101 желание Арсения

Банка стояла на верхней полке кухонного шкафа, за банкой с гречкой и пачкой лаврового листа. Арсений специально поставил её туда, чтобы видеть каждый раз, когда тянется за крупой. Чтобы помнить. Чтобы себя баловать. Сто одна бумажка. Сто одно желание, написанных его собственным дрожащим почерком в тот вечер, когда ему стукнуло сорок. Когда он сидел на кухне один, с бутылкой красного, которую так и не допил, и понял, что половина жизни прошла, а он так и не решился на главное. «Купить новые кроссовки». «Съездить в Питер на выходные». «Научиться готовить ризотто». «Звонить маме каждое воскресенье». Смешные, маленькие, исполнимые желания. Он вытаскивал их по утрам, перед работой, и они придавали дню смысл. Заставляли двигаться, когда не хотелось ничего. Заставляли жить, когда внутри всё давно превратилось в серую массу ожидания. Но была одна. Та, что возвращалась. Сто первая бумажка. Он написал её последней, когда вино уже заканчивалось, а смелость — нет. Когда рука дрожала так, что буквы расползались, словно муравьи по сахару. «Поцеловать Антона. Сказать ему всё. А там — будь что будет» Он положил её в банку вместе с остальными и сразу пожалел. Хотел достать, порвать, выкинуть. Не достал. Оставил. А наутро, когда потянулся за первым желанием, пальцы наткнулись именно на неё. Сердце тогда ухнуло в пятки. Арсений стоял посреди кухни, сжимая клочок бумаги, и смотрел на неровные буквы. Потом медленно, очень медленно сложил его обратно и сунул в банку. Достал другую бумажку. Про кроссовки. Через неделю история повторилась. Потом снова. И снова. Каждый раз, когда он думал, что готов, что сегодня точно — пальцы сами вытаскивали именно эту. Чёртову. Сто первую. А руки наливались свинцом, язык прилипал к нёбу, и Арсений, чувствуя себя последним трусом, комкал бумажку и заталкивал её на самое дно. Она всегда возвращалась. Как бумеранг. Как совесть. Как тот вечный вопрос: «Ну сколько можно?» *** В офисе он видел Антона каждый день. Каждый проклятый день. Тот сидел через два стола от него, в вечно расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами, с вечной кружкой кофе, который остывал раньше, чем он успевал его допить. Антону было тридцать два — на восемь лет меньше, чем Арсению. И эти восемь лет чувствовались, когда он смотрел, как Антон легко смеётся с кем-то из коллег, как перекидывается шутками с начальством, как заправляет за ухо выбившуюся светлую прядь. Волосы у Антона были светлые. Очень светлые — почти белые на солнце, с лёгкой золотинкой, которая вспыхивала, когда он поворачивал голову к окну. Кудрявые, вечно растрёпанные, будто он только что вставал из-за стола и проводил по ним рукой в привычном жесте. Арсений мог смотреть на эти кудри часами. И смотрел. Когда Антон не видел. Глаза у Антона были зелёные. Не просто зелёные — такие, что хотелось писать о них стихи, хотя Арсений ненавидел стихи. С большими зрачками, которые расширялись, когда Антон увлекался разговором, и с мелкими морщинками в уголках — ранними, потому что он много смеялся. Слишком много для человека, который работал в таком же душном офисе, как и все. У Антона были широкие плечи и тонкая талия, и когда он потягивался на рабочем месте, рубашка натягивалась на спине так, что Арсению приходилось отводить взгляд. Иначе он бы не выдержал. Иначе он бы подошёл, положил руку на эту спину и — здравствуйте, я ваш коллега, который тайно сохнет по вам полтора года. Арсений замечал всё. Как Антон заплетает шнурки — быстрыми, хозяйскими движениями, как трет переносицу, когда устал, как наливает себе кофе — всегда чёрный, без сахара, как приносит на работу бутерброды в зеленом ланч-боксе с синей крышкой. Он замечал всё, потому что всё, что делал Антон, было для него событием. Иногда их взгляды встречались. Антон улыбался — просто так, по-дружески, широко и открыто. А Арсений в ответ выдавливал из себя подобие улыбки, чувствуя, как уши заливаются краской, и тут же отворачивался к монитору. Сердце колотилось где-то в горле, и чтобы успокоиться, требовалось минуты три и полстакана воды. Однажды Антон подошёл к его столу — просто спросить про отчёт, ничего особенного. Остановился рядом, склонился к монитору, и Арсений почувствовал запах его парфюма. Что-то цитрусовое, свежее, с горьковатым оттенком. И запах кофе, въевшийся в одежду. И ещё — едва уловимый, тёплый, свой. Руки задрожали. Он смотрел на экран, но видел только одно — как близко лицо Антона. Как блестят его глаза. Как двигаются губы, когда он что-то объясняет про эти дурацкие цифры. — Арсений? Ты меня слышишь? — Да-да, конечно. Всё понял. Спасибо. Антон хлопнул его по плечу — легко, по-приятельски — и ушёл. А Арсений сидел, чувствуя, как горит место касания, и думал: «Ещё год такого — и я сойду с ума». *** Прошёл год. Он не сошёл с ума. Но банка на кухне стала его личным чистилищем. Каждое утро — ритуал. Открыть крышку, запустить руку, вытащить бумажку. И каждый раз — этот холодный страх перед тем, что попадётся именно она. Сто первая. Иногда попадалась. Арсений стоял, сжимая клочок, и читал одно и то же: «Поцеловать Антона». А внутри поднималась волна — тошнотворная, липкая, от которой сводило живот. Потому что он хотел. Боже, как он хотел. Но не мог. Не мог подойти. Не мог сказать. Не мог даже представить, как это — смотреть в зелёные глаза в упор и произносить слова, которые так долго ждали своего часа. Он комкал бумажку. Кидал обратно в банку. Доставал другую — про марафон, про отпуск на море, про новые контейнеры в гардеробе. И шёл на работу, делая вид, что всё нормально. Ничего не было нормально. *** Антон замечал. Конечно, замечал. Он не был слепым и не был глупым, хотя иногда прикидывался, чтобы не смущать Арсения ещё больше. Это было видно по всему: по тому, как Арсений отводил взгляд, когда их глаза встречались, как краснели его уши, когда Антон заговаривал с ним не о работе, как дрожали пальцы, когда Арсений передавал ему бумаги — всегда стараясь  касаться, будто боялся обжечься. Антон думал об этом по ночам. Лежал в темноте, смотрел в потолок и перебирал в голове все эти моменты — их было много, если присмотреться. Арсений был старше. Сорок — это не шутка. Но выглядел моложе — ухоженный, подтянутый, с тёмными волосами, которые он зачёсывал назад, и с голубыми глазами, в которых читалась какая-то вековая усталость. Или тоска. Антон не мог понять, но ему хотелось эту тоску убрать. Стереть. Заменить чем-то другим. Он тоже хотел. Просто не знал, как подойти. Как не спугнуть этого вечно вздрагивающего, вечно краснеющего мужчину, который смотрел на него так, будто Антон был явлением природы — прекрасным и недосягаемым. Однажды, когда они остались вдвоём в офисе после планерки, Антон попытался заговорить. Просто так — о погоде, о планах на выходные, о чём угодно. — А ты куда на выходные? — спросил он, складывая бумаги в папку. — Домой, — ответил Арсений, не поднимая головы. — Никуда. — Может, в кино? Я вот хотел сходить на тот новый детектив. Составишь компанию? Арсений поднял глаза. На секунду — всего на секунду — в них мелькнуло что-то живое. Надежда? Удивление? А потом он снова опустил взгляд, и его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. — Я… не уверен. У меня дела. В другой раз, может быть. «В другой раз» повторялось уже полгода. Антон перестал надеяться. Но не перестал смотреть в ответ. *** Вечеринка у Арсения случилась спонтанно. Он сам не понял, как согласился. Серега — старый друг, единственный, кто знал про банку, про Антона и про всё остальное — пришёл в гости с бутылкой виски, сел на кухне и заявил: — Так, Арс. Хватит. Я больше не могу смотреть, как ты страдаешь. Давай устроим вечеринку. У тебя дома. Пригласи коллег. Пригласи Антона. Я приведу своих. Будет шумно, будет весело, а там — сам всё понимаешь. Арсений хотел отказаться. Открыл рот, чтобы сказать «нет», но Серега уже листал его телефон, выбирая дату, и спорить было бесполезно. — Я не могу пригласить их просто так, — слабо возразил Арсений. — А ты не приглашай. Я приглашу. От себя. Скажу, что у друга день рождения, надо отметить. Да, кстати, у тебя же на следующей неделе день рождения. Идеально! День рождения был через десять дней. Арсений о нём забыл — как забывал о большинстве вещей, не связанных с Антоном. Он согласился. Потому что устал. Потому что внутри всё болело от молчания. Потому что банка на полке смотрела на него каждый день и молча спрашивала: «Ну? Когда?» Готовиться к вечеринке он начал за три дня. Вымыл квартиру — идеально, до блеска. Купил еду — много, с запасом. Нашёл в шкафу нормальную одежду — не ту, в которой ходил на работу, а ту, в которой можно было выглядеть… по-другому. Серега приехал за два часа до гостей, окинул всё оценивающим взглядом и кивнул: — Хорошо. Но расслабься ты, ёлки-палки. У тебя лицо как у приговорённого к расстрелу. — Я и есть приговорённый, — мрачно ответил Арсений, нарезая овощи. — К Антону в моей квартире. — А ты выпей. Для храбрости. — Рано. Серега вздохнул, забрал у него нож и отправил в душ — мыться, одеваться, настраиваться. Арсений стоял под горячей водой, смотрел на кафель и пытался унять дрожь в руках. Сегодня. Сегодня он увидит Антона. Не на работе, где между ними всегда был стол и мониторы, а дома. Здесь. В его личном пространстве. Что, если он не придёт? Что, если придёт, но будет с кем-то? Что, если придёт один, но Арсений снова не сможет? Он закрыл глаза, прислонился лбом к прохладной стене и прошептал в шум воды: — Хоть бы сегодня.