Шисюн и шиди в Облачных Глубинах

      Когда Цзян Чэн и Цзинь Лин прибыли в Гусу, Сичэнь, Цижэнь Лань Ванцзи и Вэй Усянь выслушали историю обо всём случившемся от Ваньиня, и, пока Цзинь Лин предлагал Юаню и Цзинъи посоревноваться в стрельбе из лука, Лань Ванцзи произнёс: — В самом деле, развеять Цзыдянь следовало бы уже давно. Признаться, я только об этом и думал, пока выздоравливал Вэй Ин…       Без лишних слов Цзян Чэн вынул Цзыдянь из своего рукава, где тот был до сих пор, и Лань Ванцзи легко развеял его с помощью гуциня — от Цзыдяня не осталось даже праха. Вэй Усянь же, раздумывая над словами своего шиди, слегка покачал головой: — Как бы ни любил меня в своё время дядя Цзян, едва ли он когда-то отдал бы мне Пристань Лотоса, да и какой из меня был бы глава ордена Цзян?.. — Замечательный, — уверил его Лань Ванцзи. — Мой Вэй Ин ведь был лучшим учеником ордена Цзян…       Сказав это, он привлёк Вэй Усяня к себе и поцеловал, а Сичэнь предложил гостям и семейству чаю. Далее разговор перешёл на будущее обучение Цзинь Лина и на дела орденов, а Вэй Усянь незаметно придвинулся к Цзян Чэну и шепнул: — Благодарю тебя — ведь это именно ты решил в своё время плыть в Гусу. Цзян Чэн только махнул рукой. — Я не слеп. Без своего Ванцзи ты сошёл бы с ума, а то и скончался бы… — А почему же ты столько времени внушал мне мысль о ненависти ко мне Лань Чжаня? — спросил Вэй Усянь. — Может, мне только казалось, что Лань Ванцзи тебя ненавидит, а может… — Цзян Чэн вздохнул: — Может быть, я не хотел делить тебя ни с кем другим. Пока не полюбил моего А-Цзюэ. — Да, но… — Вэй Усянь задумался. — А-Лин развеял дух госпожи Юй, и это пробудило свет в его мече — это неожиданно… — Не всё ли равно, как дух моей матери обрёл окончательный покой, если он его обрёл? — чуть пожал плечами Цзян Чэн. — А что насчёт моего решения отправиться в Гусу, а не в Мэйшань — поверь мне, я сделал это не только ради тебя — мне самому хотелось покоя подле наставника Ланя, так же, как и тебе — подле Лань Ванцзи. Если бы я не полюбил А-Цзюэ, я бы навсегда соединил орден Цзян с орденом Лань, а сам стал бы адептом Лань. Так и произошло бы, если бы я не узнал моего А-Цзюэ.       Их беседу прервали вернувшиеся с тренировочного поля Юань, Цзинъи и Цзинь Лин. Цзинъи мгновенно уселся на колени к Цзян Чэну, засыпав его вопросами о Лотосе и Жемчужине и прося тоже взять его пораньше учиться в орден Цзян, Юань нырнул в объятия Сичэня (причём, Цзинъи и не подумал ревновать, зная, как Юань любит своего приёмного дядю), а Цзинь Лин заключил в объятия Лань Ванцзи, умоляя поскорее начать учить его игре на гуцине. Не Минцзюэ, чувствуя, что Цзян Чэну и Вэй Усяню нужно побеседовать наедине, увёл Цзинъи на поляну к кроликам. Оставшись наедине со своим шиди, Вэй Усянь спросил: — А если шицзе узнает, что дух вашей с нею матери развеял не кто иной, как А-Лин? Цзян Чэн пожал плечами. — Я не собираюсь говорить сестре об этом, и винить А-Лина не собираюсь тем более. Да и как я мог бы винить моего племянника если он спас меня тем, что сделал? К тому же, тот удар клинка подарил духу моей матери покой, а это важнее всего.       Что же до самого Цзинь Лина, тот вскоре окончательно забыл о происшествии на реке, и с головой погрузился в учение. Как ни странно, его не смущали ни несколько тысяч правил, немалую часть которых составляли различные запреты, ни отсутствие мясной пищи, напротив, было интересно попробовать что-то новое, и кухня Ланей показалась ему по-своему весьма вкусной. А учиться у Цижэня, Сичэня и Лань Ванцзи для него было истинным счастьем. Дружба Цзинь Лина с Юанем и Цзинъи окрепла, и он знал, что, вернувшись в Башню Золотого Карпа, будет вспоминать о днях в Облачных Глубинах, как о самых лучших. Мэн Яо, прогуливаясь с Сичэнем, также не раз наблюдал за Цзинь Лином, к которому успел серьёзно привязаться. — Мой племянник великолепен, как и наш Цзинъи, мой Сичэнь, — заметил он однажды, откровенно любуясь тем, как Цзинь Лин и Цзинъи с Юанем учатся ездить верхом и стрелять из лука. — Они счастливы, — ответил глава Лань, — это главное, А-Яо.       Все трое — Юань, Цзинъи и Цзинь Лин — действительно были очень счастливы. Если Цзинъи льнул к Сичэню, понемногу осваивая игру на флейте, то Юань и Цзинь Лин одинаково любили Лань Ванцзи, постигая премудрость игры на гуцине с одинаковым искусством, и Второй Нефрит наставлял их с одинаковой любовью, тогда как Вэй Усянь, ласкавший племянника и приёмного сына не менее щедро, смягчал невольную строгость своего возлюбленного, которая, впрочем, не смущала учеников, не будучи чрезмерной или неуместной.       Зная, что в Облачных Глубинах его племянник в наилучших руках, Цзян Чэн вместе с Не Минцзюэ вернулся в Пристань Лотоса, где зажил ещё спокойнее и счастливее, чем прежде — он больше не видел снов о матери и в храме предков Цзян его более не накрывал ледяной ужас от воспоминаний о пережитых здесь некогда наказаниях. — Мой Чэн-эр словно ожил, вернувшись из Гусу, — заметил Не Минцзюэ. — Я уверен, теперь всё будет хорошо. Признаюсь, прежде меня немного пугали твои припадки после того, как ты, выпивая, приходил в храм предков Цзян и требовал, чтобы твоя мать раскаялась в своей жестокости по отношению ко всей семье Цзян. Признаюсь, я опасался, не настигнет ли тебя искажение ци однажды… — Мой А-Цзюэ прав, теперь всё будет хорошо, — кивнул Цзян Чэн. — Я действительно словно бы ожил — рядом с тобой.       Не Минцзюэ прильнул к нему поцелуем. Они целовались долго и нежно, пока их не прервал певучий лай Лотоса и Жемчужины, сопровождаемый смехом А-Цин, и Цзян Чэн с Не Минцзюэ присоединились к воспитаннице за игрой. * — Наперегонки, А-Юй? — предложил Цзинь Лин, предлагая другу прогулку верхом. За прошедшие годы он не раз навещал город И — не менее часто, чем Облачные Глубины, Пристань лотоса и Нечистую Юдоль, и мог называть своими наставниками Сяо Синчэня и Сун Ланя ничуть не в меньшей степени, чем обоих Нефритов с их дядей, Не Хуайсана и Цзян Чэна. — Тогда возьми с собой папу Чэня и наставника Суна, — кротко предложил Мо Сюаньюй, непременно желавший разделить прогулку с близкими. — Разумеется, — кивнул Цзинь Лин.       Конечно же, на прогулку все отправились вместе, вчетвером, а Вторая госпожа Мо улыбалась им вслед, любуясь своим сыном — теперь взрослым юношей редкой красоты, как любовалась и его другом и наставниками.