Острие.

Бомгю наблюдал за Енджуном с необъяснимым восхищением. Можно сказать, Енджун — само совершенство. Он порхал, как бабочка, летал и покорял всех в стадионе своей легкостью и грацией. Он забывал, что такое гравитация, когда делал свой, так называемый, коронный прыжок — риттбергер. И даже сорванные прыжки, коих принято называть бабочками, выглядели безупречными, если они Енджуновы бабочки. Последнее вращение. Он медленно сбрасывает скорость, выгибается в спине, застывает, подняв руки, грудь вздымается, кулаки разжимает, словно отпускает нечто волшебное. Его глаза смотрят на небо и в белом одеянии он подобен ангелу, а на лице застыла нежная улыбка. Стадион взрывается аплодисментами, скандируя его имя. Белое поле заполняется игрушечными коалами, которых всеобщий любимчик обожает. Он хватает парочку из них и покидает лёд, так же грациозно, в своей манере, не давая выдохнуть спокойно зрителям. Ощущение, будто его программа продолжается и сейчас он волшебством превратит весь стадион в лёд, а затем начнет рисовать незамысловатые, но до одури красивые узоры. Он сиял ярче всех звезд на небе и даже солнце ему не соперник. Табло загорелось. Бомгю криво улыбнулся и помахал в камеру, пытаясь скрыть нервозность, которая бурлила в крови, норовясь вырваться наружу жалким всхлипом. Падение с акселя стоило ему жизни. Безупречно выполненная программа Енджуна произвела впечатление не только на зрителей, которые все еще находились в восторге от нежной программы в исполнении фаворита, но и на других спортсменов, таких же как он, смотрящих на Енджуна с уважением. Как и ожидалось. Чхве Енджун снова завоевал золото. Бомгю не хватило всего два балла. Два чертовых балла, чтобы оказаться на вершине пьедестала и почувствовать вкус золота на кончике языка. — Поздравляю! — он встал, увидев как Енджун приближается. — Ты был бесподобен, как всегда. У меня, кажется, сердце остановилось и до сих пор не бьется. Он припадает в объятия парня, который с улыбкой воспринимает его слова. — Ты молодец, Гю. Всегда второй. Это клеймо, которое преследует его всю жизнь. В юниорах — второй. Взрослые — второй. И всегда лишь один человек был впереди него и это Чхве Енджун. Он горько усмехнулся, кажется, будто кошки внутри скребутся. Издеваются, снова и снова повторяют: «Ты опять второй!» — Бомгю, чего стоишь? Награждение начинается! — толкнул его тренер, недовольный. Бомгю на ватных ногах переступил лед, услышав свое имя. Все изнутри жгло. Было невыносимо видеть флаг своей страны на втором месте. Но он натянул на лицо улыбку и кланялся болельщикам, кружась на льду.

***

— Базовая стоимость твоей программы была выше, чем у Чхве Енджуна. — Тренер устало прошипел. Бомгю сидел как послушный ребенок, склонив голову вниз, как и принято делать, когда тебе стыдно за свой поступок. Стразы на сине-голубом костюме уже не переливались так радостно, как под софитами, от улыбки до ушей не осталось ни следа. Горькое послевкусие поражения давила на груди сильной болью, отдаваясь сожалением и даже стыдно стало, что в один миг, ему показалось возможным стать чемпионом. Его программа была дороже всех. Хотелось сломать ногу, которая сегодня то и дело допускала ошибки. Недокрут, бабочка, падение, кривые выезды, неправильные заходы. Каждый момент в голове стоял на повторе, как пытка, не забывая напомнить ему о никчемности. Как он вообще посмел стать вторым, занять место? — Я… — сглотнул. — Понимаю. Я допустил много ошибок, извините. Тренер окинул его презрительным взглядом, словно они чужие друг другу люди. — Если бы ты не вёл себя как девочка в пубертате и сконцентрировался на соревнованиях, сегодня стал бы победителем. — Тренер шикнул. В его голосе было смешано всё. Разочарование, досада, ненависть и негодование. — У тебя еще полгода до Олимпийских игр. Не выиграешь золото — из сборной тебя выпнут и вместо тебя будут катать выходцы из юниоров. Один только Кан Тэхен чего стоит, у которого аксель идеален до последнего. Тренер бросил это так, будто это было обыденностью. Выпнут? Так почему бы им это не сделать прямо сейчас? Его федерация, видимо, слишком сильно доверяет ему, раз ставят такой ультиматум. Горькая жидкость прошлась по стенкам, поднимаясь все выше. Опять тошно. Тошно ото всех и ото всего. Он усмехнулся. На часах пробило почти час ночи.

***

— Ты долго. — прямо-таки промурчал Енджун, раскинувшись звездочкой на большой кровати. Бомгю улыбнулся. От вида такого домашнего Енджуна сердце колотило и тепло разливалось в виде румянца. — Да ты же знаешь моего. — Бомгю уселся на кровати, не умудрившись снять уличную одежду. — Енджун? — М? — Енджун закрыл глаза, ластясь ближе, стоило Бомгю запустить пятерню по его волосам. Бомгю не торопился задавать вопрос, смотря на парня, на лице которого расплылась блаженская улыбка. В такие моменты Енджун ему напоминал большого кота, не расставшегося с привычками детства. — Почему ты не хочешь выступать за Корею? — Бомгю лёг рядом, оперевшись на локти. — С тобой наша страна прославилась бы. Енджун перехватил руки Бомгю, нежно заключив их в свои. Он оставил поцелуй, а затем просто смотрел ему прямо в глаза, прижав теплые губы к тыльной стороне ладони. — Они бы погубили мой талант. — Енджун усмехнулся. — Только во Франции понимают мой потенциал, Гю. Бомгю поджал губы. Верно. У Южной Кореи не хватит ресурсов и сил на Енджуна. Они способны выращивать только таких, как он. Второсортных. Либо второе место, либо мимо пьедестала. Только такое отборное уродство они в силах вырастить. — Не хочешь этот сезон потренироваться у моего тренера? — Енджун обнял его за талию, притянув ближе к себе. — Думаю он раскроет тебя. Бомгю хихикнул, представив лицо своего тренера. Морщинистое лицо, которое скукожилось бы еще больше, узнав о таком решении Бомгю. Его хрупкое эго, наполненное злостью и обидой, не выдержало бы такого позора. — Мой старик умрет от возмущения. Енджун искренне засмеялся, уткнувшись в шею Бомгю. Даже спустя столько часов он так приятно пахнул. — Так приятно пахнешь. — Енджун… Бомгю рефлекторно откинул голову в сторону, открывая парню взор на белоснежную шею. — Разве ты не устал? — прошептал он, уловив теплое дыхание Енджуна. Тот оставил его без ответа, прильнув к его губам, втягивая в нежный поцелуй. Бомгю млеет, забывая все на свете. Ворчливого старика, свое второе место, падения, снижения. Он таял под прикосновениями, пока Енджун ощущался везде. Енджун осыпал его поцелуями, как те самые «бабочки» на льду, но от них внутри всё равно всё переворачивалось. Губы скользили по скуле, сминая мягкую кожу, спускались ниже, к шее. Бомгю зарылся пальцами в его волосы, судорожно выдыхая. Хотелось раствориться в этом тепле, сжечь дотла воспоминания о холодном катке и ледяном взгляде тренера. — Ты слишком сильно думаешь, Гю, — тихо прошептал Енджун прямо в губы, отстранившись всего на миллиметр. Его затуманенный нежностью взгляд сканировал лицо Бомгю. — Расслабься. Перед внутренним взором всё равно вспыхивали злосчастные цифры на табло. Проваленный аксель и Кан Тэхен, наступающий на пятки. Он порывисто притянул Енджуна к себе, заглушая собственные страхи новым поцелуем. Енджун лишь тихо выдохнул, принимая эту внезапную бурю, и перехватил инициативу, заставляя Бомгю окончательно потерять связь с реальностью.

***

— Чхве Бомгю! — тренерский рёв заглушил стадион, заставив всех вжаться в бортики. Бомгю сидел посреди льда. После неудавшегося, неудачного и такого ненавистного акселя. Глаза искали за что можно зацепиться и обвинить. Следов нет, лёд идеален. Неидеален здесь лишь он, который к своим годам имеет в арсенале нестабильный аксель. Он нехотя медленно встал. Ногу ломило, хотелось прямо сейчас провалиться вниз. Все время казалось, сейчас его осуждают.

«И это гордость нашей страны?»

«Он не может на льду ровно держаться, любители получше будут!»

«Как его допускают в международные соревнования?»

Хотелось стряхнуть голову, разбиться черепом и окрасить лёд красным, не слышать и не видеть всё это, что собирается вокруг него и в нем самом. — Что с твоим акселем? — Тренер рявкнул, схватив его за челюсть и сжал так сильно, до бабочек перед глазами. — Я прыгну. — тихо, неуверенно отозвался Бомгю. Они усмехнулись, будто услышали самую смешную шутку в жизни. — Что с тобой не так, Бомгю? — тренер почти что швырнул его, как провинившегося котенка. — Ты прыгаешь остальные прыжки, но аксель до сих пор не можешь уловить? Может тебе ногу сломать, чтобы ты заново учился? Бомгю не стал отвечать. Он лишь встал и отправился в центр. Испуганные, наполненные сожалением глаза еще больше раздражали его. Тренер распустил всех и ушел сам, оставив Бомгю одного в большом стадионе. Он знал, Бомгю продолжит прыгать, пока не разобьётся полностью.

***

— Привет. — Енджун сразу же раскрыл объятия, заключив в них светящегося Бомгю. — Как дела? — Привет, Енджун. — Бомгю поднял голову и улыбнулся, оставив поцелуй на уголке губ. — Все отлично. А ты? — Знаешь, еле выпросил два дня выходных. — Енджун усмехнулся. — Что делать будем? — Научишь меня прыгать аксель? — Боже, ты даже в выходные не можешь забыть об этом? — Енджун застонал, прикрыв глаза. — А что с твоим акселем? Нормально ведь выезжал. — Ну… — Бомгю неловко усмехнулся. Смотрел ли Енджун когда-то его программы? Смотрел ли он внимательно, упиваясь картиной, как делает он сам, когда выходит на лед Енджун. Видимо нет. Бомгю не был тем, чьи прокаты смотрят с восхищением, чьи прокаты восхваляют и чьи прокаты ставят в пример юниорам. Бомгю не был тем, чьи ребра были глубокие, чьи следы на льду рисовали искусство и не был тем, чьи элементы выбивали из груди воздух. Так, с чего он решил, что Енджун будет смотреть его программы внимательно, чтобы замечать эти косяки? — Он у меня никогда и не был хорошим, на деле. — Бомгю сглотнул. — Заход не очень, выезды кривые… Да и ось все время слетает. Хочу забыть гравитацию, как ты. — Как желаешь, котенок. Дни безжалостно летят, с каждым разом умножая количество оскорблений, что летят в его лицо, стоит скользнуть по льду. То, чем он раньше горел, становится его душной клеткой. Он смотрит на свои ноги, покрытые мозолями и стертые в кровь, с отвращением, желая отрубить их себе навсегда, лишь бы не носить коньки. Тренер, обозленный на него еще больше, сильнее давит своим присутствием. Его потускневшие от старости голубые глаза продолжают за ним наблюдать, с едва заметным наслаждением улавливая его ошибки, хватая всем нутром и выдавливая из себя, ставшее любимым, слово. «Позор» Заветная, пугающая до дури дата все приближалась, нещадно играя на его нервах, грозясь стать еще одним доказательством его никчемности. Игры, куда спортсмены идут соревноваться, наполненные патриотизмом до кончиков пальцев, идут защищать честь, мечтая поднять флаг своей страны высоко и так, чтобы всем было видно, стали для Бомгю сущим кошмаром. Он просыпался в час ночи, весь в поту и запыхавшись. Тяжело дышал, крутя в голове свой сон. Можно ли сказать, что это сон вещий, раз Бомгю снова и снова занимает второе место, с завистью в сердце смотря на сияющее лицо своего парня. Больше всего пугает нарастающая зависть, что застилает его глаза пленой мутной и темной. — Бред, Бомгю. — Он тяжело вздыхает. — Ты не можешь так… поступить. А мысли ведь начали все чаще крутиться вокруг этой идеи. Чаще, чем мысли о победе. Чаще, чем мысли о гребаном акселе. Его взгляд стал часто задерживаться на запрещенных препаратах в аптеке, которые стояли ровным, идеальным рядом, пока поисковой вопрос состоял из слов «быстродействующий», «препарат». — Извините. — Он обратился к милой девушке, натянув маску выше. — Можете подать мне этот препарат? В руках он крепко держал эту коробочку, страшась заглянуть внутрь и передумать. Было страшно передумать? Было страшно передумать, а не совершить преступление. Было страшно передумать, а не подставить. Заветное золото казалось все ближе и ближе, а маленькая коробочка, которую он носил в кармане как талисман, обжигала его тело. Хотелось посмотреть, как же это подействует. Хотелось посмотреть, чем же все закончится.

***

Олимпийский воздух пах чужим триумфом, дешёвым лаком для волос и разрывающим лёгкие холодом. Гул трибун доносился до раздевалки глухим, утробным эхом, от которого болезненно закладывало уши. Бомгю сидел на низкой скамье, туго затягивая шнурки на правом коньке. Пальцы онемели и почти не слушались, но он тянул кожу из последних сил, надеясь, что эта тупая физическая боль заглушит ту, другую, что безжалостно выжигала его изнутри. Напротив стоял тренер. Его силуэт в тёмном пальто казался монументальным, подавляющим, забирающим весь кислород из тесной комнаты. — Японец откатался чисто, — ровным, ледяным вкусом произнёс старик, даже не глядя на Бомгю. — Прыгнул свой аксель. Трибуны ревели. Если ты сейчас выйдешь и снова размажешься по льду, как дешёвка, можешь не возвращаться в Сеул. Мне плевать, куда ты пойдёшь. Ты пустое место без золота, Бомгю. Каждое слово как удар хлыстом по незаживающим ранам. Бомгю не ответил. Он лишь ниже опустил голову, чувствуя, как стразы на его новом костюме, кроваво-красном, выбранном вопреки воле тренера, больно врезаются в грудь при каждом судорожном вздохе. Когда дверь захлопнулась, оставив после себя лишь шлейф удушающей злости, Бомгю медленно запустил дрожащую руку в карман чехла. Маленькая ампула. Препарат, способный подарить ему победу, ценой доверия близкого, сейчас выступал как его совесть. Страх, что эту ампулу найдут, раскроют его отпечатки и обвинят в подставе другого участника разошелся по телу. «Было страшно передумать, а не подставить». Подставить Енджуна, который верил в него больше, чем в самого себя. Енджуна, который, пробираясь в его комнату в олимпийской деревне, шептал: «Мы разделим этот пьедестал, Гю. Ты заслужил это». Бомгю не заслужил. Ему нужно было украсть это золото, вырвать его зубами из чужих идеальных рук, чтобы почувствовать долгожданный вкус победы. Перед глазами всплывали стеклянные глаза Енджуна, получившего результаты допинг-теста, где жирным шрифтом красовалось ядрено-красное «Положительно». Он упал перед ним на колени, дав волю своим слезам и зашелся в рыдании, несвязно бормоча оправдания перед Бомгю, словно Бомгю был тем, кто решит его судьбу. Но Бомгю уже тогда решил судьбу Енджуна, подставив его. Слеза покатилась по его щекам, при виде такого разбитого Енджуна, который вскоре завоевал бы еще один титул чемпиона и не простого, а Олимпийского. Совесть тогда немного зашевелилась, застряв комом в горле. — Гю… Я… — Енджун всхлипывал, обняв его за талию. — Я даже никогда не покупал! Кому я насолил? — Все тебя боятся, любимый. «И я не исключение» — Если бы они попросили меня проиграть, я бы проиграл! Понимаешь? Я бы завалил риттбергер, я бы завалил сальхов. Я бы все сделал, если им так хочется занять место. — Енджун поднял глаза. — Как мне теперь жить?! Меня дисквалифицируют, я… — Енджун, — Бомгю прижал его, чтобы не видеть его лицо. — Все будет хорошо. Я уверен, кто бы это ни был, вскоре признается сам. Нет, Бомгю не собирался признаваться. Он поклялся, когда дрожащими руками размешивал злосчастный порошок в напиток парня, что эта тайна останется с ним навечно и он похоронит её вместе с собой, не разинув рта никому. Между счастьем любимого человека и жаждой победы, он выбрал второе. Новость о снятии фаворита потрясла людей, недовольных и злых из-за нераскрытых подробностей. Комментаторы лишь отбивались оправданием, что им неизвестно. Все знали, каждая крыса, обитающая в деревушке знала, что Чхве Енджун принял допинг перед самым важным соревнованием в своей жизни и угробил безупречную карьеру. Динамик над дверью раздевалки хрипло затрещал, вырывая Бомгю из удушливых, режущих душу воспоминаний. Прошлое отступило, оставляя его один на один с ледяной, звенящей реальностью. Енджуна здесь не было. Его не было у бортика, не было на раскатке. Он больше не сиял под софитами в своём белоснежном ангельском одеянии. Прямо сейчас главный фаворит Олимпиады сидел где-то в удушающей темноте номера олимпийской деревни, раздавленный ложью, которую не в силах был переварить. Бомгю медленно поднялся со скамьи. Ноги казались чужими, деревянными, но в венах вместо крови теперь бурлила решимость. У него больше не было права на ошибку. Если он упадет сейчас, если упустит эту победу его предательство лишится всякого смысла. Он станет не просто вторым. Он станет чудовищем, которое совершило страшный грех абсолютно впустую. «Чхве Бомгю. Южная Корея», — безэмоциональный голос диктора разнёсся над трибунами, отражаясь эхом. Бомгю снял чехлы с коньков и ступил на лёд. Холодный воздух арены мгновенно ударил в лёгкие. Трибуны взревели, приветствуя его, но этот гул казался Бомгю обвиняющим. Ему чудилось, будто тысячи людей смотрят не на его костюм, а видят на его пальцах невидимые следы того самого злосчастного порошка, уничтожившего карьеру Енджуна. Он доехал до центра катка и замер. Взгляд зацепился за судейскую ложу, затем за тренера, который застыл у бортика, скрестив руки на груди. Томный вздох и он оттолкнулся, под такт музыки. Вспомнилась короткая программа, после которой он занял третье место. Скорость росла с каждым тактом. Вся та ярость, вся накопленная годами обида на клеймо «вечно второго» теперь вырывалась наружу через движения. Перед первым каскадом его сердце перестало биться, предпочитая замереть. Казалось он не дышал, зависнув на воздухе. Промелькнула тень радости от удачного захода в лутц, но сразу же пропала под тучей, что образовалась после кривого захода на тулуп. Судьи не стали придираться, решив закрыть глаза на это. Каждый раз, заходя на новый элемент, он слышал в ушах отчаянный всхлип Енджуна: «Я бы все сделал, если им так хочется занять место…» «Мне хотелось, Енджун. Мне», — мысленно кричал Бомгю, заходя на очередное вращение. Спазм сдавил горло, но он продолжал держать лицо, натягивая артистичную, фальшивую улыбку ради судейских баллов. В голове образовалась каша, смешивая разные мысли. Вдруг захотелось завалить бедуинский прыжок, упав на лед всем телом, разбить нос вдребезги и продолжить колотить свое лицо, превращая в месиво. Только на льду проснулась совесть, пожирающая и пробирающая до каждой косточки пальцев, желающая подавить. Зубец конька с силой врезался в лёд. Плотный, уверенный выезд на колено. Трибуны взорвались оглушительным, безумным рёвом увидев чистый аксель. Видимо кто-то все-таки прекрасно знал, что у Чхве Бомгю никогда не получался этот чертов аксель. Оставшаяся часть программы прошла как в тумане. Финальное вращение, финальный аккорд музыки и Бомгю застыл, тяжело вздымая грудью, а в глаза ударил свет прожекторов. Лёд вокруг него начал заполняться игрушками. Впервые в жизни чистый прокат не принес радости. Разум вытеснял всякие попытки порадоваться, попытки улыбнуться, попытки взмахнуть рукою вверх, ликуя от победы, что уже в его кармане. Тренер впервые улыбнулся. Его суровые глаза смягчились, морщинки стали глубже и он улыбнулся, раскрыв объятия идущему к нему спортсмену. Бомгю в ожидании смотрел на табло с баллами. Сердце все еще колотилось и непонятно, то ли ритм еще не пришел в норму после проката, то ли страшно было увидеть, как загорится проклятое «2». Совершенно обездвиженный, он смотрел на результат и не верил, сотворил ли он это сам или же вселился в него дьявол в тот миг. «Чхве Бомгю, олимпийский чемпион! Он набрал в общей сумме 310,5 баллов, установив новый рекорд мужского одиночного катания. Он обошел фаворита, Чхве Енджуна, чей рекордный балл составлял 308,4!» Спорстмены взлетели к нему, заключая в объятия. Со всех сторон сыпались поздравления, обращенные к нему. Только вот, чувствовал он себя бездушной тварью. Если бы он откатал программу так же чисто тогда, он бы выиграл. Так была ли необходимость так жестоко подставлять своего любимого человека, раз судьбою сегодня начертано победить? Лишь дурнее стало. Гимн Южной Кореи оглушающе громко разошелся по стадиону, гордые соотечественники громко кричали слова, смахивая каплю радости с уголков глаз. Он смотрел на красивый флаг своей страны, тихо подпевал, а слеза катилась по щеке, но не от радости. От никчемности своей и гнилой души.

***

Контактировать с Чхве Енджуном в пределах олимпийской деревни запрещено. С трясущимся сердцем он натянул кепку, закрыв лицо и покинул номер, шагая подальше. Енджун стоял, смотря на елку под лунным светом. Даже издалека были видны его тяжелые плечи, опустившиеся от свалившихся проблем. — Енджун? — Каков на вкус победа одержанная предательством? — проговорил он вопрос, смотря не на него, а мимо. Бомгю застыл от вопроса, ставшего пощечиной. — О чем ты? — Зачем ты меня подставил? — голос дрогнул. — Если бы ты меня попросил, я бы проиграл ради тебя. Так хотелось стать чемпионом? — Мне нет оправдания. Енджун бросился на него, ударив кулаком по лицу. Бомгю отшатнулся, потеряв вместе с ударом и гордость. Он дал себя избить. Он дал себе возможность хоть так окупиться после совершенного греха, после болезненного предательства и ужасной лжи. — Твою жизнь я превращу в ад. — Енджун бросил напоследок. — Ходи в ожидании дня, когда я вернусь в большой спорт и буду соревноваться с тобой на одном льду. Вовсю наслаждайся этим временем, пока можешь. Ты будешь жалеть, что ступил на лед и назвался фигуристом.