и противно. Пронзительный, механический звон разнёсся по коридору, врезался в стены и пополз под двери. Уилльям подскочил, как ошпаренный, едва не свалившись с кровати. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё стоял этот назойливый, дребезжащий звук — будильник для всех учеников. Он резал утреннюю тишину, как ножом, не оставляя шанса досмотреть хоть один сон. — Господи, — прохрипел Уилльям, растирая лицо ладонями. — И это теперь каждое утро? Он сел, зевнул и посмотрел на окно. За стеклом серое небо только начинало светлеть. Общежитие медленно оживало: где-то хлопнула дверь, послышались шаги, приглушённые голоса. Его первое утро здесь начиналось — и начиналось оно паршиво.

***

Умывание, душ, казённый завтрак — и вот он уже стоял в коридоре с расписанием в руке, чувствуя себя не учеником, а приговорённым. Первые два урока стояли жирным шрифтом: НЕМЕЦКИЙ ЯЗЫК. Уилльям застыл, уставившись в бумажку, как в смертный приговор. В голове пронеслась паническая мысль: «Я знаю французский — и то на тройку. Английский даётся свободно, родной русский — само собой. И на этом, блядь, всё. А где здесь немецкий?!» В груди неприятно заныло. Он попытался вспомнить хоть что-то из школьной программы: «Гутен таг», «данке», «ауф видерзеен» — и на этом его познания в немецком заканчивались, обрываясь коротким и жалким списком. — Охренеть, — выдохнул он, закатывая глаза. — Я сюда лечиться приехал или на каторгу? Уилльям медленно побрёл к кабинету, мысленно прощаясь с иллюзией лёгкой жизни и готовясь смотреть в пустоту, когда учитель заговорит на языке, который он даже не узнает в лицо. Войдя в кабинет 38, Уилльям на мгновение замер на пороге. Кабинет оказался обычным — парты, доска, портреты классиков под стеклом. Но всё внимание приковал мужчина, сидевший за учительским столом. Тридцать, от силы тридцать пять лет. Чёрные брюки, строгая рубашка, рукава закатаны до локтей — и на предплечьях отчётливо проступали вены, рельефные, живые, будто нарисованные поверх бледной кожи. Уилльям поднял взгляд выше и словно наткнулся на стену. Лёгкая щетина, очерчивающая жёсткую линию челюсти. Волосы пепельно-серого, почти стального оттенка, чуть взлохмаченные, словно их постоянно трепал ветер. И глаза — холодные, серые, с хитринкой, которая не сулила ничего хорошего. На губах застыла лёгкая, насмешливая улыбка — и в ней читалось то самое «я знаю о тебе больше, чем ты сам». Уилля будто окатили ледяной водой. Он остолбенел на пороге, забыв поздороваться, забыв, куда и зачем пришёл. Сердце на секунду пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. «Господи, — пронеслось в голове. — И этот меня будет учить немецкому?! Он сам выглядит как оживший учебник по грамматике, который решил меня прикончить». — Ну что, Уилльям, — голос мужчины оказался низким, чуть хрипловатым, с едва уловимым акцентом. — Проходи, не стой в дверях. Ты ведь не боишься немецкого? Или всё-таки боишься? Насмешливая улыбка стала чуть шире. — Откуда вы знаете моё имя? — настороженно поинтересовался Уилльям, опускаясь за ближайшую парту. Только сейчас он заметил, что в классе пусто — всего три-четыре человека, сидевших по углам с отсутствующими лицами. Словно они уже привыкли к происходящему и не ждали ничего хорошего. — Я многое о тебе знаю, — Аллен Бронски чуть наклонился вперёд, положив руки на стол. Его взгляд стал внимательнее. — В частности, то, что ты пронёс сюда, прежде чем его изъяли. Он выдержал эффектную паузу и подмигнул — коротко, почти по-свойски. — Меня зовут Аллен Бронски. Обращайся ко мне на «сэр» или «мистер». В крайнем случае — «господин», — он усмехнулся и подпёр щёки ладонями, глядя на Уилла с явным любопытством, как на любопытный экспонат. Уилльям фыркнул. В груди шевельнулась упрямая злость на весь этот театр абсурда, и он не удержался от колкости: — Хорошо, сэр мистер Аллен Господин. Может, вам ещё мою родословную на доске расписать или сразу к доске вызовите для показательной порки? Слова прозвучали резче, чем он планировал, но отступать было поздно. Он вскинул подбородок, готовый к ответной реакции. Аллен медленно улыбнулся — на этот раз не насмешливо, а почти одобрительно, будто ждал именно такого тона. — Острый язык — хорошо, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Но по делу. Немецкий, Уилльям. Сделаем вид, что ты не ноль в нём. Идёт? Уилльям фыркнул вновь, но всё же кивнул — спорить с этим типом, который смотрел так, будто читал его мысли, было бесполезно. Да и немецкий, хоть и казался полным кошмаром, мог оказаться не самым страшным испытанием в этом месте. Через пару минут в кабинет подтянулись ещё человек пять: сонные, с кругами под глазами, явно не горящие желанием постигать языковые премудрости. Уилльям мельком оглядел присутствующих — десять человек, вместе с ним. И это, судя по всему, был средний показатель. Наконец начался урок. Аллен хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и его голос разнёсся по кабинету: — Открываем тетради. Учебники на страницу три. Уилльям послушно зашуршал страницами, краем глаза следя за преподавателем. Тот прошелся вдоль доски, остановился по центру, и плавно, без напряжения, заговорил на немецком: — Und so werden wir heute über die großen deutschen Schriftsteller sprechen. Слова прозвучали мягко, почти музыкально. Уилльям замер, уставившись в учебник, будто надеялся, что буквы сами собой сложатся в понятные фразы. Ничего не понятно. Абсолютно. — Что он сказал? — шёпотом спросил парень справа, такой же растерянный, как и он сам. — Понятия не имею, — так же тихо отозвался Уилльям, чувствуя себя полным идиотом. Аллен повернулся к классу и, словно услышав перешёптывания, улыбнулся той же насмешливой улыбкой: — Не бойтесь. Я не кусаюсь. Пока что. Для начала — переведём. Гёте, Шиллер, Брехт... Знакомые имена? Вот и прекрасно. Будем разбираться вместе. Он переключился на русский, и по классу пробежал облегчённый выдох. Даже Уилльям позволил себе чуть расслабиться — кажется, этот "сэр мистер Аллен Господин" всё-таки собирался не просто пугать, но и учить. Урок закончился, Уилльям ожидал драму в стиле: "останься после урока". Но такого не последовало. Так что он со спокойной душой ушёл на следующую пару.