Taste tears

Тишина в студии Юнги всегда была особенной, густой и почти осязаемой. Она хранила в себе запах кофе, остывшего ещё шесть часов назад, жар работающего процессора и напряжение. Сейчас к этому коктейлю примешивалось что-то ещё — горькое, тяжёлое. Осадок от их ссоры. Причина была идиотской. До зубного скрежета идиотской. Они репетировали новую связку, все были на нервах: камбэк через девять дней, звукорежиссёр что-то перепутал в накладках, Хосок сорвал голос на разминке, а Юнги уже третьи сутки почти не спал, сводя демо-версию. Чимин зашёл в студию принести ему ужин — рис с овощами и холодный американо. Поставил поднос на край стола, зацепил рукавом толстовки кружку с карандашами, те посыпались с грохотом, один упал прямо на клавиши миди-клавиатуры, но ничего не слетело с ноутбука. Юнги вздрогнул, повернулся и посмотрел на Чимина так, словно тот совершил государственную измену. — Ты вообще думать умеешь? — голос был тихим, но в этом шепоте было больше яда, чем в крике. — Я тут два часа идеальный тайминг выстраиваю. На миллисекундах. А ты приходишь и… Он не договорил. Отвернулся, снял наушники и уставился в монитор. Чимин начал оправдываться, но слова путались, выходили виноватыми и какими-то детскими. Юнги молчал. Минуту. Две. Десять. Когда Чимин попытался коснуться его плеча, он дёрнулся, как от ожога, и выдавил: — Выйди. Не «пожалуйста». Не «оставь меня на полчаса». Просто — выйди. Чимин вышел. Студия захлопнулась за ним с тихим хлопком И вот теперь — два ночи. Три. Чимин успел принять душ, переодеться, поплакать в подушку, потом разозлиться на себя за слёзы, потом снова разреветься, потом уснуть, потом проснуться. И всё это время в голове стучало одно: «Он молчит. Он всё ещё молчит». В коридоре общежития было темно. Чимин шлёпал босыми ногами по холодному полу, накинув на голые плечи чужую толстовку, кажется, принадлежащую Юнги, слишком большую, сползающую с ключиц. Перед дверью студии он замер. Поднёс ладонь к дереву, но не коснулся. Внутри — ни звука. Ни щёлканья мыши, ни клавиш, ни того привычного гула, который всегда сопровождал Юнги за работой. Отошел. Или спит. Чимин толкнул дверь. Она не была заперта. Студия встретила его запахом холодного кофе и чего-то родного, наверно, одеколона для душа Юнги, который тот использовал, когда ночевал здесь. Лампы не горели, только открытый ноутбук отбрасывал тусклый свет на стены. На диване, маленьком, кожаном, продавленном посередине, лежала фигура. Юнги спал. Или делал вид. Он свернулся калачиком лицом к стене, поджав колени к груди. Даже во сне он выглядел раздражённо — плечи напряжены, спина казалась слишком прямой для такой позы. На полу валялся плед, который он так и не накинул. Чимин поднял его, повесил на спинку стула, а потом опустился на колени. Медленно. Осторожно. Сначала одно колено на холодный линолеум, потом второе. Легкий холод отдался в кости, но Чимин не обратил внимания. Он сидел, вжавшись в край дивана, и просто смотрел на Юнги. На его затылок. На маленькое родимое пятно за ухом, которое знал на ощупь. «Он обиделся сильнее, чем должен был, — подумал Чимин. — Но ведь и я хорош. Разве нельзя было просто сказать: «Чимин, убери, ты мне мешаешь»? Зачем это молчание? Зачем эта обида?» Он обхватил себя руками за плечи, поёжился. Не от холода, а от того, что внутри всё сжималось в тугой узел. Тишина давила. Такая густая, что можно было резать ножом. Чимин чувствовал каждую секунду этой тишины на своей коже. И тогда Юнги пошевелился. Медленно. Он выпрямил ноги. Потом повернул голову. Потом всё тело — сначала плечи оторвались от спинки дивана, потом он перекатился на спину, потом — на другой бок. К Чимину. Это заняло, казалось, целую вечность. Чимин замер, боясь дышать. Глаза Юнги оставались закрытыми, ресницы дрожали, но могло показаться. Лицо теперь было обращено к нему: расслабленное, но с застывшей между бровей складкой. Он выглядел младше во сне. Беззащитнее. Чимин положил голову на край дивана, коснулся щекой сгиба локтя Юнги — сквозь тонкую ткань футболки чувствовалось ровное тепло. Слёзы подступили мгновенно. Они не слушались, не спрашивали разрешения, просто потекли по щекам, капая на собственную руку, на край дивана. «Ну прости меня. Пожалуйста. Только не молчи», — подумал Чимин, понимая, что тот просто спит, но хотелось, чтобы тот открыл глаза и что-то ответил. Чимин закусил губу, но всхлип всё равно вырвался — тихий, сдавленный. Он выдохнул, попытался унять дрожь в плечах. В горле стоял ком, мешающий говорить, но слова выходили сами — тёплые, обречённые, отчаянные: — Ну прости меня. Пожалуйста. Только не молчи. Голос сорвался, прозвучал хрипло, как у ребёнка, разбуженного кошмаром. — Ты же знаешь, я не специально. Я просто… я так устал. Мы все устали. Но это не оправдание. Я был не прав. Лучше накричи на меня. Разбуди меня в три ночи и ори. Только не молчи, Юнги. — Он сглотнул, слёзы потекли сильнее. — Я не могу, когда ты так. Это как… как будто меня нет. Для тебя нет. А я хочу быть. Даже если ты зол. Даже если ты меня ненавидишь сейчас. Просто будь рядом. Пожалуйста. Чимин замолчал. Плечи тряслись, но он старался дышать ровно. Он смотрел на лицо Юнги, такое близкое и родное, и думал. Думал о том, что иногда молчание хуже любого крика. Что он готов вынести что угодно: грубость, холодность, даже если Юнги оттолкнёт его сейчас. Лишь бы не чувствовать эту пустоту. Думал о том, что никогда не умел ждать. Что его любовь всегда была громкой, требовательной. Он лез обниматься без спроса и прижимался лбом к лбу, когда нужно было просто посидеть рядом. А ещё он подумал: «Может быть, если я его поцелую, он почувствует это даже во сне? Может быть, подсознание запомнит тепло, и утром ему станет легче? И он простит меня. Просто так. Без слов». Чимин знал, что это было глупо. По-детски глупо — верить, что если поцеловать спящего человека, можно что-то изменить. Но отступать было некуда. Он не мог уйти, оставив всё, как есть. Не мог смотреть на эти сжатые плечи и закрытые глаза, зная, что между ними — тысяча километров обиды. «Хотя бы попробую. Если проснётся и разозлится — значит, разозлится. Но я попробую», — подумал Чимин про себя, надеясь, что за этот поступок ему не сделают еще больнее. Чимин приподнялся на коленях. Его лицо оказалось совсем близко к лицу Юнги — он чувствовал его дыхание на своей коже: ровное, глубокое, пахнувшее будто усталостью. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали. Он наклонился ниже. Потом ещё. Коснулся губами уголка губ Юнги — сначала неуверенно, пробуя. А потом сместился чуть выше и поцеловал. Коротко. В самую суть. Простое касание — горячее, влажное от собственных слёз. Мгновение, которое длилось не дольше удара пульса. Чимин закрыл глаза и вложил в это мимолётное прикосновение всё, что не смог сказать словами. Он уже отстранялся, когда чужие пальцы сомкнулись на его запястье. Жёстко. Безвыходно. Чимин дёрнулся, но хватка была железной. Глаза Юнги горели в темноте. Он не спал. Слушал всё. Каждое слово, каждый всхлип. — Чёрт бы тебя побрал, Пак Чимин, — голос низкий, хриплый от долгого молчания. — Ты чего ревёшь? А? Он резко потянул на себя, и Чимин, не удержав равновесия, рухнул на диван, врос в твёрдые бока Юнги. Тот перехватил его за затылок, сильнее, чем нужно, прижал лицом к своей шее, туда, где билась сонная артерия, где пахло так родно, что у Чимина перехватило дыхание. — Я сказал хоть одно слово, чтобы ты плакал? — голос Юнги вибрировал под его щекой, раздражённый, но в этом раздражении не было злости. Была усталость. Было что-то похожее на облегчение. — Нет. Ты сам себя накрутил, сам расплакался, сам… Он прервался, глубоко вздохнул, и его пальцы в волосах Чимина вдруг стали мягче — перебирая пряди, массируя кожу головы. Потом замерли. — Дурак, — выдохнул Юнги уже тише. Чимин всхлипнул совсем по-детски, уткнувшись носом в ключицу, впитывая тепло, вдыхая знакомый запах. Его пальцы вцепились в футболку Юнги, сминая ткань на спине, будто боялись, что тот исчезнет, если ослабить хватку. Юнги сжал его плечи, отстранил. Заставил смотреть в глаза. В тусклом освещении его лицо казалось вырезанным из мрамора: бледное, резкие скулы, под глазами — лиловые тени. Но взгляд, жадный и голодный, скользнул по мокрым щекам Чимина, по дрожащим губам, по следам слёз на подбородке. — Иди сюда, — приказ, от которого нельзя отказаться. Юнги подвинулся к стене, освобождая место. Положил ладонь Чимину на поясницу, вдавливая в диван. Тот поддался, прижался вплотную: бёдра к бёдрам, животами друг к другу. Чимин чувствовал, как колотится сердце Юнги, что совсем не похоже на сонный ритм минуту назад. Первые пару секунд они просто смотрели друг на друга в двух сантиметрах. Чимин пытался понять, злится ли тот на него или перестал. А потом Юнги накрыл его рот своим, и ответ нашел его сам. Старший целовал его требовательно, медленно, так, будто они не целовались целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько часов. Чимин застонал в этот поцелуй, пальцы снова вцепились в спину Юнги, царапая сквозь тонкий хлопок. Юнги опрокинул его на спину, навис сверху, опираясь на локти, но не давя всем весом. Колено втиснулось между бёдер Чимина, заставляя их раздвинуться. Поцелуй стал грязнее — языки, зубы, короткий укус нижней губы, после которого Чимин выгнулся дугой и тихо, по-щенячьи заскулил. — Молчи, — шепнул Юнги ему в шею, но сам дрожал. Руки уже стягивали с Чимина толстовку. Ткань спуталась, зацепилась за локти. — Чёрт. Руки подними. Чимин послушался. Толстовка полетела на пол. Под ней не было ничего. Юнги замер на секунду, глядя на него — на разгорячённую кожу, на выступающие ключицы, на то, как быстро вздымается грудь. А потом снова впился в губы, жадно и собственнически. — Сам захотел, — прорычал Юнги куда-то в уголок рта. — Сам пришёл. Сам поцеловал. Чимин только кивнул, не в силах выдавить ни слова. Пальцы Юнги скользнули вниз, расстёгивая его джинсы — неуклюже, торопливо, с тихим рычанием, когда молния заела. Чимин помог, приподняв бёдра, чтобы стянуть их вместе с бельём одним движением. Холодный воздух студии коснулся кожи, и Чимин вздрогнул, но тут же горячая ладонь легла на его бедро, сжимая, согревая. Пальцы Юнги прошлись по внутренней стороне бедра, почти касаясь самого чувствительного места, но не трогая. Медленно. Мучительно. — Юнги… — выдохнул Чимин, запрокидывая голову. Голос сел до хрипоты. — Пожалуйста. Юнги поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Чимин лежал перед ним: весь раскрасневшийся, губы припухшие от поцелуев, на ресницах ещё блестят слёзы, а по скулам — влажные дорожки. Стыд и желание смешались в один тугой комок внизу живота, и Чимин почувствовал, как краснеет ещё сильнее. — Что «пожалуйста»? — Юнги провёл кончиками пальцев по его животу, вниз, до самого низа, но снова остановился в миллиметре. — Прощения просил минуту назад. Теперь проси то, что надо. Чимин сжал губы, чувствуя, как горит лицо. — Не дразни. Пожалуйста. Юнги усмехнулся — коротко, беззлобно, и что-то в этой усмешке сломало последнюю стену. Он наклонился, поцеловал Чимина в живот, чуть выше пупка. А потом выпрямился, стащил свои спортивные штаны, не снимая их полностью, и полез в карман своей толстовки, валявшейся рядом на полу. Маленький тюбик. Чимин не спросил, зачем Юнги всегда носит его с собой — это было их молчаливым соглашением, негласным правилом между ними. Всегда наготове. Юнги пристроился между разведённых бёдер Чимина,ю. Движения его были точными, почти хирургическими, когда он готовил его — медленно, с нажимом, пальцы скользили внутри, заставляя Чимина выгибаться и ловить ртом воздух. Один палец. Второй. Чимин кусал тыльную сторону ладони, чтобы не закричать, но Юнги поймал его руку, отвёл в сторону, переплёл их пальцы. — Не надо. — Голос низкий, вибрирующий. — Хочу слышать. Чимин послушался. Следующий всхлип вырвался открыто — громкий, сдавленный, почти жалобный. Юнги вошёл в него медленно, позволяя привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются, принимают, впускают. Чимин вскрикнул коротко не от боли, от переполнения, и Юнги замер, лбом упёршись в его лоб, глаза смотрели в его. — Моя ты вина, — прошептал Юнги одними губами. — Моя ошибка. Он начал двигаться. Глубоко, ритмично, не сбиваясь. Каждый толчок отдавался в позвоночнике Чимина, поднимался выше, к затылку, стирая все мысли, кроме одной: «Только не останавливайся». Чимин обхватил его ногами за талию, притягивая ближе, вжимая в себя, и Юнги застонал, уткнувшись лицом в его шею, кусая за плечо, чтобы заглушить собственные звуки. Диван жалобно скрипел в такт. В ушах шумела кровь, смешиваясь с дыханием, со стонами, с шепотом имён — то «Чимин», то «Юнги», уже не разобрать, кто кого зовёт. Чимин кончил первым. Тело свело судорогой, заставляющей выгибаться от переизбытка всего сразу. Он вцепился пальцами в спину Юнги, оставляя красные полосы. Внутренние мышцы сжались вокруг Юнги, и тот, выдержав ещё четыре толчка, последовал за ним. Он вжался в Чимина до предела, замер, дрожа всем телом, и выдохнул в его плечо что-то неразборчивое — может, имя, может, ругательство, может, «спасибо». Они лежали, сплетённые, мокрые, липкие. Студийный холод медленно возвращался, но внутри всё ещё горело. Дыхание постепенно выравнивалось. Чимин чувствовал, как сердце Юнги стучит где-то под его рёбрами, как его пальцы лениво гладят поясницу, уже без надрыва, просто так, потому что руки помнили. Юнги первым нарушил молчание. Устало, хрипло, куда-то в потолок: — Если ещё раз заплачешь из-за такой ерунды, я тебя… — он не закончил, просто крепче сжал руку на пояснице Чимина. Чимин улыбнулся в его ключицу. Влажную, горячую. Прижался носом к яремной ямке, вдохнул — пахло потом, сексом и гелем для душа. — А ты не молчи больше, — тихо сказал он, даже не спрашивая, а утверждая. — Договорились? Юнги не ответил. Но поцеловал его в макушку — коротко, почти невесомо. И это было громче любых слов. В коридоре снова раздались шаги Намджуна, который шёл делать себе кофе в седьмой раз за ночь. Но ни Чимин, ни Юнги не слышали. Мир для них сейчас ограничивался диваном, чужим сердцебиением и солёным привкусом примирения на губах.