Целуя острие ее шпаги.

Прошло уже около года, а я до сих пор не научилась правильно ставить секунду. Прошло уже около года, а она до сих пор с тем же спокойствием собственноручно исправляла мою позицию, когда я делала ошибку. Прошло уже около года, а я всё ещё смотрю на неё, как в первый раз, и забываю как дышать, когда её удары умелым свистом рассекают воздух. На её безымянном пальце блестит изящное золотое колечко, но она ещё так молода... на вид ей лет двадцать, хотя, я подозреваю, что она может быть намного старше. Мы хорошие друзья, но мне кажется, что я для неё значу намного меньше. Она смеётся, когда говорит с учениками, но какой же она прекрасный тренер! После наших занятий у меня всегда подкашиваются ноги, она видит это, и я знаю, что ей нравится до такой степени изнурять нас. Она никогда не вступала в поединки с кем-то с наших занятий, но я удостоилась чести присутствовать на одном из крупнейших турниров нашей страны, где она одержала безусловную победу. Ах, как мила моя София! Я никогда не видела её мужа, хотя, я не знаю, в прямь ли она в браке, или просто таким способом отсеивает надоедливых ухажёров, которых ей вдоволь хватает, чтоб быть изначально утомлённой разговорами об отношениях. По ночам я лелею мечты о том, что, может, её никогда и не интересовали мужчины, но потом она так мило улыбается кому-то из учеников,  что все мои грёзы рассыпаются в прах и всё равно тонут в её прекрасных янтарных глазах, как пепел дешёвой сигареты на прелых жёлто-оранжевых листьях осенью. Я не курю, и не курит она, но в те окрашенные трепетом мгновенья, когда она подходит ко мне и шепчет что-то на ухо, я всегда чувствую запах чего-то свежего с ноткой металла или пороха. Моя милая София — военный человек, и я клянусь, что ей бы ещё больше пошла военная портупея или пояс с пистолетом в кобуре, чем эта жалкая защитная маска. Моя милая София, если бы жила в средневековье, отрезала бы себе волосы и вступила в королевскую роту, став самым умелым и почитаемым мушкетёром. Она бы никогда не позвала никого на дуэль, но если уж пришлось бы с кем сражаться, её шпага рассекла бы плоть врага первым и последним ударом. «Боевое фехтование» — слова, которые я услышала на первом же занятии и которые до сих пор не выходят у меня из головы. Да, мне отнюдь не нужна спортивная борьба, я хочу крови, я хочу дрожать от усталости, защищая мою милую Софию, даже если она более умело защитит сама себя, даже если я умру в этом бою.

***

— Устала, Алиса? — С лёгкой улыбкой спросила она, бросая на меня взгляд янтарных глаз. Её мозолистые пальцы медленно потянули вниз застёжку на чехле для шпаги, и маленькую комнату, освещённую тусклым светом наполнил звук, напоминающий мурлыканье кота. Мы всегда оставались последними в раздевалке, это был некий ритуал, внегласное правило. Мне хватало того, что её отношения со мной были куда теплее, чем с другими учениками. «Фехтование, это то, что она держит в сердце, соотвественно, если она выделяет меня среди тех, кого она учит фехтованию, она выделяет в своём сердце меня.» — Идея, которой я жила и не верить в которую было бы святотатством. — Как всегда, нет. — Серьёзно ответила я, зная, что она рассмеётся, и она рассмеялась. На самом же деле, мои руки дрожали от усталости, и она это видела, потому что я и не пыталась это скрыть. В каком бы состоянии не находилась я, перед ней я чувствовала себя выставленной напоказ, как нагая скульптура в древнем Риме, которая была предназначенна только ей. — В таком случае, я как всегда восхищена твоей выносливостью — Она хмыкнула что-то себе под нос, и у меня ёкнуло сердце, потому что этот мягкий звук отозвался эхом в корридоре из старых, деревянных досок. Она закинула сумку на плечо и, захватив чехол, зашагала к выходу, не дожидаясь меня. Я пошла следом. Едва она успела отворить дверь, как в глаза бросился яркий оранжевый свет заходящего солнца. Прямо как её глаза... Когда мы вышли, я невольно сощурилась и приподняла руку над головой, создавая небольшую тень. Сейчас был конец мая. Днём солнце пекло так, будто мы жили на самом экваторе, да и по вечерам было особо не лучше, но сейчас вдруг подул лёгкий ветерок, снимая усталость и придавая этому моменту тёплую, ностальгичную атмосферу. Сзади зашуршали листьями высокие деревья, изъятые из центров и враз сваленные на окраину города, где сейчас находились мы. Мои губы тронула невольная улыбка: я могла разделить эту красоту со своей любимой. Даже если любимая не знала об этом. Она спокойно зашагала к выходу из дворов, но я остановила её, положив руку ей на плечо. — Стой... — Что такое? — Я...  — Мой голос неожиданно сорвался на шёпот, и я резко замолчала. Ровно в этот момент она обернулась ко мне, и шёлк её рыжих  волос, обычно собранных в небрежный хвост, отблеснул золотом в лучах солнца. У меня в груди разразился трепет, заполнивший теплом всё тело и, казалось, всю душу. Она ангел. Она была ангелом с золотыми крыльями, теряла перья, которые на деле были обычными пылинками, поблёскивающими на свету. — ...Я хотела сказать, что... — Мои губы тронула невольная улыбка, и моя София тоже улыбнулась. Видимо, у меня всё было написано на лице, но тогда я была слишком озабоченна её красотой, чтоб это понять. — Что? — Что сейчас... очень красиво. Давай пройдёмся по дворам. Она заправила прядь волос за ухо, обнажив золотую серёжку в виде пёрышка. Точно ангел. — Хорошо, пойдём. И мы зашагали по обтрескавшемуся асфальту, который не меняли лет сто в соседний двор, где уже виднелись кроны огромной шелковицы — считай, достопримечательность микрорайона. Кажется, я была в состоянии аффекта, ведь осознание того, что ей идти совсем в другую сторону настигло меня с некоторой задержкой. Ладно уж я, мне ехать пол часа на автобусе, но одна мысль о том, что моя София согласилась идти за мной туда, не зная куда, вызывала новые грёзы. Мы дошли до шелковицы, скрывшись в тени её листьев от закатного солнца, которые и так не мешали. — Помнишь, как мы сюда после занятий пришли, когда я только вступила? — С той же глупой улыбкой спросила я, и мне показалось, что мои щёки тронул румянец, потому что она никогда до этого так на меня не пялилась. — Помню, да... — София усмехнулась, прикрывая глаза, будто поддаваясь сладостным воспоминаниям. И я тоже вспомнила. Я срывала для неё ягоды, перепачкав все руки в сладких чернилах. Отдавала всё ей, а она смеялась и смеялась над тем, как я встаю на носочки, чтоб дотянуться до самой высокой ветки, которой только могла достать. Моя София всегда была открытой и лёгкой, от неё исходила экстраверсия, но я знала, что внутри она сделана из самого крепкого гранита, который способен вынести любые нагрузки. Шелковица даёт плоды  с июля по август, а моя любовь ежемесячна и демисезонна.  Невольно, я загляделась на профиль своей возлюбленной,  на её спокойное выражение лица и на губы, которые сейчас шевелились в какой-то беззвучной песне. Мне безумно хотелось знать, что поёт моя милая, потому что я была уверена, что она поёт для меня,  и я уж было начала говорить, но вдруг её непривычно мягкий голос разрезал тишину: — Алиса, ты покраснела. Я замерла. Вечно же она рубит с плеча, а мне теперь расхлёбывать. Но  вопреки своим постоянным беспокойствам, конкретно сейчас меня уже ничего не заботило.  Мне просто было хорошо с моей любимой, и мне было отнюдь не важно, покраснела я или нет. Хотя, наверное, она ещё давно обо всём догадалась... Я не ответила. Вместо этого лишь склонила голову набок, посмотрев на  неё прикрытыми глазами, будто  спрашивая «ну и что с того?» Ее руки обхватили моё лицо, слегка опустив его, чтоб я смотрела ей в глаза, потому что я была немного выше. Я почувствовала, как моё дыхание сбилось, а потом почувствовала её большой палец у себя на губе. — Что ты делаешь? — Прошептала я, преданно удерживая её взгляд, несмотря на смущение. — Ничего. — ответила она с той же лёгкостью, присущую ей во всём. Моё сердце опять пропустило удар: вдруг моя милая София просто издевается надо мной? Нет же, невозможно! Она ведь так благочестива и искренна! В её взгляде читалась снисходительная насмешка, хотя, возможно, мне уже мерещились лишние вещи. Она отпустила меня и сделала шаг назад. Что же это творится такое?... Я нахмурилась, но мы вновь зашагали по дворам. Молча. Слышалось мне, как какой-то знакомый говорил: «гулять молча — скучно. Если у вас с собеседником нет тем, на которые можно поговорить, значит он неинтересный человек». Я никогда не была такого мнения. Одними лишь разговорами далеко не уедешь, когда душа друг к другу не лежит. Моя же душа была всецело и бескорыстно преданна ей. Мы прошли ещё несколько дворов. Солнце зашло, и теперь облака были окрашены в бледно-розовый цвет. В какой-то момент я начала невольно напевать старую песенку, текст которой как раз и описывал такое небо. Она снова развернулась ко мне, но я не сразу это заметила, потому что в это время рассматривала балкон какой-то квартиры. Он был весь заставлен декоративными растениями, а в стеклянных окнах играли блики. Доски были старыми, будто из прошлого века, но это только добавляло спокойствия. Мне представилось, как жили бы мы с моей любимой в таком замечательном месте; мы ведь тоже из другого века. — Ты очень красиво поёшь, Алиса. — Ты ведь даже не слышала. И впрямь: всё это время она шла слишком далеко, чтоб среди шуршания листьев и далёких гулом машин расслышать моё воркование.  Но она лишь улыбнулась, и ответила: — Мне снится, как ты мне поёшь. Я замерла. Эта фраза была до абсурда нежной, будто выдранной из дешёвой мелодрамы. Хотя, у меня было такое ощущение, что весь этот вечер сам по себе был мелодрамой. Но самое прекрасное было то, что она призналась! Значит, я снюсь моей милой Софии, как сниться она мне. Значит, она думает обо мне! Может, даже любит... — Правда? — Да, правда. Её спокойный голос заставил меня улыбнуться. У нас сам собою завязался разговор, и мы всё же потихоньку начали двигаться в сторону главной улицы. «Обо всём и ни о чём,» как говориться. Я знаю, что её привычный подход к вещам шёл врозь с такими бессмысленными диалогами, впрочем, она и сама мне говорила, что не любит, когда время тратят впустую, но от того, что ради меня она изменяла своим привычкам было трепетно, было тепло и приятно. Она проводила меня до автобусной остановки. Последние несколько минут у меня было неприятное чувство, тягосное давление в груди, будто тревога. Этот вечер подарил мне слишком много чувств, которые теперь смотались в клубок и засели внутри, не давая покоя. Я не хотела расставаться с моей милой Софией, тем более, что она признала, что и я ей так дорога, но она, видимо, не чувствовала моего волнения. Мы начали прощаться. Прощались мы обычно недолго, скорее даже мимолётно. Никак, — одним словом. Но в этот раз она несколько раз коснулась моей руки, и каждый из этих разов меня пронизывало необъяснимое желание начать клясться ей в любви. Но вот, она провела своими сильными пальцами по моим тонким, светлым волосам и произнесла короткое «До встречи, милая.» Стемнело. Я села в автобус, и всю дорогу до дома меня не покидало чувство, что из моей спины вот-вот полезут крылья.

***

За окном сверкала полная, бледно-розовая луна на фоне разлитых чернил. Я сидела за столом с пером в руке, на столе — лист пергамента, по правую руку — маленькая чернильница с позолоченным узором. Купила их когда-то давно в лавке с антиквариатом. Комнату освещала небольшая свеча, чьи танцующие языки пламени отражались поблёскиванием чернил на бумаге. Мы ведь тоже из другого века. У меня всю ночь не получалось уснуть. Я знала, что я могу. Что я наконец то вольна открыть ей свою душу. Своими незамысловатыми словами она будто сняла с меня ошейник с шипами внутри, она вдохнула ветер жизни и вернула покой, так сказать. Мои пальцы, привыкшие держать рукоять шпаги теперь бережно выводили буквы, будто лаская бумагу, на деле желая ласкать её сердце. «Моя милая София, ты должна знать о том, что ты владеешь моим сердцем с тех пор, как я взяла в руки шпагу. Я предана тебе так, как ты предана фехтованию. Я знаю, моя милая София, что ты не любишь сентименты, потому и носишь золото на безымянном пальце. Я верю, что ты не жената, ты слишком молода и прекрасна для этого. Я уверена, что ты видишь, как каждый взмах твоего клинка заставляет меня млеть, не говоря уж о тех моментах, когда ты меняешь боевую хватку на болезненно нежные касания моих рук. Моя милая София, ты призналась мне в том, что я прихожу к тебе во снах с песней, и я должна признать то, что ты приходишь ко мне во снах в образе прекрасной принцессы, которую я клянусь защищать собственной жизнью. Ах, моя милая София, какая бы у нас была прекрасная история, живи мы в другом веке! Увы и ах, я не могу отдать свою душу за тебя на дуэли, но зато теперь я могу обсыпать тебя нежностями, коль лишь ты мне разрешишь. Я с нетерпением жду нашей следующей встречи, когда я смогу отдать тебе это письмо и посмотреть на нежный румянец на твоих щеках. Прости, что не смогла признаться тебе лично, но у меня заплёлся бы язык, лишь только я увидела бы твою улыбку. Мне было так важно сказать всё, что ютится в моей душе такое долгое время. Ты мой ангел-хранитель, ты моя милая принцесса с рыжими локонами и сверкающим янтарём замест глаз, ты мой смысл и моё сердце.                                 Целуя остриё твоей шпаги,                                  навсегда твоя, Алиса.» Дописав письмо, я глубоко вздохнула и взглянула в окно. Уже начинало светать, была ранняя заря. Я улыбнулась себе, ещё раз перечитала письмо и легла в кровать. Во сне я вновь видела мою милую Софию в самом прекрасном платье цвета янтаря всех времён.