За кругом

В гостиной Сергея Мончинского скупо светила теплая, почти оранжевая лампа. Все было приготовлено к обряду. Владимир стоял всего в двух шагах от круга. К счастью для Сергея — спиной. В своем обычном, типовом для государственного дива костюме он выглядел особенно отстраненно в этот момент. Колдун и сам замечал, что его лицо — это натянутая маска, которое не отражает ни одной эмоции, блуждающей внутри. Его единственное оправдание было в том, что он сам не знал, что творится в его сердце и голове. Лишь ощущал пластмассовую фальш, зависшую между ними, заключенную в этом уродливом круге на полу, который в его глазах не имел смысла. Он не должен был исполнить своей цели. В нем он видел зловещий призрак мысли, которая непрестанно сверлила его сознание все прошедшие дни. — Что он уже сделал с тобой? — тихо спросил Сергей, голос его был шершавым, хрипловатым. Но он редко смотрел на Владимира так прямо, большими глазами, которые жадно ждали ответа. — Ничего особенного, — проговорил Владимир ровным и спокойным голосом, отточенным и гладким, выработанным годами смиренного служения. После того судьбоносного вечера у Аверина Сергей невольно поеживался, услышав этот знакомый тон. Владимир говорил, словно машина — такого чувства не должно быть у живого существа. С тихим ужасом Сергей представлял, как, должно быть, его мучили — может, и правда не оставили живого места. Как иначе можно довести человека до такого состояния? Сергей уже устал себя одергивать. В конце концов Владимира от человека отличала лишь мрачная химера — она неизменно завораживала колдуна. Его див был лучше многих людей, так к чему эти оговорки? — Я даже не могу упрекнуть тебя во лжи, не так ли? Ты и сам в это веришь. — Сергей чувствовал, как его заглатывает отчаяние от собственного бессилия. Надежда тонула в страхе, глаза скользнули вниз. — Вы имеете полное право упрекнуть меня. Но мы делаем то, что должно. Сергей продолжал смотреть в пол невидящим взглядом. Весь этот разговор был неправильным. Казалось, он хотел сказать так много. Но в эту вязкую тишину нельзя было вставить и слова. — Не поймите неправильно. Я был счастлив служить такому хозяину, как вы. Сергей поднял глаза. В этом голосе вдруг появилось какое-то чувство. Хотя бы тонкая струйка настоящего, за которую можно уцепиться. — Неужели ты до сих пор не понимаешь? — на лице колдуна возникла маленькая, болезненная улыбка. — Я тебе не хозяин. Разве подчиненных приглашают в дом вот так? Владимир отлично это знал. Его хозяин всегда все делал неправильно. С этой наивной робостью, которую, наверно, не истребить ни титулами, ни лестью, Сергей бездумно бросался на помощь людям, никчемным существам, которые не заслуживали его доброты. Он всегда вызывал нечто вроде снисхождения с оттенком сочувствия, удивительно теплого, Владимир не привык испытывать такую жалость. Сегодня она переливалась через край. Его маленький колдун стоял, неловко зацепив локоть другой рукой, и словно сжимался под взглядом. Тихий голос в голове продолжал упрямо повторять: «Нельзя его оставлять». Владимир признавал, не без гордости, что его хозяин может за себя постоять. И все-таки его сердце, такое мягкое и одновременно хрупкое, хотелось оберегать, не смыкая глаз. Даже от себя. Он не мог принять его нелепую жертву. Позволить диву откусить свою руку? Невообразимая глупость. Его вечная наивная, упрямая, нежная глупость. Даже тысяча дивов, подобных Владимиру, не стоили жизни этого человека. Тем не менее он не чувствовал себя в праве осудить колдуна. Если кого-то и стоит винить, так это его самого — он допустил эту катастрофическую ошибку, оказавшись безжизненным телом, неспособным защитить драгоценную жизнь этого мальчика. — Я… знаю. Вам следует покончить с этой привычкой. Дивы бывают опасны. И даже часто. Владимир был доволен своей выдержкой. Разговор напоминал допрос Гестапо, только тогда он столь же сильно боялся потерять самообладание. Сергей вяло усмехнулся. — Какой же ты дебил… Див застыл — впрочем, это было не так заметно, он и раньше был неподвижен. Его выдавал только открывшийся рот и округлившиеся глаза. Колдун рассматривал это лицо с удовлетворением победителя. Ему следовало взяться за это раньше. Изо дня в день выводить Владимира из себя, расшатывать эту упрямую колонну, пока она не развалится — все из глубокого убеждения, что внутри скрывается нечто живое, прекрасное, как его химера. В этом образе он выглядел как никогда настоящим. — Я не хочу, чтобы ты шел к этому человеку. Он опаснее всякого дива, с кем меня могут связать. — проговорил он с неожиданной силой. — И потом, я буду скучать. — добавил он тише. Раздался хруст, только у Владимира в голове. По фасаду поползли трещины. Руки стали неметь, тело медленно выходило из-под контроля. — Сергей… — будто выдавил из себя Владимир. — Давайте… — он прочистил горло, — Начнем. — Я не хочу тебя отпускать! Владимир никогда не слышал от хозяина такого крика. Он вообще никогда подобного не слышал. Если на него повышали голос, то с взрывной ненавистью и прогорклым презрением. Сергей кричал звенящим отчаянием. Он один доказывал, что гнев происходит от боли. Что хуже, на его глазах появились слезы. Хотя едва ли что-то могло прибавить силы этому надорванному крику. Владимир нервно облизал губы, пытаясь найти слова, которых и не было на самом деле. С каждой секундой его молчания воздух пронизывали натянутые струны, которые грозились изорвать все в клочья. Сергей уже не знал, чего ждет от Владимира. Вся эта истерика, конечно, вырвалась из детского желания не отпускать из рук игрушку. Если ее кто-то отберет, будь то родители или мальчик постарше, наглый и взбалмошный, — то, наверное, наступит конец света. Он чувствовал, как эту игрушку тянут из его рук прямо сейчас и не желал отпускать, пусть даже ее оторвут с руками. Владимир был похож на игрушку: своим непроницаемым лицом и телом изваяния. Сквозь слезы колдун не мог видеть, какой лихорадочный блеск бродил в глазах дива, как едва заметно дрожали его губы. Оба чувствовали, как обрывается что-то жизненно важное. Владимир не умел противостоять такому врагу. Он даже не знал, что это. Он сам? Обстоятельства? Или его следующий хозяин? В неуловимом порыве он пересек комнату, оказавшись прямо перед Сергеем. В следующий момент он взял его за руки — неизвестно откуда пришедший жест, к которому он не прибегал никогда, незнакомый с подобным чувством. Так ему еще никогда не приходилось защищать, но в отсутствие видимой угрозы он мог только обнять человека и закрыть от всего разом. Ощущение близости было пугающе незнакомым, неожиданно теплым. Когда Сергей в ответ обхватил его руками, вцепившись в складки жилета, он даже почувствовал отголосок умиротворения. Только сейчас он осознал напряженную дрожь во всем теле. Отскакивая от обмягшего Сергея в его руках, эта мелкая дробь теряла скорость, он словно собирался заново. Сделав глубокий вдох где-то в груди Владимира, колдун поднял на него свое лицо. Заплаканные, припухшие глаза, подернутые розовой сеткой разорванных капилляров. «Вот что рвалось на самом деле,» — мимолетно подумал Владимир, пока мысли не замерли окончательно. Сергей будто что-то искал в его глазах, див мог только завороженно смотреть на эти бегающие зрачки, которые скоро исчезли из виду. Точнее, были слишком близко. Что-то потягивало его губу, и Владимир с изумлением осознал, что его маленький колдун его целовал. На несколько секунд он замер в растерянности, пытаясь подобрать выражение этому странному ощущению. Он не нашел никакого решения, кроме как закрыть глаза. Повинуясь инстинкту, о наличии которого Владимир даже не знал, он положил руки на шею Сергея, и сам пытался поймать губами губы колдуна. Голос в голове стих. Случайно Владимир обнаружил язык Сергея где-то в узком пространстве между ними, затем свой, и все это беспрерывно путалось, смыкалось и размыкалось, не предвещая никакого конца. Однако воздух, каким бы натянутым он не стал за эти прошедшие минуты, все еще был нужен. Когда Сергей слегка отстранился, прерывисто дыша, но с явным удовольствием, скользящим в его улыбке, Владимир вдруг нашел подходящие слова. — Я не хочу уходить. — Я знаю, — произнес со вздохом Сергей. Теперь он был совершенно спокоен, хотя див не понимал, что привело к этому смирению. Где-то в подсознании все еще гуляла мысль: «Делай, что должно», но сердце было глухо к доводам рассудка. В этот момент он, кажется, никому, кроме этого маленького колдуна, ничего не был должен.