Творческий мат. Перезагрузка

--- Генья был не самым обычным мальчиком в привычном понимании — даже в детстве. Во время прогулок он почти не отходил от матери, тогда как его младшие братья и сёстры вовсю резвились со сверстниками. Маму этот мальчишка очень любил, он был с ней близок, наверное даже слишком. До двенадцати лет Генья младшего брата не помнил — он вообще плохо различал лица других людей, разве что мать мог узнать в толпе. Отца Генья помнил, но смутно, и только внешне; его голос въелся в голову навсегда. Его крики, неприятные ругательства и звуки ударов. Его вроде не особо били, а вот брата Санеми — почти всегда. Мама из-за этого много плакала, заливалась слезами, прижимала младшего сына к груди и нежно, почти невесомо гладила по спине. Вообще, по рассказам неблизких родственников, Санеми был близок с отцом — типичный пример «папиного сына». С другими братьями и сёстрами Генья предпочитал не контактировать. Нелюдимый, что с него взять? Ну пусть и будет как будет, его не принуждали. Генья с детства был слегка пухловат, возможно, это из-за того, что родители не особо интересовались его питанием, да и в целом жизнью. «Сытый — и ладно». Отец, часто когда напивался, мог намекнуть на вес сына, хохотал противным пьяным смехом. Потом, как только слёзы накатывали и мальчик начинал плакать, отца уводили. Вот только кто? Он задумался об этом совсем недавно: мать сразу же начинала его успокаивать, а младшие не могли оттащить его в комнату, чтобы много не болтал. Получается, это был старший брат? Санеми. Социальная жизнь в семье не ограничивалась, должно же быть всё хорошо? Но Генью считали изгоем. Тихий, нелюдимый и ранимый мальчик — над ним в открытую не насмехались, но вот друзей у него не было. Единственное место, где он мог повеселиться, — это секция по фигурному катанию. Да-да, Шинадзугава был фигуристом. Возможно, это и повлияло на его желание похудеть. Там были его друзья: Иноске, Дзеницу и Танджиро. Три весёлых мальчика. Стройные, конвенционально красивые, ухоженные, общительные... И рядом Генья — с зачастую растрёпанными волосами, щёчками и в помятой форме. Ближе всего он был к Танджиро — самому лучшему своему другу. Если от других парней чувствуется некое высокомерие, и Генья подозревает, что общаются они с ним только ради того, чтобы на его фоне выглядеть выигрышнее, то Танджиро — другой. От него чувствуется тепло, забота в какой-то степени. Камадо очень добр к другу и всегда готов ему помочь. У него красивый цвет глаз, красиво завиваются волосы на кончиках. От него приятно пахнет, он очень тёплый и хороший. Его лучший друг. Когда семья погибла в автокатастрофе, у Шинадзугавы-младшего впервые случилась паническая атака. Он ревел и задыхался в слезах, пока старший брат зажимал его между своей грудью и руками, сдавливая до боли в рёбрах. Это выглядело нелепо, потому что уже тогда, в тринадцать лет, они были примерно равны по росту. Их фигуры можно было отличить лишь в открытой одежде: Санеми превосходил младшего в количестве мышечной массы — он ведь занимался боксом и регулярно ходил в зал. А Генья? Он просто обычный, среднестатистический мальчик. А ещё Генья впервые себя порезал. Не знал, как унять боль, и неглубоко резанул себе ляжку. Его охватил страх, но он тут же сменился удовлетворением. В его голове тогда пронеслось: «Я сам могу контролировать свою боль. Я принадлежу себе сам». Хотя это скорее показывало его слабость. А потом Санеми начал распускать руки — примерно тогда, когда пришёл к вере. Генью пиздили, не побоюсь этого слова, хуярили. Последний раз он чувствовал себя в одной комнате с братом безопасно в день смерти родителей. Юношу били ногами, руками, вешалками, учебниками, хватали за волосы; особенно часто били именно по лицу, но следов не оставалось — брат бил не кулаками, а шлепками. Пощёчины — это, наверное, базовое наказание для него. Генья кричал, ревел как последняя блядь и унижался, лишь бы не получить новую порцию мощных пиздюлей от братика и не реветь потом в комнате, а если будешь делать это слишком громко — будет новое наказание. Не жизнь, а ад, ахаха. Иногда Генью тошнит от отвращения к своей слишком грязной жизни. Но он рад, что сейчас нужен.