i (don’t) love you

      Мрак. Густота. Липкость. Так Бэкхён мог описать себя, свою жизнь и свои отношения. И он искренне ненавидел эти чувства, эти ощущения, бегающие по кровеносным сосудам точно сколопендры, что щекотали нежные стенки колючими ядовитыми лапками.       С Чанёлем они были вместе уже долгие годы. Пять? Шесть? Возможно, даже дольше. Просто парни так долго вместе, что казалось будто стали друг другу второй кожей. Которая с годами стала изнашиваться. Оба это понимали, оба это игнорировали. Порой хотелось обратиться змеей в период линьки, чтобы без зазрения совести скинуть эту мешающую, не дающую дышать шелуху с кожи. Но они не змеи, они просто два парня, потерявшие момент, когда всё стало слишком беспросветным.       Первые годы вся их жизнь казалась легкой, парящей, воздушной, будто всегда в невесомости — так окрыляла их любовь. Каждую свободную минуту они тратили друг на друга, даже будучи на расстоянии — их телефоны постоянно разрывались от звонков и сообщений. Чаще от звонков, ведь услышать родной голос, трепещущий душу, было новой жизненной потребностью, наравне с кислородом и водой. А увидеть милое селфи во время рабочего дня и вовсе придавало сил двигаться дальше, совершенствоваться, достигать невозможное, лишь бы доказать, что ради друг друга они свернут горы.       Каждая совместная ночь перерождала их. Им не столько был важен секс, хоть он у них и отменный, сколько просто прижаться к любимому теплу и долго мурлыкать между собой ни о чем, убаюкивая. Чанёль любил перебирать всегда влажные после душа пряди волос на затылке старшего, Бэкхён — утыкаться носом в горячую шею, которая сохранила отголоски парфюма и плотно прилипла к естественному аромату парня, чтобы жадно дышать, будто вот-вот ему перекроют кислород. Без Пака он действительно задохнется.       Оглядываясь назад, Бэкхён не понимает, в какой момент всё пошло не так. Они всё так же дышали друг другом, но если он насыщался, Чанёль — задыхался. Он любил, Чанёль — делал всё по привычке. Как по встроенной программе: наспех прижаться утром сухими губами к чужой щеке, поблагодарить за завтрак и на прощание кинуть «я люблю тебя», пустое, безжизненное, дежурное.       Бён ясно осознавал, что всё не так, как должно быть. Но всё так, как они привыкли.       Что-то менялось. Давно изменилось, но то происходило медленно, нежно, почти незаметно. Любовь не исчезает в один момент. Иначе бы Бэкхён заметил. А так она растворилась, как сахар в пузатой кружке чая: сперва едва чувствовалась сладость утихания чувств, чуть позже напиток стал насыщеннее, почти приторным, из-за чего Бён стал замечать, а сейчас кисло-сладкий каркаде невозможно пить.       Чанёль привык к такому вкусу, Бэкхён же плюётся от него.       Пак продолжал говорить: «люблю тебя». Каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда уходил или возвращался. Но это были мёртвые слова. Сухие, как пепел после большого пожара. Без вкуса, без света, без искры. Бэкхён молчал. Он не отвечал. Он всё ещё любил, но больше не мог жить в сказке, где всё хорошо. Где они любят друг друга всё так же. Бесконечно. Жестоко. Отчаянно.       Он понимал: это не любовь. Это её фантом.
       Они обнимались — по привычке. Они целовались — по инерции. Они занимались любовью — как будто это просто нужно, чтобы не забыть, как это вообще делается. Но там, где раньше были чувства, осталась тишина.
 И Бэкхён кричал в неё. Беззвучно.       Он часто плакал. Не на людях. И тем более не при нём.       Одной ночью, когда младший привычно устроил ладонь на худой талии и пробормотал пустое «люблю тебя» перед сном, Бэкхён сорвался.       Сколько можно? Сколько можно верить в эти пустые слова, притворяясь, что они всё ещё значат что-то? Он обезумел. Он сошёл с ума ото лжи, которая пропитала стены места, которое они называли домом. Он потерялся в этой привычке, на которую не хватало его любви, чтобы затмить, спрятать густыми тучами, через которые не пробиваются солнечные лучи. Он сломался, без криков и слёз. Он рассыпался молча, лишь со слабым завыванием сердца, которое слышал он сам: сделай что-нибудь. — Я не люблю тебя. Я так больше не могу.       Бён врал, но говорил чистую правду. Не свою. Он озвучил то, что давно должен был сказать Чанёль, отчего фраза далась легче, чем казалось. Он почти не лгал, просто говорил за него. — Что? — баритон вмиг обратился хриплым шепотом, почти сломленным. Почти недоверчивым, но Бэкхён отчетливо услышал облегчение, он почувствовал, как с плеч Чанёля ушёл груз. Как будто его освободили. Ему стало легче.       А Бэкхёну — хуже. Так больно, что хотелось выцарапать из груди сердце. — Я не люблю тебя, Чанёль, — повторив, юноша поднялся с постели, пошатываясь: тело, будто набитое ватой, не слушалось.       Тишина сначала оглушила. Потом взорвалась. — Что ты сказал? — голос Чанёля тут же сорвался. Он поднялся на локтях, как ошпаренный. — Что ты, блять, сейчас сказал?!       Бэкхён не двигался. Он не решился обернуться и посмотреть на него. Он боялся. Боялся, что если увидит его лицо, любимое, родное, выжженное на сетчатке, — сломается и пойдет на попятную. Вернется в надувной замок, который давно — а давно ли? — потерял свою форму; в котором дырок больше, чем заплаток. — Я не люблю тебя, Бэкхён, — свое имя он выделил, сделал голос на нём более басовитым. Так, словно говорил Чанёль. Так, словно сам не раз её слышал из чужих уст. — Не могу больше врать. Просто не могу.       Пака передернуло так, будто по позвоночнику прошёлся разряд тока. Лицо исказилось в мгновенном, животном узнавании. Глаза расширились, дыхание остановилось. Он узнал эту фразу. Узнал до дрожи в костях. Это была она — та самая, что сидела у него внутри, как заноза, годами. Та, что шептала по утрам, когда он смотрел на улыбающегося Бэкхёна и чувствовал только вину и пустоту. Та, что душила по ночам, когда он механически прижимал его к себе.       Если я скажу это вслух — он уйдёт. И я останусь один. Совсем один. В этой чёртовой жизни, где без него — ничего. — Нет… — вырвалось у Чанёля хрипло, почти нечеловечески. — Бэкхён… не надо… пожалуйста…       Он начал задыхаться. Грудь вздымалась резко, неровно, как будто воздуха в комнате внезапно стало меньше. Руки вцепились в простыню с такой силой, что ткань затрещала. Лицо побледнело, губы задрожали. Это было не просто признание. Это было зеркало, в которое его заставили посмотреть. И в нём отражался он сам — трус, который каждый день убивал их обоих молчанием.       Теперь Бэкхён стоял к нему лицом, весь в слезах, но голос не дрожал. Он продолжал, вкладывая в слова всю накопленную боль, всё отчаяние, которое разъедало его изнутри. — Я не люблю тебя, Бэкхён. Я устал притворяться. Устал просыпаться и чувствовать только привычку. Ты для меня — как воздух, без которого я задохнусь, но которым я уже давно не дышу по-настоящему. Я говорю «люблю», чтобы ты не ушёл. Потому что боюсь. Боюсь остаться один в этой пустоте. Боюсь, что без тебя я — никто.       Каждое слово било Чанёля, как стеклянные осколки прямо в сердце. Он согнулся пополам, обхватил себя руками, будто пытался удержать то, что внутри уже давно развалилось. Из горла вырвался низкий, страшный звук — не рыдание, а вой. Глубокий, отчаянный, полный ужаса перед надвигающейся бездной. — Замолчи… — прохрипел он, сползая с кровати на пол. Колени ударились больно, но он даже не почувствовал. — Я не могу… я не могу это слышать… Бэкхён… я разобьюсь… я умру…       Слёзы хлынули из его глаз горячим потоком. Он никогда не плакал так. Не при нём. Не так открыто. Большой, сильный Чанёль сейчас выглядел маленьким, сломленным, потерянным ребёнком. Он пополз к Бэкхёну на коленях, схватил его за бёдра, прижался лицом к животу, дрожа всем телом. — Не уходи… — повторял он, как мантру, задыхаясь между всхлипами. — Не уходи, не уходи, не уходи… Я не выдержу… Без тебя — ничего. Я… я боюсь… так боюсь остаться один… Пожалуйста… Я люблю тебя… Я люблю, слышишь?! Я каждый день говорю это, потому что если перестану — ты исчезнешь… и я останусь… один… в этой дыре… Я не могу… я не выживу…       Его пальцы впивались в ткань футболки Бэкхёна, тянули, мяли, словно боялся, что тот растворится прямо сейчас. Тело сотрясалось от рыданий — тяжёлых, рвущих, почти конвульсивных. Он плакал так, будто умирал. Потому что в этот момент он действительно умирал. Умирал от страха перед жизнью без Бэкхёна. От ужаса, что правда, которую он так долго прятал, теперь вырвалась наружу и вот-вот заберёт единственное, что у него осталось.       Бэкхён тоже рухнул на колени. Обнял Чанёля, прижал к себе так крепко, что хрустнули кости. Его собственные слёзы капали на волосы младшего, смешивались с его слезами. — Я знаю… — шептал он, голос ломался на каждом слове. — Я знаю, что ты боишься… знаю, что не можешь сказать… Но я… я больше не могу так… Я люблю тебя, Чанёль. Люблю так, что это жжёт меня заживо. Но ты убиваешь меня этой ложью… каждое твоё «люблю» — это нож… Я тону… я тону в этом…       Они держались друг за друга на полу, как два утопающих в одном море стекла и боли. Рыдания заполнили всю комнату. Чанёль плакал всё громче, всё отчаяннее, впиваясь пальцами в спину Бэкхёна, будто хотел врасти в него, раствориться, лишь бы не отпускать. Бэкхён плакал молча, но его тело дрожало так, что казалось — вот-вот развалится на части.       Вокруг было только стекло. Острые, холодные осколки. И ни единого шанса собрать их обратно.