PARASITE Y-19

День -4. Гудение. Вокруг бесконечное пространство, не имеющее ни начало, ни конца. Тьма зазывала к себе. Она его и породила. Создатель сжимает его горло, запрокидывает голову: изучает. Глаза, отражающие периодические вспышки света, напоминали бездонную яму. – Двигайся, - звучит хриплый голос. Оно шевелит руками, чувствуя, как сгибаются кости – все хрустит от непривычной оболочки. Что-то хотело вырываться наружу, пытаясь проломить подобие кожи. – Терпи, - продолжает он, - пока не обретешь контроль. Голова свисает как у безвольной куклы, но оно всё чувствовало: каждую свою клетку, артерию, даже возможную мысль. Все словно бурлило внутри, сходило и сводило с ума. Оно открывает глаза. Создатель отходит от него, и тогда существо руками обхватывает голову и с хрустом выпрямляет. По ближайшим поверхностям стекало много разной жидкости: от алой до чёрной. Вся грязь его сущности смешивалась как внутри, так и снаружи. Создатель следил за ним, а он осваивался. Оно осматривает собственные руки: слишком плоские, ими нельзя за что-то даже схватится. Оно воображает себе продолжение руки. Точнее, оно хотело иметь возможность за что-то схватиться. Как создатель. Пальцы тут же прорастают, формируя полноценную человекоподобную руку. Оно экспериментирует над собой. Кости скрещиваются, рождают новые. Звуки заполняют глухое пространство: хруст, рев, разрыв тканей. Оно не чувствует боли, но чувствует свою каждую модификацию. А затем холодное подобие пола ему надоедает. Оно поднимается на ноги, продавливая чёрно-белую плитку под собой. Лишние конечности ему надоедают, оно вдавливает их обратно в себя: внутрь, откуда они вылезли. Создатель не сводит с него глаз, одобрительно хмыкает. – Почти. Осталось тебе осознать себя, - размышляет вслух он. Создатель ведёт его к зеркалу, ставя напротив исцарапанного стекла. Оно смотрит на себя. Ему не нравится. Оно хмрится, его черты лица меняются от его же мыслей. Сознание гудит, словно забито чем-то. Непроглядная тьма заполнила его возможный мозг. Перед глазами мерцает - оно пытается это контролировать, но еще слабо выходит. – Белые волосы тебе не идут, - отмечает создатель, - перекрась их в черный. Оно даже не успело подумать об этом. А в голове повторилась чужая мысль, и волосы поменялись словно по команде, но оно начало улавливать принцип собственного существования: все, что возникает в его голове - меняется в нем. Это опасно. Оно должно это контролировать? Как это вообще связано? – Молодец. Теперь, тебе нужно набраться сил. Иди прочь. Когтистые руки толкают его в клетку, сделанную из несокрушимого металла. Вокруг летали частички чего-то неживого, но осознанного. Мрак окутывает пространство вокруг, сужая его поле зрения. Клетка была еще холоднее. Оно бушует, противится, но создатель лишь неодобрительно качает головой. – Ты должен быть мне благодарен, Y-19. Ты вышел самым удачным, и я тебя пощадил, - он присаживается на корточки. Существо дергается словно в судороге, но слушает – уши навостряются. Y-19 – его имя? - я мог бы стереть тебя в порошок. Смерть ничего не значит в этом мире. Жизнь ничего не значит в этом мире. Запомни это. Создатель тыкает его когтем в лоб. Черная густая жидкость стекает по носу, капая на металл клетки. Оно бурчит и забивается в угол, поджимая колени. – Если ты хорошо себя проявишь - я обеспечу тебе очень интересную жизнь, - обещает он, - ты будешь полезным для меня? Оно издает утробное рычание. Но сидит смирно. *** День -1. Оно выбралось из клетки. Существу не нравилось находиться взаперти, а тем более ждать чего-то. Время в мире длилось неспешно, словно и не существовало вовсе. Но разве это возможно? Оно разгромило все вокруг еще вчера, но сегодня ему до этого уже не было дела. Оно успокоилось, совладав со своими эмоциями. Существо научилось контролировать себя. Оно меняло свою внешность, свои эмоции, стоя напротив разбитого зеркала. Все менялось от его же собственных желаний, и тогда оно осознало наличие мыслей у себя: оно могло думать, могло анализировать, начинало сопоставлять между собой вещи и предполагать исходы различных событий. Все началось с малого. Если ударить стекло, то оно разобьётся. Если иметь короткие руки, то ими ни до чего не дотянешься. Если разорвать себе кожу, то оно обнаружит пустоту и много чёрной жидкости, которая проглатывала весь свет, тепло и прочие вещи. Она была невероятно могучей. Существо состояло полностью из неё. Создатель давно его не навещал. Словно бросил на произвол судьбы. Но существо не желало просто ждать. Оно найдет выход. Подойдя к краю чёрно-белой платформы оно видело лишь безграничное пространство: красные оттенки перемешивались друг с другом и преимущественно выделялись тёмные. Оно не видело вокруг никого и ничего. Изувеченная дверь, через которую однажды заходил создатель, была пустой. Оно строило догадки, строило теории, но говорить не умело. Оно лишь научилось выцарапывать свои предположения на стенах и полу. Всё вело к одному: помимо его силы есть другая, и именно она позволяет кому-либо оказываться в одной части мира с ним. Может, вокруг даже есть барьер? Ибо спрыгнуть с края комнаты так и не вышло. Что-то невидимое не пускало его. И это было единственное, что ему было не под силу разрушить. Его единственные слабость и ограничение. Создатель продумал всё. И существо было этим не удовлетворено, но больше оно ничего не крушило. *** День 0. Дверь открывается со скрипом. Высокая безликая фигура вальяжно проходит внутрь, оценивающе скользя взглядом по хаосу вокруг. В центре безобразия воссидало не менее уродливое творение. Он его породил, и он доволен тем, что наблюдал. Оно обрело сознание и волю - это было легко считать по его поведению и по состоянию комнаты, в которую он поместил его. Существо перекрасило волосы в белый, как было при его первом появлении. Его глаза были тёмными, с хищными, ненатурально тонкими зрачками. Это потешило создателя: оно очень сильно хотело казаться сильным и устрашающим. И оно будет. Он уверен, что породил нечто действительно... Разрушительное. – Что ж, - начинает было он, поймав на себе прожигающий взгляд. Это заставило его улыбнуться, - кажется, изоляция неплохо на тебя повлияла. Как раз вовремя. Самое время тебе узнать свою истинную цель. Существо чувствовало в себе презрение. Он осматривал уже более четким взглядом своего создателя: он был выше, тоньше, с острыми когтями и надоедливой ухмылкой. И у него не было глаз. Лишь... Стекло, поддерживаемое палками. И полностью белое лицо. Оно всматривается, не видя в создателе то, что видел в себе на протяжении недели. Создатель издает смешок. – Тебя заинтересовало это? - он указывает на своё лицо. Существо неохотно кивает, - Это очки. Аксессуар, называется. Знаешь, люди часто их носят, поэтому тебе лучше это запомнить. Оно морщится, но не возмущается. Люди. Кто такие люди? Это живые существа? Оно смотрит на создателя, словно у того были ответы на все вопросы. Так оно и было. – Что ж, - он присаживается на корточки перед существом, что тут же напрягается, - тебе многое-многое придется познать. У тебя есть миссия, Y-19. Я создал тебя, чтобы ты... Раздобыл мне одного человека. Придется тебе быстро всему обучиться. Он резко обхватывает голову существа своей огромной лапой, впиваясь когтями в его череп. Существо рычит, брыкается, но создатель превосходил его в силе. Все расплывается перед глазами. Голова наполняется мыслями. Их слишком много, и оно не контролирует это. Оно пинается, отращивает себе когти и пытается навредить создателю. Пытается оторвать его от себя, но тщетно. Тот никак не реагирует на боль, лишь сильнее давит, прежде чем прижать к холодной плитке лицом. Он сжимает его голову, пронзая когтями и передавая необходимые знания. Существу кажется, что он вот-вот взорвётся. Его переворачивают. Последнее, что он помнит, прежде чем отключиться – ему в рот вкладывают округлую штуку, заставляя проглотить. – Не переживай, мой драгоценный. Я уверен, что ты покажешь себя хорошо, - припеваючи произносит создатель, - отдыхай и наполняйся опытом. *** «Ян Чонин. Девятнадцать лет. Закончил школу на отлично, медалист, получил максимальные баллы за экзамены. Прошу принять меня в ваш университет на специальность информационных вычислений.» Зачитывает вслух директор, переглядываясь со своим заместителем. Уже немолодая девушка с выцветшими рыжими волосами смотрит на юношу так, словно тот с луны свалился. Не более молодой мужчина, восседавший за новеньким искусным столом, также изумлённо потирал свою седину. Они общаются между собой взглядами несколько секунд, прежде чем все же обратиться к парню. – Вы не местный, да? У вас написано, что вы... - директор прочищает горло, бегая глазами по тексту идеальной рекомендации, - С Пусана? – Да, - спокойно отвечает Чонин, сохраняя нейтралитет в своей голове. Всё это – не более чем формальность. Он знает, что его примут. – Интересно, - скорее вынужденно произносит мужчина, желая задобрить абитуриента, - я даже не удивлен, что с таким портфолио вы захотели поступить в Сеул. Мы будем очень рады видеть такого талантливого и способного студента в своих рядах, - Чонин чувствует некую манию в его голосе. Мужчина хочет нажиться на таком ученике, продвинув их ВУЗ вперёд остальных. Как бы он это не скрывал – Чонин всё чувствует, - я представлю вашу рекомендацию педагогическому составу и, думаю, что уже завтра мы вас обязательно примем, вне конкуренции. – Также, прибывшим из других городов студентам мы предоставляем комнату в общежитии, - спешит добавить заместитель, поправляя свои прямоугольные очки. Неудивительно, в таком-то возрасте. Чонин очерчивает её взглядом, замечая и другие признаки человеческой старости - обоим из них он бы дал не меньше пятидесяти лет, - есть, может, какие-то пожелания? Я могу показать вам список учеников, которые сейчас проживают одни, и- – Один. Я хочу жить один, - твёрдо отвечает Чонин. Женщина глупо моргает, не ожидав такой просьбы. – Вы уверены? - она сжимает ручку в своих руках, потеряв задорный настрой. – Да. Посторонние будут мешать моему образованию. Женщина выглядит неуверенной, ведь, вроде как, в их регламенте чётко прописано, что ученики расселяются по двое в комнатах, но директор лишь кивает ей. Пусть всё будет в лучшем виде для их новоприбывшей "звезды". Именно так считывает этот жест Чонин. – Хорошая позиция, - продолжает заваливать комплиментами директор, - тогда мы свяжемся с вами сегодня вечером. Ожидайте. И спасибо, что выбрали наш ВУЗ. Чонин кивает, говоря какую-то заученную фразу на прощание, а затем покидает кабинет, прикрывая за собой тёмно-коричневую дверь. Рыжеватая женщина тут же спешит к столу руководителя их университета. – Что мы можем ему дать? Он же уже в первый месяц поймёт, что мы не самый сильный университет в столице. Он уйдёт от нас! - переживает она, хватаясь за свою голову со сделанной укладкой. Мужчина недовольно качает головой. – Вот именно поэтому мы и должны любым способом удержать его здесь. Он проявит себя, и мы получим долгожданное спонсирование и признание! - директор повышает голос, хлопая по столу, - Пусть каждый из учителей ему ноги лижет, если потребуется, ясно? И убедись, что он не упустит ни одного конкурса. Нам нужны результаты. – Думаете, у нас получится? - она нервно перебирает пальцы. Директор сжимает руки в кулаки, уткнувшись в портфолио и рекомендацию Чонина уже в четвёртый раз. – Я сделаю ради этого всё. Он – наш, возможно, единственный шанс. Чонин, стоявший в коридоре, на это лишь покачал головой. Он отталкивается плечом от стены и бредёт вдоль стен учебного заведения в сторону выхода. Этому университету не помешают стены покрепче. Слишком легко через них проходит звук. *** Как и ожидалось, вечером Чонин получил известие о том, что его в ВУЗ приняли. В общежитии его даже консьержа встречала с распростёртыми объятиями, расспрашивая о всякой ерунде. – Как вам наш диалект? Не тяжело после Пусана? - интересуется она, подперев морщинистую щеку рукой, - Мой отец тоже из Пусана. Говорил, что первое время в Сеуле ему было ужасно непривычно. И так странно, да? Вроде язык один, а мы с вами такие разные. – Я не испытываю неудобств, - серьёзно и достаточно честно отвечает он, пока женщина рассматривает его документы и вносит себе в списки правки. Только после этих манипуляций она вкладывает ему в руку связку звенящих ключей. – Третий этаж, комната 36. Она самая крайняя, рядышком с окном, - консьержа любезно указывает в сторону лестницы, - удачного проживания. Если вопросы будут – обращайтесь. Чонин на всю эту напыщенную вежливость лишь кивает. Ему было не до светских бесед. И всё-таки, кое-что ему было необходимо узнать. – Подскажите, в какой комнате проживает Бан Кристофер Чан? - он наклоняется к окошку консьержи. Та мнётся – вряд ли такую персональную информацию можно распространять без согласия другого студента, но директор приказал... – Иностранец-то который? - переспрашивает она. Чонин снова кивает, - Сейчас посмотрю. Она осматривает копну бумаг, прежде чем взять в руки список учеников. Женщина щурится, бегая глазами по фамилиям, а затем... – 31. Он на одном этаже с вами, - а затем, любопытство заставляет её продолжить диалог, - а вам зачем? Вы знакомы что ли? – Да, - только и отвечает он, разворачиваясь к лестнице. Разочарованные глаза женщины провожают его. Она расстроилась, получив такой короткий ответ, поэтому, Чонин через плечо бросает: – Спасибо. *** Комната Чонина была достаточно просторной, особенно, учитывая, что проживать он здесь планирует один. Все пространство было выполнено в оранжево-коричневых оттенках, но иногда даже проглядывался белый и черный цвет. В целом - было убрано, была своя кухня, ванная. Он, конечно, в этом всём не нуждается, да и это не больше, чем следование обязательному регламенту, которое предоставляет государство, но хотя бы в этом столь низкое учебное заведение не разочаровало. Не придётся считать тараканов перед сном вместо овец или бояться, что кожа покроется укусами еще непонятно какой живости. Он в любом случае уверен, что даже здесь бывают санитарные проверки от людей свыше. И все-таки, ему наверняка в комнату добавили еще удобств, о которых он пока не осведомлён – сравнивать то не с чем. Он считается здесь достаточно важной персоной, поэтому стоит привыкнуть, что отношение к себе будет исключительно особенное. Люди и не догадываются, с кем имеют дело. Чонин снимает уличную обувь, оставляя её у коврика с коротким стуком. Он ступает на деревянный пол, осматривая свою комнату изнутри, чтобы не упустить ничего. О тонкостях людской жизни ему известно, поэтому что и зачем здесь находится он знает наверняка. Водить к себе в комнату кого-либо в планах не было, а это значит, что можно устроить здесь свой порядок. Адаптироваться в этом мире было тяжело, поэтому важно иметь свое пространство. На самом деле, этот университет не самый ужасный. Далеко нет. Просто в сравнении с другими столичными заведениями он был в низах: невостребованный, слабый в плане образования, а еще здесь тяжелее заменять старые вещи новыми. Просто финансирования от государства недостаточно. Чонин быстро изучил это всё, но ему и не важно было. Он здесь за другим. Бан Кристофер Чан. Австралиец, мечтавший оказаться в Восточной Азии и прожить здесь остаток жизни. С детства был влюблён в менталитет этой страны, культуру, и быстро сдружился с частью народа. Его семья уже бывала в Корее, поэтому именно её для своего сердца он и выбрал. Достаточно добродушный и трудолюбивый парень. Его родители увлекались наукой, но, к сожалению, погибли при неизвестных Чану обстоятельствах. Он переехал в Корею со своей бабушкой, которая также эту страну обожала и прожила здесь около половины своей жизни, прежде чем переехала в Австралию. В общем-то, вся его семья, так или иначе, была связана с этими двумя странами и только. От своих предков Чан ничем не отличался. И Чонин получил указание, из-за которого сюда и отправился. Бан Кристофер Чан нужен ему живым. Иначе создатель расстроится. Поэтому важно было быть нормальным. Чонин заходит в гостиную, убирая прочь гладильную доску и утюг, что стояли прямо возле порога. Ему сейчас не до этого. Он оставляет свой рюкзак вещей возле дивана, а после - внимательно вглядывается в зеркало, висящее на стене. Он по-прежнему контролирует себя полностью. Может менять, что захочет, но ему дали чёткое указание: Не дать другим людям ничего заподозрить. Чонин вглядывался в поведение каждого человека, которого видел на улице, но больше всего внимания уделял внешности: две руки, две ноги, длинный торс, шея, голова, к которой прилагаются два уха, два глаза, нос и рот, а также брови, для более яркой мимики. Всё это было у всех. Или почти у всех. У некоторых еще были различия в мускулатуре, весе, но Чонин выбрал образ среднестатистического человека, поэтому особо за это не переживал. Ему не нужно, чтобы собственное тело было ему в тягость. Маскировка была идеальной. Самым тяжёлым оставалось совладать со своими эмоциями, поэтому он выбрал не проявлять их вовсе. По крайней мере не так ярко как некоторые. С этим еще ему предстоит разобраться и натренироваться. Завтра начинаются занятия. Попасть на один поток с Чаном ему не удалось. И никак бы не вышло: он второкурсник. Чонин сходит и узнает его расписание, а заодно и своё, чтобы хотя бы иметь представление о том, что он будет "изучать". Самое время делать искусно вид, что на учёбу ему не плевать. Так делают все люди, и чем он отличается от них? *** В столовой разносился гул. Студенты щебетали между собой: кто-то о жизни, кто-то делился впечатлениями от уже прошедших лекций, кто-то вел очень даже серьёзные переговоры, а кто-то выискивал сплетни. – Эй, Чан, слышал? У нас первокурсник появился, говорят, что тот еще умник. Он приезжий, из Пусана. У директора на него большие планы, если верить слухам. Рюджин – лучшая подруга Чана. Она умело улавливала каждый слух в университете, и одновременно с этим умудрялась сохранять репутацию "крутой персоны", которой всё равно, кто о ком что говорит. Как будто узнавала она всё исключительно для галочки, но никак не пользовалась услышанным. По крайней мере для плохих целей. Она занималась вместе с Чаном боксом, а её любимыми местами в Сеуле были пекарня и магазин с кроссовками, в который она заглядывала если не раз в месяц, то раз в два. Они подружились в первый день, как Чан переехал в Корею. Они были соседями и поступили в один университет на одну специальность. Рюджин поймала Чана в коридоре с игривым: «– Эй, а это не ты тот иностранец, который переехал неделю назад в новостройку? - Чан впадает в ступор, глупо моргая. Он что, уже стал известным? Девушка смеётся, поспешив объсниться, - Я помогала твоей аджумма дойти до аптеки вчера. Она рассказала о тебе.» Рюджин была энергичной. У нее была открытая душа, и она никогда никому не отказывала в помощи. Иметь такого друга – это буквально чувствовать себя в безопасности абсолютно всегда. И она ни разу не насмехалась над особенностью Чана. После потери родителей Чану диагностировали личностную особенность: алекситимия. Он не различал собственных эмоций, а также не различал эмоций окружающих, поэтому всегда нуждался в физических признаках. Это было его единственным обозначением. Мимика людей – была его спасением. И Рюджин была одной из немногих, кто часами мог показывать ему на своём лице эмоции и постепенно объяснять, что есть что. Она имитировала разные интонации голоса и усердно учила Чана понимать эмоции людей. Прогресс был, но не великий. Кроме неё, конечно, у Чана была бабушка, которая тоже вложила в его развитие и поправку много сил, но в ней не было столько энергии в силу возраста, чтобы сидеть с Чаном часами. Парень никогда не винил её в этом. Он, впрочем, был в этом университете только из-за бабушки. Он хотел поступить на ученого, но наказ воспитательницы был другой. Она четко дала понять: "Что угодно, Чан-и, но только не наука". Чан знал, что бабушка просто так ничего не говорит. Он был ей благодарен за все. И также бесконечно был благодарен Рюджин. Он вырывается из своих мыслей, когда девушка трясёт его за плечо. – Эй, не очень вежливо выходит, когда ты меня игнорируешь, - с лёгкой обидой в голосе произносит она, а затем спешит добавить, - я не обижаюсь, но хочу, чтобы ты мне ответил. – Извини, задумался, - он чешет затылок, отводя взгляд к стене, - так... Он первокурсник и... Очень умный? - переспрашивает парень. – Ага, круглый отличник, медалист и так далее, - она зачесывает волосы назад, - таких у нас давно не было. Обычно сюда приходят заядлые троечники или те, кого больше никуда не взяли. Как думаешь, что он здесь забыл? – Ну... Может захотелось так, - Чан пожимает плечами, - мы не узнаем, пока не спросим лично. – Ну ладно. Я пойду Юне расскажу. Она-то с ним на одном потоке учится. Может что узнает о нём. Чао, - она подмигивает Чану и оставляет его наедине со своими мыслями. Чан опускает взгляд в тарелку, на свою уже остывшую порцию. Холодная еда особого аппетита не вызывала, но и оставаться голодным желания не было. Парень мотает головой, смотря на очередь возле единственной дряхлой микроволновки, и решает, что не так уж и важна ему температура блюда. Через силу он берёт в руки вилку, понемногу доедая остатки на тарелке. Гул вокруг сменялся на более тихий, стоило студентам начинать покидать свои столы. Некоторые уже поели и спешили на выход, чтобы успеть подготовиться к следующим лекциям. И только тогда Чан начал чувствовать на себе чей-то взгляд. Он тут же осматривается, но не замечает ничего или никого, кто мог бы пялиться на него. Странно. Он был уверен, что кто-то на него смотрел. Видимо, просто показалось. *** У Чана было много друзей. По крайней мере, он хорошо общался со всеми, но выделялись шестеро. Шин Рюджин – энергичная и веселая девушка, одна из лучших в спорте. Всегда сдает нормативы на золото. Достаточно популярна в школе. Занимается боксом с Чаном. Внешность: тёмные волосы до плеч, достаточно мужские черты лица. Часто носит что-то спортивное или удобное. Хан Джисон – парень, остерегающийся незнакомцев. Любит своих друзей и достаточно активный возле них, но в остальном людей избегает, боится. Немного нервный. Недавно прокалывал уши. Из увлечений: видеоигры. Внешность: тоже предпочитает свободную одежду, вроде толстовок или свитеров. Слегка отросшие волосы ближе к рыжему цвету. Со Чанбин – увлекается плаванием и бильярдом. Достаточно крепкий парень. Любит барбекю. Также сдаёт нормативы на золото. Занимается боксом с Чаном. Достаточно плох в учёбе. Много пропускает. Внешность: кудрявые чёрные волосы. Развитая мускулатура. По одежде особых предпочтений не имеет. Ли Черён – застенчивая, но милая девушка. Член студсовета. Часто обращается к Чану с какими-то просьбами, доверяет ему некоторые задания. Является старостой своего потока. Помимо учебы - работает в пекарне. Внешность: длинные чёрные волосы, мягкие черты лица. Из одежды предпочитает что-то на грани удобного и красивого. Не позволяет себе носить в школу что-то открытое. В основном выбирает пастельные цвета в одежде. Хван Йеджи – глава студсовета. Ответственная и решительная девушка. Старается участвовать во всех мероприятиях университета. Наверное, единственная, кому не плевать на развитие их ВУЗа. Хобби не имеет. Иногда помогает Черён в пекарне. Еще увлекается чтением и саморазвитием. Внешность: крашенные рыжие волосы, одевается примерно также как Черён, только предпочитает более яркие оттенки. Чхве Джису – спокойная и доброжелательная девушка. Всегда присматривает за своими друзьями. Часто после учебы подрабатывает в местном приюте. Также увлекается шитьём. Иногда не появляется в университете, потому что участвует в конкурсах. Увлекается гимнастикой. Одна из лучших по учебе в университете. Хорошистка. Внешность: коричневые волосы, в одежде предпочитает нежные оттенки и что-то удобное и красивое или даже мягкое. В общем-то, Чонин собрал информацию о всех шестерых. Эти записки красовались на его стене. Это не было тяжело. Теперь, в его комнате была фотография каждого из них, с подписями того, что уже удалось о них разузнать. Он действовал чётко: узнавал манеру поведения, особенности внешности, возможные увлечения, деятельность в школе и вне, а также положение в общество. Это то, чего должно хватить для начала, и для того, чтобы их можно было отследить и опознать. Это было следующим пунктом плана. Потому что Чан должен был остаться один. Чонин подружится с ним и станет его единственным другом. Единственная эмоция, которую Чонин в себе не может контролировать – одержимость Чаном. Создатель использовал это за основу его существования, чтобы убедиться, что тот выполнит свою миссию. И Чонина злило, что он не мог избавиться от этого. К Чану его тянуло. Внутри него что-то бурлило, стоило ему оказаться возле него. Он ощущал себя идиотом за это, но знал, что это его натура. Таким его создали. Всё, что оставалось: смириться c этим и выполнить свою миссию на "отлично". Он смотрит на фотографию Чана, которую раздобыл в его документах, пока лазил в кабинете директора за портфолио каждого из необходимых ему учеников. Что-то внутри него громыхает, когда он изучает глазами изображение. Щеки заливаются несвойственным ему румянцем, дышать становится тяжелее. Он даже не из людей, но при виде Чана чувствует всё, что чувствовал бы любой одержимый человек. Иначе это никак не назвать. Сильная озабоченность. Некоторые люди трактуют это как любовь, но Чонин знает слишком много, чтобы понять, что это не так. Он откидывается на спинку стула в своей спальне, пытаясь успокоиться и уладить беспорядок в голове. В его случае - слишком опасно терять контроль над собой. И, всё же, внутри него кипит желание завладеть Чаном, удалив всех, кто ему мешает. Шесть человек – это будет только началом его пути. Это будет только началом его миссии. Чонин тянется к таблеткам, что ему всучил создатель. Он бросает взгляд на часы: до учебы восемь часов. Парень выуживает желтую таблетку и глотает, тут же отрубаясь, прямо за столом. *** Чонин просыпается ровно через восемь часов. Если, конечно, потерю сознания можно считать сном, в его случае. Он встаёт из-за стола и бредёт в ванную, чтобы оценить свой внешний вид в зеркале: на лбу осталась вмятина после того, как он лежал на столе. Чонин щупает себя за щеки и возвращает своему лицу прежний нормальный вид. Он разглаживает все шероховатости, тут же исправляя их. Чонин скидывает с себя одежду, проверяя кожу на наличие каких-либо пятен. В отключке с ним могло произойти что угодно: он уже это проверял. Чонин пересчитывает пальцы, зубы, двигает всеми своими конечностями, сверяет цвет глаз, кожи и волос с тем, что были вчера. Только после детальной проверки - он успокаивается. Выглядит также, как и вчера. Пришлось подкорректировать лишь пару моментов. Чонин возвращается в спальню и достает подобие своей формы: джинсы и чёрная водолазка. Он следовал примеру учеников и носил что-то свободное и неброское, так как особых ограничений университет не предоставлял. На сборы уходит пара минут: ни в завтраке, ни в ужине Чонин не нуждался. Ему не была свойственна ни одна человеческая нужда. Он мог себе её привить, например, выдумав себе голод, но его сущность или отвергнет человеческую еду или просто испарит словно в чёрной дыре. Ему от этого ничего не прибавится и не убавится, а значит - это полностью бессмысленно. Создатель обеспечил его одеждой и рюкзаком со школьными принадлежностями, но даже их Чонин использовал через раз. В его голове сохранялось всё, что произносили на лекциях. И сам он знал уже всё из программы, что только предстояло изучить. Чонин бросает взгляд на часы, а затем, наконец, нацепив на ноги кроссовки, покидает свою комнату, выходя в коридор. Впереди был не менее скучный день. *** Сегодня у Чана было пять пар. Об этом знали все его друзья. И Чонин. Также сегодня Чан пообещал друзьям наведаться в пекарню к Черён, чтобы немного развлечь её на смене. Чанбин согласился сразу, а Джисон решил просто за компанию. Особенно учитывая, что Чанбина часто в стенах университета и не увидишь. – Как ты вообще с долгами справляешься? - не понимает Джисон, идя вдоль, забитого людьми, коридора. Он тушуется, но старается сконцентрироваться на своих друзьях, - Я почти каждую лекцию посещаю и всё равно не успеваю ничего сдать. – Так это потому, что ты выбираешь на них спать, дурёха, - смеётся Чанбин, - а я делаю тоже самое, только дома, поэтому мы оба и мучаемся. Один Чан у нас молодец, - Чанбин одобрительно хлопает друга по плечу, специально широко улыбаясь, чтобы тот верно опознал его эмоции. – Я стараюсь, - кивает он. – Ещё бы! Ты тут иностранцем считаешься, поэтому тебе важно, чтобы тебя не выперли. А мы с Чанбином раздолбаи, - признаётся Джисон, качая головой, - Профессор Пак меня точно доведёт до отчисления. – У меня есть конспекты с его занятий, если надо – могу одолжить, - Чан останавливается возле стены, снимая с плеч рюкзак. – Чан-и! Ты просто лучший, ты знаешь это? - Джисон широко улыбается, - Я благодарен! Очень! - выделяет он специально для Чана. Тот выдаёт подобие улыбки в ответ и протягивает тетрадь. Джисон шустро всё фоткает, чтобы вызубрить дома. – Эй, ты пользуешься его добротой! - возмущается Чанбин, но, заметив смятение Чана, спешит добавить, - Это шутка, приятель. Я просто хочу, чтобы Джисон был ответственнее. – А сам-то! - цокает Джисон, а затем также спешно добавляет: - Это тоже шутка. – И всё-таки, - тяжело выдыхает Чан, - мне тяжело понять в какие моменты вы шутите, а в какие нет. Это отличается от того юмора, который мне обычно объясняет Рюджин. – Смотри, - Чанбин хлопает в ладоши. Они вскоре возобновляют движение по коридору, - мы с Джисоном по-дружески подкалываем друг друга. То есть, мы лучшие друзья, поэтому даже если мы друг на друга ругаемся и кричим, то это просто... Типа прикол. То есть, мы показываем друг другу кучу ярких эмоций, но не с целью обидеть. – Оу, - Чан чешет затылок, - допустим, я понял. – Я бы никогда не обидел Чанбина всерьёз. И он меня тоже, - кивает Джисон, подтверждая слова друга, - это просто надо... Чувствовать. Ой, то есть!... Чёрт, извини. Мне очень жаль, Чан, - виновато поджимает губы Джисон. Чан не мог чувствовать эмоции. Только их физическое проявление, поэтому эмоции других ему были тем более не ясны. – Ты ведь не со зла? - спрашивает он. – Нет, конечно нет. – Тогда я не в обиде. Всё... В порядке, наверное. Джисон облегчённо выдыхает. Чанбин рядом успел напрячься, но расслабился вместе со всеми. Дальше они шли до расписания в тишине, пока Джисон в кого-то не врезался, зачем-то повернувшись назад. – Да что ж такое-то, - бубнит он, - извините, пожалуйста, э-э... Чонин прячет ладонью место удара, чтобы, скрытно от людских глаз, восстановить вмятину. Джисон глупо моргает, смотря на незнакомого ему человека. Чанбин выглядел таким же удивлённым, а Чан... – Это ведь ты тот новенький первокурсник? - интересуется он. Щеки Чонина заливаются румянцем. Он уже чувствует шквал эмоций и мыслей внутри себя, но старается держать себя в руках; сохранить монотонность. – Да, - только и может сказать он. Чан кивает, протягивая руку для знакомства. – Бан Кристофер Чан, - Чонин смотрит на его ладонь, прежде чем неуверенно пожать её. Чан слегка вздрагивает от того, какая она холодная, но никак не комментирует это, - я тоже не из Сеула. Мне рассказывали про тебя. Чонину это не нравится, но он ничего не отвечает. Вместо этого - он решает представиться. – Ян Чонин. – А откуда ты? - интересуется Чанбин, - К слову, я Со Чанбин. Рад знакомству. – Из Пусана, - коротко отзывается Чонин, делая шаг назад от Чана, чтобы не сойти с ума. Всё его нутро готово вывернуться наружу, - взаимно. – А я Хан Джисон. Извини ещё раз, что врезался в тебя. Я... Немного неуклюжий, - неловко смеётся он, - не злишься? – Мне всё равно, - грубо отвечает он, нахмурившись. Джисон вздрагивает, уставившись на Чонина. Такой реакции он не ожидал. Чонин прикрывает глаза на мгновение, переключая эмоции. Ему нужно быть спокойным. – В этом ведь нет ничего такого, - уже абсолютно спокойно добавляет он. Его брови заметно расслабляются, а зубы размыкаются. – Д-да, ты прав, - смешок Джисона уже звучит как-то... Истерично. Чонин его не винит. Обычная реакция на злость. – Ну, мы... Пойдём тогда. У нас много дел. Если что - обращайся! Мы, всё-таки, твои старшенькие, в обиду не дадим, - Чанбин старается разрушить напряжение, повисшее между ними, - идёмте, парни. Чонин провожает их взглядом. Чан оборачивается последний раз: что-то в первокурснике показалось ему странным. Может, у него тоже какие-то проблемы с проявлением эмоций? А Чонин думает, что он ненавидит ту часть себя, которая заставляет его трястись при виде Чана: ему важно совладать со своим сознанием, а появление этого парня на горизонте портит его планы. Надо как можно скорее свыкнуться с этим и добраться до него. Пока он окончательно умом не тронулся. *** – Ой, привет! - Черён приветливо машет парням, когда те заходят в пекарню. Их визит сопровождается колокольным звонком. Все трое сразу улыбаются, махая в ответ, - Что для вас? Ребята уставляются на ассортимент, обсуждая между собой кто и что будет брать. Черён поправляет фартук, повязанный поверх своего бежевого свитера. Её волосы были собраны в аккуратный пучок, чтобы ненароком они не попали в еду или напитки. – Я хочу ореховый торт, - Джисон утыкается голодным взглядом в витрину, с интересом ее разглядывая. Чанбин подлетает к нему. – И мне! Я тоже хочу, он выглядит так вкусно! – Эй, я первый его увидел! – Все хорошо, ребята. Мы еще испечём, - улыбается Черён, - а ты, Чан? Тебе как обычно? – Да... - он ненадолго задумывается, - Просто эспрессо. Я заплачу за ребят. Черён ярко улыбается, кивая. Она тыкает в экране заказ, пока Чанбин и Джисон великодушно благодарят Чана за его щедрость. Тот лишь отмахивается, все оплачивая. Чанбин и Джисон хватают свои кусочки торта и уходят занимать стол, а Чан остаётся, ожидая, пока Черён сделает ему кофе. – Йеджи сегодня помогает тебе? Или она занята? - интересуется он. Черён призадумывается. – У неё сегодня планы. Она обещала заглянуть завтра, - девушка переводит взгляд на календарь, - она все выходные со мной проработала. Я не требую с нее ничего, но она все равно приходит всегда, когда не занята. – Похоже на неё. Вскоре, Черён закрывает крышкой кофе и ставит стаканчик перед Чаном. – Приятного аппетита. Если что-то еще захочешь – не стесняйся подходить. – Да, я понял. Как там в студсовете? - Чану всегда были интересны дела студсовета. Он, отчасти, даже мечтал попасть в их ряды, но ему просто не хватало коммуникационных навыков ради этого. – Всё нормально. Пока мероприятий в университете не планируется, так что мы, можно сказать, отдыхаем. Только ходим и отчитываем учеников вроде Чанбина за прогулы, - смеётся она. Чан кивает. – Тогда удачи вам. Я пойду к парням. Черён кивает, улыбаясь Чану и провожая его взглядом. Колокольчик у двери звенит, и она принимает следующих покупателей, пока среди них не оказывается... – Что для вас? - интересуется Черён, поднимая глаза на Чонина. Она видела его в университете и слышала от учителей о нём многое, но поговорить вживую возможности пока не предоставлялось. – Любой кофе на ваш вкус, - жмёт плечами парень, оглядываясь через плечо на Чана в компании друзей, - аллергий никаких нет. Предпочтений тоже. Если у вас есть фирменный кофе, то давайте его. Черён от такого заказа теряется, но, помедлив, кивает. Ей уже сказали, что Чонин немного... Нелюдим. Возможно, так повлияла на него смена обстановки, а может что-то большее. Не в её стиле судить человека за такие мелочи. – Хорошо, могу предложить... Айс латте с солёной карамелью. Он сейчас у нас популярен, - девушка указывает на картинку в меню. Чонин кивает, кажется, даже не послушав её. – Да, давайте. – Десерты? - предлагает она, указывая на витрину. – Нет. – Хорошо. Чонин, не глядя, оплачивает напиток и ждёт, когда Черён закончит с приготовлением. Девушке было интересно узнать больше о загадочном парне, но она не знала, как к нему подступиться. В голову лезло только одно: Чонин из Пусана. Диалект там совершенно другой, но, казалось, что парень без проблем разговаривал на стандартном корейском. Может, он где-то дополнительно учился перед переездом? Наверное, от такого успешного студента следовало ожидать нечто подобного. Черён украшает латте рисунком в виде кошечки сверху, надеясь приподнять Чонину настроение, а затем ставит готовый напиток перед ним. – Пожалуйста, приятного аппетита. – Спасибо, - Чонин забирает стаканчик и усаживается неподалёку от стола Чана, чтобы иметь на него хороший обзор. На кофе ему было плевать. Он не чувствует вкуса напитков. – Так что, пока не ожидается никаких мероприятий в университете? - интересуется Джисон, набивая щеки шоколадным бисквитом вперемешку с нежным ореховым кремом. Этот вкус он обожал. – Черён сказала, что нет. Сейчас единственная забота студсовета – поведение учеников, - пересказывает их диалог Чан, - всё пока тихо-мирно. – И хорошо, - довольно отмечает Чанбин, - Чан, пойдешь завтра на тренировку? Мне не хватает партнёра для спарринга. – Завтра? - Парень вспоминает свои планы на ближайший день, отпивая немного своего эспрессо, - Хорошо. Я вроде свободен. – Отлично, - Чанбин откидывается на диванчик, - Джисон, тебе бы тоже начать с нами ходить. Полезно будет: самообороне бы обучился. – Было бы от кого защищаться, - закатывает глаза Джисон, - мне такое неинтересно. Я один раз сходил с вами – у меня несколько дней мышцы болели! – Эй-эй, ну бывает, переборщил чутка. – Чутка?! Да я чуть не помер! - Джисон драматично закидывает руку на грудь, - Шутка. – Ладно, так и быть, - растягивает Чанбин, - твой хён тебя в обиду не даст. Обещаю. – Ты старше меня на месяц! - возмущается Джисон. – И что? Я всё равно твой хён! Они смеются, пока Чан за ними наблюдает. Он качает головой, но на его губах появляется легкая улыбка. Черён подходит к ним из-за прилавка, что-то говоря и параллельно ругаясь на Чанбина за прогулы. Тот сразу строит виноватую рожицу, начиная извиняться. Чонину это всё было неинтересно. Он узнал, что ему надо было. Завтра Чан идёт на на тренировку. Чонин выкидывает пустой стаканчик в мусорку и уходит из пекарни, оставшись незамеченным. – Чонин, кстати, заходил, - говорит Черён. – Да, где? - Джисон смотрит по сторонам. – Ох... Только что был здесь... Видимо, уже ушел. *** Коридоры университета кишели студентами. Звонок, отпустивший всех на перерыв, словно вернул к студентам былую энергию. Кто-то не мог заткнуться, кто-то сидел в одиночестве и занимался какими-то своими делами, или уткнувшись в книгу, или в телефон. Чонин не видел для себя никакого занятия, которое бы пришлось ему по душе. Ничего из этого даже близко пародировать не хотелось, поэтому он просто уткнулся в стену, размышляя о своих будущих действиях. Надо действовать предельно осторожно. Никто ничего не заподозрит, если не будет знать его мотивов. – Привет, Чонин, верно? Парень переводит свой тёмный взгляд на девушку, что подошла к нему. Он видел её краем глаза, но никак не ожидал, что та подойдёт. Длинные рыжие волосы, что слегка завивались на концах, белая пушистая кофта, черная юбка и, что самое главное, на груди был прикреплён значок с какой-то эмблемой. Такие носили только учителя и члены студсовета. Хван Йеджи. Чонин её вживую ещё не видел, но, теперь, кажется, довелось. От своей фотографии в документах она отличается. Неудивительно, ведь прошло по меньшей мере года два, а то и три. Йеджи выросла. И как только ей не надоел этот яркий цвет волос за все это время? – Да, это я, - отвечает парень, помедлив. Ему не в первой разговаривать с кем-то, кто в университете является важной шишкой - все они что-то от него хотели. – Отлично, рада видеть тебя в наших рядах, - дружелюбно начинает она, улыбнувшись, - скажи, ты уже раздумывал о каких-нибудь внеучебных занятиях? У нас вот-вот откроются кое-какие секции, поэтому мы предлагаем каждому вступить куда-нибудь. – Нет. Это обязательно? Йеджи на секунду мнётся, словно раздумывая над тем, что ей сказать дальше. Она берёт одну листовку из рюкзака и протягивает её Чонину. – Нет, но я была бы очень рада, если бы ты нашёл себе какое-то занятие, - её голос звучит уже не так уверенно, - каждый студент имеет какие-нибудь интересы и таланты, поэтому... Директор очень хочет помочь их развитию. Подумай, пожалуйста. – Ладно. – Спасибо! Ты как, освоился уже? Нужна помощь в чём-либо? Никто тебя не обижает? - в Йеджи было много энергии. Чонин понимал, что в её обязанности, наверняка, входит следить за благополучием каждого, поэтому она так и возится с ним. Ему уж точно ничего из этого не надо. – Я в норме. Уже адаптировался, - заверяет он спокойным тоном. – Точно? - кивок, - Ну и хорошо. Но если что – не стесняйся обращаться. Кабинет студсовета находится на втором этаже в конце длинного коридора. Удачи, - она машет на прощание и ретируется к другим студентам. Чонин провожает её взглядом, смотря за тем, как она ловко перебегает от одного студента к другому, вкладывая в руки каждого по одному распечатанному экземпляру различных клубных деятельностей. Йеджи улыбается каждому, но больше секунд десяти ни с кем не разговаривает: торопится, чтобы обойти как можно больше людей. Чонин, наконец, опускает глаза на листок, что получил сам. На данный момент в их университете всего пять секций: какой-то литературный кружок, компьютерный, кулинарный, художественный и танцевальный. Впрочем, снизу мелькает надпись о том, что всё это организовано студсоветом, поэтому, в любом случае, минимум один из членов или кто-то из их друзей будет заведовать секцией. Чонин возвращается к списку клубов, чтобы запомнить их лидеров. Литературным заведует Ким Сынмин. Компьютерным заведуют Хан Джисон и Ли Феликс. Кулинарным заведует Ли Черён. Художественным заведует Хван Хёнджин. Танцевальным заведуют Чхве Джису и Ли Минхо. Раз они все связаны со студсоветом, значит связаны и с Чаном, который мечтает попасть в их компанию. Чонин сжимает листок в своих руках, прежде чем свернуть его в комок и выкинуть в ближайшую мусорку. Сегодня придётся навести дополнительные справки. *** – Хэй, Чан, видел? Студсовет открывает пять секций внутри университета. Меня попросили вести компьютерный кружок, - неловко смеётся Джисон, подсаживаясь к другу перед началом лекции. Он протягивает листок Чану, - я не хотел, но Феликс уговорил меня, предложив вести его вместе. – Выглядит как инициатива Йеджи, - задумывается Чан, пробегаясь глазами по цветастому тексту, - она давно хотела добавить внеучебную деятельность в ВУЗ. Теперь ясно, почему она не помогала Черён в пекарне вчера. – Ага, - кивает Джисон, - наверное, оформляла и печатала эти листовки. Мы говорили об этом еще около недели назад, я уже и забыл. Тебе она не предлагала что-нибудь вести? – Нет. – Нет? - удивляется Джисон, - Я был уверен, что она доверит тебе что-нибудь. Они в студсовете, вроде как, обсуждали, какие секции лучше создать в зависимости от того, кто и что бы мог возглавлять. – По всей видимости, для меня ничего не нашлось, - неоднозначно отвечает Чан. Он не понимал, расстраивало это его или нет, но чувствовал, что собственные плечи стали тяжелее, - может, в другой раз? – Точно! Она же хотела в будущем создавать больше вариантов. Наверное, это просто пробный. Не факт, что к нам вообще кто-то запишется, - неловко смеётся Джисон, хлопая Чана по плечу, чтобы подбодрить, - ты можешь пока вступить куда-нибудь, хочешь? Чан опускает глаза обратно на варианты. Чем бы он хотел заняться в свободное от учёбы время? – Чанбин уже куда-нибудь записался? - Джисон жмёт плечами. – Вряд ли он вообще в курсе. Прогуливает же, как обычно. Повисает тишина, во время которой оба раздумывают о своём. Джисону требуется минута, чтобы начать диалог снова. – Юна и Рюджин записались на танцы. Феликс хочет периодически заглядывать к Хёнджину, чтобы научиться рисовать. Это всё, что я пока что знаю, - делится он. – Понятно, - Чан кивает, - а сама Йеджи куда-нибудь хочет? – Наверное, у неё, как обычно, нет времени ни на что. – Я подумаю пока, ладно? - в конечном счёте произносит Чан, складывая листок и убирая его в рюкзак, - Всё звучит интересно. Я спрошу Чанбина вечером, куда он хочет. Может, запишусь с ним в одну секцию. – Окей, - кивает Джисон, - но, если что, двери компьютерного клуба для тебя всегда открыты, - подмигивает он, уже более задорно улыбаясь другу, - не обещаю, что железо от университета будет хорошим, но мы постараемся отбить себе лучшее. – Удачи. – Спасибо, чувак. Они улыбаются друг другу. У Чана выходит слабее, но Джисон его не винит. *** Чан сразу заходит домой после университета. Конечно, у него была комната в общежитии, и он часто там бывал, но бабушку тоже было необходимо навещать. К тому же, его спортивная сумка порвалась, и он хотел взять свою старую из дома. Чан заходит внутрь, разувается и сразу же осматривается. Дома тихо, где-то из гостиной доносятся звуки телевизора, поэтому он сразу же направляется туда. – Вехальмони? - зовёт Чан, переступая порог. Престарелая женщина, сидевшая за креслом, тут же поворачивает голову, откликаясь. Она была в домашнем тёмно-красном халате, видимо сегодня никуда не выходила из дома. – Ащ, Чан-и. Сколько раз я тебе говорила не обращаться ко мне с этими корейскими формальностями? Я все еще австралийка в душе, - причитывает она, махая рукой, - поди сюда. Парень кивает, подходя ближе к бабушке. Он наклоняется, подставляя свою голову под её руку, когда та хочет погладить его. – Извини, больше не буду. – Чего зашёл? Надо чего? - сразу спрашивает она. Чан кивает. – Хотел свою старую спортивную сумку забрать. Моя порвалась, - спокойно объясняет он, - заодно и тебя навестить. – Ой, да я как обычно, ты же меня знаешь, - отмахивается она, - а сумку не отдам. Хватит это старьё носить. Поди новую себе купи. Я тебе дам денег. – Спасибо, - Чан изображает улыбку, и женщина отвечает ему тем же, потянувшись за своей сумкой, что стояла на столе. – Дам тебе с запасом, потрать на что-нибудь нужное. Стипендию-то хоть нормально выплачивают? Не задерживают? - бабушка заваливает Чана вопросами, перебирая купюры и щедро вкладывая их в ладонь внука. – Спасибо, - он убирает деньги в карман, - да, всё хорошо. Через неделю должны будут зачислить. – Ну и слава богу, - женщина несколько раз кивает, задерживая взгляд на телевизоре, - Чан-а, - внезапно зовёт она, чуть напрягаясь. – Да, бабушка? – А нет у тебя каких-то... Врагов или завистников, м? Со всеми хорошо общаешься? - женщина недоверчиво щурится, словно что-то подозревает. – Нет, вроде, - парень призадумывается, - а что? Предчувствие? – Нехорошо от тебя несёт, нехорошо, - причитает она, - осторожнее будь. Будто подставить кто тебя хочет, а то и хуже. Я эту энергетику еще, как ты зашел, почувствовала. Чан кивает. – Я понял. Буду осторожнее. – Ну и молодец, - она позволяет себе немного расслабиться, - пойду, что-ль, поесть разогрею, раз уж ты заглянул. Посиди, подожди здесь, - она выдерживает паузу, и едва слышно произносит: - хоть бы я ошибалась. Женщина встаёт с кресла, неторопливо бредя ногами до кухни. Шарканье тапок становится не слышно как только она выходит из гостиной, поэтому Чан остаётся наедине с телевизором и каким-то новым шоу. Музыкальным, видимо. Но слова бабушки оставили на нём осадок. Она всегда была верующей, сколько Чан себя помнил, но никогда ерунды не говорила. Парень доверял ей всегда: бабушка могла предвидеть плохую погоду или ещё какую беду, например, именно так она и предсказала смерть родителей Чана. Кажется, весь последний год их жизни говорила им об этом, предупреждала, давала советы, но те не слушали. И какой итог? Чана пробирает на мурашки. Бабушка редко ошибалась. У неё всегда в доме были обереги, а её суеверия порой лечили Чана от кошмаров. Он не видел их уже очень давно после того, как бабушка его избавляла от них. В общем-то, он с ней никогда не спорил и никогда под сомнения её слова не ставил – себе же хуже. Он хрустит костяшками пальцев, перебирая возможные варианты. Что могло вызвать подобную чуйку у бабушки? Чану кажется, что на данный момент его жизни ничего не угрожает. Он за собой такого ещё не замечал. Его сердце заколотилось сильнее. Это страх? Он нервничает? Жаль, что Чан всё равно не ощущает это душевно. Он осматривается, пытаясь унять хотя бы физический стресс. У бабушки, как всегда, уютно и спокойно: приятные глазу коричневые оттенки, куча сервиза, картин и в целом немного устаревшая мебель, которую та отказывается выкидывать. Вокруг висят ловцы снов, а на полках в шкафу всякие старые награды Чана по боксу и прочие вещи. Парень делает глубокий вздох, успокаиваясь. Дом остался таким, каким он его запомнил. И тогда на кухне раздаётся звук посуды, а следом и голос бабушки. – Чан-а, иди кушай! – Иду, - коротко отзывается он. Ему стоит быть повнимательнее с сегодняшнего дня. *** Бабушка дала ему с собой какой-то странный оберег. Кажется, она назвала его вольчим клыком, или вроде того. Сказала, что он убережет от несчастных случаев. Чан надел его на шею сразу же, потому что это уже уменьшало шанс того, что с ним что-то произойдёт. А значит, уже было спокойнее. Чан заходит в магазин и около одиннадцати минут выбирает себе новую спортивную сумку. Ему приглянулась черная, с небольшим белым принтом. Её он и купил. Уже в общежитии Чан переложил в неё всё, что ему пригодится во время тренировок: сменная одежда, бутылка воды, кроссовки, перчатки, бинты; абсолютно всё, что он берёт обычно. Он смотрится в зеркало, поправляет волосы, и в целом оценивает свой внешний вид. Ничего необычного в себе он не находит, да и чувствует себя отлично. Значит, несчастье заключается не в болезни, или типа того. Минус ещё один вариант. Чан умывается, дабы очистить сознание от навязчивых мыслей, закидывает новую сумку на плечо и выходит из общежития, напоследок набирая номер телефона Чанбина, чтобы убедиться, что тот уже готов выходить. Чан поднимается на четвертый этаж к Чанбину, когда тот отвечает после третьего гудка. – Да, дружище? - задорно звучит знакомый голос. – Тренировка в силе? - сразу переходит к делу Чан. – Да, да, - заверяет он, - ты уже вышел что ли? Я собираюсь ещё. – Я подожду в коридоре тогда, - Чан уже готовится бросать трубку, остановившись у 44 комнаты, но Чанбин его опережает. – Подожди-подожди, - торопится тот, - Чан, одолжи лезвие для бритвы, а? Моя уже совсем тупая, а покупать новые лезвия самому у меня пока возможности нет. Родители только на выходных обещали закинуть денег. – Понял, - Чан разворачивается, возвращаясь к лестнице, - тогда вернусь в комнату и к тебе. – Да, давай. Спасибо, чувак. – Пожалуйста. Чан сбрасывает трубку и ключом открывает свою комнату, заскакивая обратно. Впрочем, не то, чтобы Чонин следил за ним. Чан просто не заметил, как новенький ходил за ним по пятам всё это время. И Чонину это лишь было на пользу. Когда Чан выходит из комнаты и снова поднимается на четвёртый этаж, Чонин уже знает номер комнаты Чанбина. И вот-вот он узнает, куда парни ходят заниматься. Он тихими шагами поднимается за ним по лестнице, прислоняясь к стене. Чонин достаёт из кармана телефон, который недавно украл у одной из умерших бабушек на днях. Создатель посоветовал ему так сделать, ибо ушедшим из жизни он уже явно не нужен, а значит и искать никто не будет. И хотя модель явно не лучшая – теперь парень зато полностью соответствует нынешним стандартам человека. Ему, собственно, в этом телефоне ничего и не нужно, но он утыкается в него, делая вид, что очень занят. Его уши навостряются, когда он слышит, как открывается дверь в комнату Чанбина. – О, спасибо, Чан, просто выручил, - Чанбин забирает упаковку лезвий, которую Чан хранил у себя про запас, - я потом тебе отдам за них. Как только получу деньги – так сразу. – Всё нормально. Всякое бывает, - понимающе кивает Чан. – К слову, я готов, так что пошли. Чанбин закрывает дверь, дёргая её на себя, чтобы прокрутить ключ. Всё-таки, не всё в этом общежитии работало исправно. – Мы сегодня куда? До реки Хан дойдём? - интересуется Чанбин, поправляя свою сумку на плече. – Думаю, что да. Прогуляемся. Чанбин кивает, а затем переводит взгляд на обновку Чана. – О, ты, всё-таки, купил себе новую? - он указывает пальцем на сумку друга, - Прикольная. Мне нравится. – Да, бабушка дала денег. Сказала, что лучше купить новое, чем донашивать заново. – Тоже верно, - они заворачивают на лестницу, сталкиваясь с Чонином, - о, привет, Чонин. Чего стоишь тут? Парень поднимает на них взгляд, коротко помахав. – Здесь не так шумно. На нижних этажах невозможно находиться, - легко выкручивается он, и Чанбин понимающе кивает. – Понимаю. Если что, то можешь на балконе тусоваться. Там обычно ничего не слышно, - со знанием произносит он, поворачиваясь к Чану, - я ведь прав? – Да, обычно там тихо, - соглашается он. Чонин убирает телефон и руки в карманы, чтобы скрыть тремор, который начался сразу же, как Чан заговорил. Нужно же этому придурку стоять так близко. – Ну ладно, извиняй, нас ждут дела, - хмыкает Чанбин, - ещё увидимся. Пока. – Пока, - коротко отвечает Чонин, ожидая, пока оба уйдут. Чан в последний момент задерживается на ступеньках, поворачивая на Чонина голову. Что-то... Казалось ему странным в парне. Свет в общежитии работал неидеально, так что, наверное, просто показалось. – Пока, - наконец говорит он и спешит догнать Чанбина. Чонин раздражённо выдыхает. Общительные люди вроде Чанбина сведут его с ума. В заметках телефона он сохраняет новую информацию, что узнал. Теперь, стоило лишь найти в интернете зал возле реки Хан. Сегодня он узнал кое-что ещё. *** По небольшому бело-оранжевому залу разносилось пыхтение. Люди, в основном парами, заняли различные углы помещения: кто-то занимался на тренажерах, кто-то занимался спаррингом, а кто-то отдыхал. Чанбин жадно глотает воду из своей бутылки, пытаясь перевести дух и не помереть от жажды. – Ты стал лучше, - хвалит он рядом сидящего Чана, - ещё чуть-чуть, и я не смогу тебя побеждать как раньше. Ты что, занимался без меня? – Бывало пару раз, но редко, - пожимает плечами Чан, - думаешь, я уже на твоём уровне? – Ещё бы! У тебя очень крепкий удар. Я даже тобой горжусь, - Чанбин хлопает его по плечу, широко улыбаясь, - ты проделал большой путь. Я даже злиться на тебя за это не могу. – А стоило бы? – Нет конечно. Я просто шучу. Чан отходит набрать воду в свою бутылку и бутылку Чанбина из местного кулера. Пока он стоит возле него, то вспоминает, что, вообще-то, у него к другу был разговор. Вернувшись и протянув другу полную бутылку холодной воды, Чан заново начинает разговор. – Студсовет организовал в школе секции. Думаешь куда-нибудь записаться? Чанбин хмурится. – Секции? - он задумывается, - Не ожидал такого от нашего ВУЗа. А какие есть? – По инициативе Йеджи их появилось пять: компьютерный кружок, под руководством Джисона, литературный, художественный, танцевальный и... - Чан напрягает память, - Кулинарный. – Ну и бред, - хмыкает Чанбин, - ни одного спортивного кроме танцев. Туда же все и попрут, нет? – Возможно. Рюджин и Юна уже записались туда. – Я о том и говорю, - качает головой Чанбин, - если только к Джисону пойти, чтобы хоть где-то числиться, - с сомнением произносит парень. – Он его вместе с Феликсом ведёт, - говорит Чан, и лицо его друга тут же расцветает. – С Феликсом?! - слишком громко произносит Чанбин. Его глаза горят от счастья, - Что ж ты раньше не сказал?! Я сегодня же запишусь туда! Чанбин подскакивает с лавочки. Он достаёт из сумки телефон и спешно набирает номер Черён, дабы сообщить ей радостную новость о том, что университет он планирует посещать чаще, но исключительно ради внеурочной деятельности. Всё это время с лица парня не сходила улыбка, и Чан неверяще качает головой. Любовь он никогда не ощущал в своей жизни. У него была любовь к родителям, к бабушке, которая его воспитала. Он чувствовал себя тепло возле них, а также всегда за всё благодарил – для него это и было любовью. Однако, к кому-то конкретному он этого чувства никогда не питал. Чан ни разу не чувствовал тех самых бабочек в животе, быстрого сердцебиения не от страха, а от волнения перед кем-то важным для себя. Впрочем, это всё он лишь видел в фильмах и читал в книгах. То, как будет ощущаться любовь для него самого - он даже предположить не мог. Ни физически, ни уж тем более душевно. Что-то насчёт этого заставляло его тускнеть. Когда голову заполняли мысли о том, что Чан никогда не почувствует и частичку простых человеческих эмоций и радостей, он буквально считал и ощущал себя беспомощным. Сразу в теле появлялась слабость, ком в горле и прочие признаки, которые он ассоциировал с грустью. Всё это удручало. Это явление в себе он уже научился опознавать. И смотря на Чанбина, который уже второй год бегает за солнечным мальчиком-второкурсником с яркими веснушками и светлыми волосами, Чан думает о том, что, наверное, ему тоже хочется это ощутить. Эту привязанность к человеку, тягу и желание быть вместе. Хотя бы физически. – Я записался! - радостно оглашает Чанбин, - Теперь давай возвращаться к тренировке. Я должен впечатлить Феликса своими мускулами. Чан кивает и встаёт с лавочки, разминая затёкшие колени. Ему бы ещё подумать о том, в какую секцию вступить, дабы не подвести Йеджи. Слишком много дел. *** Чан записался в художественный кружок. Йеджи подавилась чаем, когда узнала об этом. – Ты сейчас серьёзно? - Йеджи смотрит на Рюджин так, словно та сошла с ума и теперь рассказывает какие-то бредни. – Да, - Рюджин неловко кривит губы, - я тоже себе это не представляю. Возможно, он так хочет как-то... Подтянуть свои эмоции, но я не представляю, как человек, не умеющий чувствовать, будет заниматься чем-то творческим. Это же буквально зависящие друг от друга вещи. – Ну не говорите так, - Черён, сидящая в углу кабинета студсовета, встревает в диалог, - Чан тоже человек. Он... Всегда старается быть обычным и настоящим. Кто знает, может, у него что-то да получится? – Это ещё не самое худшее, - Йеджи хмурится, смотря списки учеников, которые подали заявки в разные клубы, - я ещё могу понять то, что Чанбин вступил в компьютерную секцию, - она задерживает взгляд на Черён, прежде чем вновь посмотреть на текст, - но... Этот Ян Чонин записался в литературную. Единственный. – Серьёзно? - Рюджин забирает список из рук Йеджи, бегая глазами по листу, - Охренеть. И что теперь? Если секция не востребована, ты же, вроде как, должна её закрыть. Так сказал директор. – Да, но это Ян Чонин, - Йеджи тяжело выдыхает, - директор сделает всё, лишь бы он остался. Следовательно, раз Чонина это заинтересовало – я не могу распустить этот клуб. – Это нечестно, - Черён тяжело выдыхает, - мы могли бы открыть какую-нибудь гимнастику или плавание вместо этого. Чем больше клубов, тем тяжелее за всеми следить. – Ничего не поделать, - Йеджи разводит руками, кладя листок на деревянный стол, - какая-нибудь спортивная секция станет шестой в списке. От литературной избавиться теперь нельзя. Тут уже Сынмину повезло, который мечтал загрести себе библиотеку на свободное пользование. – Может, они в сговоре? - Рюджин задумчиво подпирает подбородок. – Я сомневаюсь, что они хотя бы знакомы, - тускнеет Черён, - но уже ничего не поделать. Значит, оно так и должно было быть, да? - она ищет поддержки у подруг, но те лишь тяжело вздыхают. Йеджи открывает окно, чтобы проветрить кабинет. – Полагаю, что да. Среди них повисает напряженная тишина. *** – Так, ты теперь ведёшь танцевальный клуб вместе с Джису? Впечатляет, - Джисон неловко улыбается, прочищая горло, - не знал, что ты танцуешь. Джисон чувствовал себя неудачником. Он, второкурсник, у которого, кроме видеоигр, в жизни не было ничего: ни свиданий, ни отношений, и, тем более, секса, о котором его ровесники трещат без умолку. Ли Минхо был всем тем, чего Джисон не имел, и оттого третьекурсник становился в глазах парня ещё более привлекательным. Наверное, Джисон поэтому так отчаянно пытается подкатить к нему каждый раз. Но он и сам знает, что ужасно плох в этом. Однако, одной игривой улыбки Минхо ему достаточно, чтобы поплыть до конца дня. – Да, - старший очаровывает Джисона своей фирменной улыбкой, - заходи как-нибудь. Может, и тебя научу чему. Ты танцуешь, Джисон? – Я-я? - парень сухо сглатывает, - Э-э... Конечно. Я обожаю танцы, - очевидно врёт он, кивая. – Я тебе не про те, что в играх говорю, а реальные танцы, Джисон, - смеётся Минхо, - до чего ж ты милый. Заходи как-нибудь, правда.. Буду рад тебя видеть в ряду танцоров. Минхо указывает пальцем себе за спину, и Джисон почувствовал сильное желание распустить весь компьютерный клуб, чтобы примкнуть к Минхо. Именно в этот момент Джисон чувствует, как его тыкают. – Ты скоро? Мы уже должны начинать, - Феликс как всегда лучезарно улыбается Джисону, прежде чем повернуться к Минхо, - привет, хён. Как дела? – Всё хорошо. Вот, вербую Джисона, чтобы ушёл ко мне танцевать, - хмыкает он. Феликс на это закатывает глаза, посмеиваясь. – Джисону такое не светит. Для этого ему нужно хотя бы встать с кровати, - Феликс приобнимает друга, посмеиваясь, - без обид. – Если я захочу, то буду танцевать! - возмущается Джисон, скрещивая руки на груди, - Минхо – хороший хореограф, он определённо многому может меня научить. – Ты даже не видел меня в деле, - хмыкает Минхо. – Мне и не надо! Я вижу потенциал, когда вижу человека, - Джисон прочищает горло, поворачиваясь к Феликсу, - всё, хватит болтать. Нас ждут в компьютерной секции. – Ладно-ладно, - блондин смеётся, - пока, хён! – Пока, Ликс-и, - улыбается Минхо, махая на прощание, - пока, Хан-и. Джисон чувствует, как пылают его щёки, когда он покидает зал танцоров. Он чувствует проницательный взгляд Феликса, но ни один из них ничего друг другу не говорит. Феликс – намдонсэн Минхо, то есть, его младший брат. Кому, если не ему, знать, в кого влюбился его лучший друг? ... Чонину. Он уже знает, что Чанбин влюблён в Феликса, а Джисон в Минхо, но они не перестали быть его препятствиями. Они по-прежнему друзья Чана. Чувства – вещь мимолётная, они приходят и уходят. Ты можешь думать, что любишь одного человека, но проведя время с другим, осознаёшь, что предыдущая любовь ничего не значила. Поэтому, понаблюдав за всеми друзьями Чана, он пришёл к одному выводу: Все должны быть убиты. Все. До единого. Но сейчас его ждёт Сынмин в литературной секции. Чонину не нужно что-либо читать, он уже знает классику и прочитать книгу не предоставляет ему сложности. Это занимает всего лишь несколько минут, поэтому и в клуб он этот вступил исключительно ради собственной выгоды: это время он может потратить на сборы информации. Сынмин – руководитель секции, и, по совместительству, единственный, кто, кроме Чонина, есть в этом клубе. Чонин пересекся с ним ранее, когда сообщал ему, что будет вступать в его клуб, и услышал в ответ простое: «– Окей. Мне просто нужна библиотека для себя, чтобы было спокойствие, тишина и одиночество, поэтому делай, что хочешь, в часы клубной деятельности, договорились? - Чонин кивает, - Я рад, что мы друг друга поняли. Надеюсь, ты не шумный. – Нет. – Отлично. Мне с тобой даже повезло, ха.» Впрочем, он Чонина и не волновал. Ведь Чонин – любимчик директора. Даже если Сынмин исчезнет – литературный кружок останется. *** Джисон не мог уснуть. Что-то заело на подкорке его сознания как виниловая пластинка, и каждый раз, когда он пытался заснуть, то просыпался от того, что ему страшно. Ему не снились кошмары, или, в принципе, какие-либо сны. Сегодня он даже особо не испытывал никакого стресса: первое занятие компьютерного клуба прошло более чем успешно. Но беспокойство не покидало его. Джисон надевает тапки, шаркая по комнате. Он останавливается возле комнаты Сынмина, с которым как раз и делил общежитие. Парень собирается с духом, аккуратно проворачивает ручку, чтобы заглянуть внутрь; Сынмин был не самым общительным, у него слабо развита эмпатия, но Джисону нужен хоть кто-то, чтобы пережить эту бессонную ночь. Как назло, Сынмин уже уснул. Джисон смотрит на его неподвижную фигуру, укутанную в чистое белое одеяло, но разбудить не решается: Сынмин был очень принципиальным и редко отрывался от сна. Парень тяжело выдыхает, закрывая за собой дверь. Холодный коридор их мини-квартиры сводит с ума. В каждом тёмном углу Джисон видел нечто, и это не давало ему покоя. Галлюцинаций ему ещё не хватало! Это всё его вечные панические атаки довели до такого.. Джисон не здоров и ему пора с этим смириться. Но ему так сильно хочется расслабиться сейчас и уснуть, а не ходить на нервах из-за неизвестного страха. Джисон покидает их с Сынмином общежитие и шагает к соседней двери, где жил Минхо. Мягкий ковёр заглушает звук его тапок, создавая вокруг плотную тишину, что резала по всему нутру Джисона. Подойдя к двери с грациозно выведенным "43", парень замирает. Он вслушивается в звуки внутри комнаты, сжимаясь одновременно от холода и от страха. Что скажет ему Минхо? Пустит ли вообще? От него недавно съехал Феликс обратно к родителям, поэтому пока что место в общежитии Минхо пустовало, но Джисон не хочет быть в отдельной комнате. Хочет с Минхо, в его кровати. Что ж, если он выгонит его, то определённо разобьёт второкурснику сердце и мечты. Джисон думает о том, что, если что, у Чана тоже можно переночевать. Друг ему не откажет. Но сердце просит Минхо. Парень жмурится, делая три коротких стука в дверь. ... Щелчок. Минхо ещё не спал? – Джисон? - удивляется третьекурсник, - Ты что забыл здесь в такой час? На парне были домашние шорты и одна из свободных футболок. Его волосы были еще слегка мокрыми после душа, по всей видимости, он вот-вот собирался лечь спать. Должно быть, задержался с дипломом, что сейчас свойственно старшекурсникам. Даже такой Минхо был невероятно привлекателен в глазах Джисона. – Мне... - парень не доверяет собственному осипшему голосу, - Очень плохо. Холодно и страшно. Я-я не знаю почему. Пусти, пожалуйста. Точнее, ты можешь отказаться, но мне очень не хватает кого-нибудь рядом, - тараторит он, обнимая себя за плечи. Минхо теряется под таким просящим взглядом. – Разве ты не живёшь с Сынмином? - не понимает он. – Он... Спит. И он не самый... Приятный человек. Я не могу... Доверить ему свои тревоги. Наверное. Не пойми меня неправильно, пожалуйста, - Джисон говорит уже практически шепотом. Минхо тяжело выдыхает, размышляя. Он барабанит пальцами по стене у порога, а затем кивает. – Ладно. Я правильно понимаю, что ты хочешь лечь со мной? - догадывается он. – Пожалуйста, если- если это не будет проблемой! Мне... Очень нужен кто-то сейчас.. Очень, - Джисон кусает губы. Минхо заводит его внутрь и закрывает за ними дверь. Он считал второкурсника милым. Даже очень. Но что делать с его почти панической атакой – Минхо не знал. В его окружении не было таких людей. Они проходят в его спальню. За широким столом Минхо валялись тетради с конспектами, сверху которых возвышалась лампа. Парень всё выключает и ложится в кровать, уже в темноте подзывая Джисона к себе. Второкурсник тут же ныряет под мягкое и большое одеяло, прижимаясь к Минхо. – Прости, что так поздно. Прости, что без приглашения. Мне... Очень нужно было с кем-то увидеться, - всё ещё бубнит Джисон. Минхо обнимает его, прижимая к своей тёплой и широкой груди. Джисон моментально расслабляется, по всему его телу пробегают мурашки, а его пальцы цепляются за свежую футболку Минхо. Парень невольно вдыхает полной грудью. Ему хочется, чтобы запах Минхо остался с ним навсегда. Он... Успокаивал. – Расскажешь, что случилось? - мягко спрашивает Минхо, поглаживая парня по волосам. Джисон тает от его касаний, думая лишь о том, что не хочет, чтобы это кончалось. Это худшая и одновременно лучшая ночь в его жизни. Он и не думал, что доживёт до такого. – Я... Я не знаю, как объяснить, - Джисон правда и сам не понимал своей такой внезапной тревоги, - можно завтра? Пожалуйста. – Хорошо. Тогда отдыхай. Сегодня поспим вместе, - Минхо улыбается Джисону – мягко, очаровательно. Второкурсник мог бы смотреть на это вечность. Парень вертится в теплых и мягких руках Минхо, прислушиваясь к его размеренному дыханию. Джисон жмётся ближе, пытаясь устаканить странную бурю и тревогу внутри себя. Он прикрывает глаза, чувствуя, как Минхо гладит его по волосам. Блаженство. Сердце Джисона все ещё кололо от нервов, ему по-прежнему казалось, что в темноте кто-то есть: кто-то смотрит, кто-то следит, если не хуже; но присутствие Минхо словно давало ему то чувство безопасности, которого так долго не хватало. Он напрягается, почувствовав холодок из коридора. Минхо лишь обнял его крепче, прошептав на ухо: – Всё хорошо, дыши. Джисон делает ещё один глубокий вздох. Ему уже лучше, намного лучше. Он позволяет себе помечтать о том, чтобы засыпать так каждый день: в объятиях Минхо, пока тот гладит его по голове, спускаясь рукой на чувствительную спину. Джисону хорошо. Очень. Впервые за долгое время, он засыпает действительно в покое, сумев расслабиться и насладиться даже шестью часами сна. Он и не знал, что ждёт его утром. Никто из них не знал. Сынмина нашли мёртвым с утра. Минхо вышел из комнаты первым, как только услышал шумиху вокруг. Джисон, сонный, сначала ничего не понял, но потом, услышав от других, что произошло – застыл. Паника охватила его новой волной. И по тёмным глазам Минхо Джисон понимал одно: Он подозревает его. Его, встревоженного, пришедшего к нему ночью за поддержкой. Ведь Джисон ничего не объяснил. И уже было поздно. Минхо отталкивает его, когда Джисон тянется к нему и хочет что-то сказать. Он в смятении, и поэтому не хочет пускать второкурсника к себе, пока всё не решится. Минхо не хочет думать, что засыпал в объятиях с убийцей. Джисон не хочет думать, что он убийца. Он ведь нет?... Занятия отменили. В общежитие приехала полиция. Джисон чувствовал приближающуюя паническую атаку. Опять. Но в этот раз Минхо его не поддержал. Джисон ощущал каждый подозрительный взгляд на себе в коридоре, ведь он сосед Сынмина, который, почему-то, решил не ночевать в эту ночь у себя. Полиция ходила взад-вперёд, меж комнат, но никто никуда ночью не уходил. Джисона трясло. Он не различал время и пространство вокруг себя. Он не различал ни одного лица, не мог понять ничего: кто убийца, если не он? Может, Джисон сошёл с ума и просто ничего не помнит? Как такое может быть? Он помнит, как засыпал: в объятиях Минхо, да? Когда Джисон проверял Сынмина, тот еще спал. Мирно и тихо. Он дышал. Джисон видел! Он дышал. Что... В какой момент всё пошло не так? Перед глазами плыло. Джисона могло вырвать от нервов. И тогда один из полицейских подходит к нему. – Поедем в отдел на допрос. Собирайтесь, Хан Джисон. И последнее, что видел Джисон – пристальный взгляд Чонина, провожающий его прочь. Неужели даже он ненавидит его? Неужели даже он подозревает его? Джисон хочет умереть. Чонин возвращается в свою комнату первым, оставляя остальных стоять в коридоре и недоумевать. С особенным удовольствием Чонин отслеживает растерянность на лице Чана. И плевать. Он ведь сразу решил, что убьёт Сынмина. *** Ночь. Было темно и тихо, впрочем, как обычно. Лишь где-то вдалеке слышались тихие и аккуратные шаги. "Джисон." Подумал Сынмин, и в своей догадке убедился, как только приоткрылась дверь в его комнату. Парень застыл на пороге секунд на пятнадцать, что было ему свойственно. Он всегда сомневался в любом своем решении. Дверь закрывается с негромким щелчком, а за ней и входная. И куда его соседу приспичило уйти в такой час? Сынмин не стал забивать этим голову. Ему и так не хотелось отрываться от кровати, ведь он уже наполовину видел сны. Общежитие обрамляет тишина: убаюкиващая, спокойная и ненавязчивая, словно ночной бриз. Да, это определённо были лучшие обстоятельства для сна. Сынмин переворачивается на спину, поправляя одеяло и умиротворенно засыпает. Утром он спросит у Джисона, куда тот ушёл. Сейчас было не до этого. ... Кто-то был внутри его комнаты. Пустота вокруг заполнилась чем-то тяжёлым и напрягающим. Сынмин было подумал, что всего лишь вот-вот увидит кошмар, но вместо этого лишь ощутил, как заметно холоднее стало просто лежать. Сонный паралич? Он приоткрывает глаза. Тёмная фигура возвышалась над ним, перекрывая весь обзор. Этот силуэт не был похож ни на кого, кого бы знал Сынмин. Разве что есть что-то схожее с... Чонином? Парень пытается пошевелиться, но не может: его словно пригвоздило к кровати. Из-за его спины виднеется что-то чёрное. Огромное и острое. Оно не напоминало ничего человеческого. Ни руки, ни ноги, ни даже крыла – Сынмин видел что-то подобное в аниме. Но ведь в жизни такого не бывает? Отдельных пугающих конечностей. Они заворожили его взгляд, но, что-то при виде них вызывало неконтролируемый страх. Бам. Что-то прочное пронзило его сердце. Сынмин опускает глаза и его тело дрожит. Собственная пижама пропитывается кровью. "Щупальце", загородившее обзор, извивалось в открытой ране. Секунда. Боль проходится по всему телу. Вены на шее вздуваются. Кислорода катастрофически не хватает. Сынмин дёргается словно в припадке, пытается выдавить хоть слово, но не выходит. Паника настигает его: Это не сон. Он не может проснуться. Руки онемели. Боль не спадала. Стоит плотной материи вернуться к её владельцу – гуща крови хлыщет наружу. Её Сынмин теряет слишком много. Он теряет свою жизнь. Он видит глаза Чонина. Они не были человеческими. Его капилляры были чёрными. Это монстр. Почему это происходит с ним? Почему Джисон ушёл именно сегодня? – Кх-ха... Последнее, что выдавливает из себя Сынмин. Его рука безвольно свисает с кровати. Кровь пропитывает простыни, одеяло, спадая на пол короткими каплями, пока не образовывается целая лужа. Чонин безэмоционально наблюдает за чужой смертью, дабы убедиться, что Сынмин не очнётся больше. Он кладёт свои холодные пальцы на его шею, чтобы почувствовать пульс. Его нет. Неудивительно. Ведь и сердца у Сынмина больше нет. Чонин заглатывает орган, спешно пережёвывая его, подобно хищнику. Его зубы деформируются, становясь острее, длиннее. Оно ещё пульсировало, но крайне слабо. Чонин растворяет его в своей внутренней пустоте. Он стягивает через голову разорванную на спине футболку. Вытирает ею рот, из которого ручьями текла чужая кровь. Затем, он вытирает заляпанные руки, размышляя о том, как лучше избавиться от предмета одежды бесследно. Отростки испортили его. Чонин опускает взгляд на бездыханное тело Сынмина, отмечая в голове, что стало на одного меньше. Эта смерть лишь убрала препятствие на его пути. Он уже чувствовал от Сынмина мёртвый холод. Люди умирают всегда – это не вызывает в нём никаких эмоций. Чонин комкает футболку, перехватывая её в одну руку и выбирается через окно, чтобы беззвучно спрыгнуть на балкон своего этажа. Он меняет свою форму, буквально левитируя между балконами, пока не доходит до своего нужного. Чонин запрыгивает обратно в комнату, оставляя футболку на столе. С ней что-то надо сделать. Лучше сжечь её, чтобы не осталось ни следа. Завтра. Осмотрев себя в зеркале, парень замечает чёрные следы на спине. Подобно пятнам, они медленно стираются в обычный цвет кожи по прихоти Чонина. Он осматривает себя уже внимательнее, дабы убедиться, что не упустит ни одного изменения во внешности: меняет глаза, пальцы, на менее морщинистые, а затем тянется к своей пачке таблеток. Он глотает оранжевую и теряет сознание. *** Весь день в общежитии было неспокойно. Директор сходил с ума, а вместе с ним и все учителя и ученики. Поднялся небывалый кипишь. Все перешептывались между собой и гадали: кто, почему и зачем? Минхо мучала паранойя. Какая-то часть него не хотела признавать до конца, что Джисон мог бы быть убийцей. Джисон, который имеет округлые щеки, очаровательную улыбку, нелепые способы подкатить и рассмешить. Джисон, который в эту ночь трясся в его руках, ютился ближе, имел такие милые и невинные глаза. Минхо чувствовал, как тело обдало холодным потом. Чан и Чанбин сидели напротив него в гостиной, но он не мог сказать им ничего. Сам не знал. Сам метался от одного варианта к другому. Так что он вообще, чёрт возьми, может сказать?! – Я не могу поверить, что Джисон на такое способен, - словно говорит с его мыслями Чанбин, нервно перебирая пальцы, - он и мухи не обидит. Он же... Даже драться не хотел учиться. Ему и так было хорошо. Чан вертит в руках собственный оберег, думая о том, что бабушка была права – беда случилась. Но не с ним. А что, если это должно было случиться с ним, но из-за оберега пострадал Сынмин? Чан чувствовал сумбур, творящийся в его голове - все мысли вели к тому, что в университете творится какой-то кошмар. Он хочет верить, что полиция всё решит. Хочет тоже верить, что это не Джисон. – Он на такое не способен, - рационально подтверждает Чан, - у Джисона даже мотива не было. Если бы он и взял, допустим, нож, то уж точно не воткнул бы его в кого-то. – Вот, да! - восклицает Чанбин, - Я за своего младшего ручаюсь. Если он – убийца, то я засяду вместе с ним, раз не доглядел. – Это невозможно, - хмурится Чан, - если ты не виноват, то... – Я возьму вину на себя, - отчего-то серьезничает Чанбин, - это будет проще, чем принять мысль о том, что Джисон действительно что-то совершил и понесёт наказание. И я серьёзно. А если, не дай бог, вскроется, что его подставили, намеренно подгадав момент, или ещё что хуже – я лично отрублю голову тому, кто причастен к этому. – Достаточно самопожертвований, - встревает в их диалог Минхо. Оба замолкают, поворачивая голову на парня, что всё это время молчал. Минхо делает глубокий вдох. – Я тоже не верю, что это он. Но у нас нет доказательств. Если... Джисон – убийца, то я не прощу ему этого. Все трое молчат. Чан согласно кивает, а Чанбин недовольно отводит взгляд, как бы обозначая, что брать слова назад он не собирается. Джисон был ему как брат, а ради него он бы и сам на убийство пошёл. Минхо смотрит на Чанбина и думает, что соврал: просто попытался убедить себя, потому что ему не хватит смелости говорить также открыто о желании защитить Джисона любой ценой. В комнату раздаётся стук. Парни переглядываются. Минхо, как хозяин комнаты, идёт открывать дверь. Полицейский. Минхо пробирает дрожь от одного лишь живого напоминания о произошедшем, но мужчина в форме не реагирует на это и лишь строго уточняет: – Ли Минхо? - он опускает взгляд в документ. – Д-да. – Пройдёмте в участок для дальнейшего опроса. Чан и Чанбин за спиной Минхо мрачнеют и напрягаются, но парень лишь согласно кивает. – Могу спросить почему... Я? - он старается не думать о том, как испуганно звучит. Надо взять себя в руки. – Хан Джисон сказал, что проводил ночь у вас. Нам нужно изучить этот момент. *** Джисону казалось, что он – вулкан, который вот-вот взорвётся. За три долгих и мучительных часа, проведённых в сером закрытом помещении, на твёрдом шатком стуле, он, кажется, разучился мыслить трезво. Его нога неумолимо дергалась, а руки тряслись как в лихорадке. Каждый вдох давался мучительно тяжело, а на плечах грузом висело осознание произошедшего и мысль: "Это твоя вина." Если бы Джисон остался в ту ночь с Сынмин, если бы выбрал поговорить с ним и попросить помощи у него, а не с Минхо, то этого всего бы не произошло. Если бы, если бы, если бы... Джисон – придурок, идиот. Он ненавидит себя за то, что случилось. Он до сих пор не может принять тот факт, что Сынмина нет в живых. Он был не лучшим соседом, но Джисон никогда не желал ему смерти. Он был удовлетворённым тихим и смышленым соседом. О большем он никогда не просил. Так почему он потерял его? Почему он сидит здесь как главный подозреваемый и даже не может взглянуть в глаза следователя? У Джисона живот затягивается в узел от того, сколько стресса он пережил за сегодняшний день. Ещё чуть-чуть и начнут белеть волосы. Тяжёлая железная дверь отворяется и в комнату для допроса вводят кого-то другого. Джисон и не заметил, когда его вывели наружу. На его руках были наручники. Тёмный металл царапал его дрожащие запястья, туго держа их вместе. Нет, кажется, они были на нём еще когда он приехал в участок? Он... Вроде помнит их. Может, их просто поменяли? Воспоминания в голове смешивались в бледное пятно, лишая Джисона памяти. Парень делает глубокий вздох и пытается сконцентрироваться взглядом на происходящем по ту сторону стекла. Куча следователей, сидевшие с ним в одном помещении, уставились туда же. Минхо. Там был Минхо. Джисон чувствует, как ускоряется его сердце. Он любит Минхо. Очень сильно. Но тот наверняка презирает его, подозревает, и, что самое главное, теперь мучается из-за того, что Джисона подозревают. Парня преследуют мысли о самоубийстве уже пятнадцатый раз за утро. Он не считал. Наверное. Но ведь так было бы лучше и проще? – Ли Минхо, по показаниям Джисона... - следователь опускает взгляд на листок, где был детально запечатлён допрос парня, включая каждое его ключевое слово, - Он пришёл к вам ночью и остался спать у вас. Где-то около часу. Вы можете это подтвердить? – Не совсем, - Минхо неоднозначно кивает, боясь столкнуться взглядом с Джисоном, что сидел в соседней комнате, - он пришел чуть раньше половины первого. – Приблизительное время смерти Ким Сынмина 00:55. Если вы не лжёте, то у Джисона, практически, есть алиби, - мужчина замедляет тон своего голоса, чтобы Минхо уловил каждое слово, - смерть была моментальной. Орудием убийства послужил острый предмет. Если Хан Джисон действительно находился у вас в это время, значит, кто-то зашёл после него. Вы уверены, что он пришёл к вам именно в это время? - подчеркивает он важность показаний Минхо, дабы убедиться, что тот не солжет. Джисон напрягается, боясь лишним вздохом всё испортить. С него снимут обвинения? Правда? Минхо спасёт его сейчас? Третьекурсник тяжело выдыхает, напрягая память. – Я смотрел фильм до двенадцати часов, а затем отправился умываться. Это заняло максимум минут пятнадцать. Когда я собирался спать, то услышал стук в дверь. Джисон точно пришёл ко мне раньше времени убийства, - как можно спокойнее произносит Минхо, надеясь, что он не оправдывает убийцу сейчас, - так что да. Я уверен. Как минимум за полчаса до смерти Сынмина Джисон уже был у меня. – Хорошо, - следователь делает пометки на листке, кивая своим коллегам, - можете быть пока свободны. Позже мы ещё, возможно, обратимся к вам. – А Джисон? - интересуется Минхо. – Еще останется здесь. Хотите увидеться с ним? - Минхо кивает, - Хорошо, но недолго. – Спасибо. Вдвоём, они выходят из комнаты допроса. Минхо подходит к Джисону и кивает тому, чтобы он пошёл за ним. – Поговорим? Парень нервно сводит колени вместе, переводя взгляд на мужчину в форме. Следователь указывает ему ладонью на дверь, как бы отпуская, прежде чем обратиться к кому-то из коллег. Джисон делает глубокий вдох и следует за парнем. Как только за ними закрывается дверь, Джисон чувствует, как добрая половина навязчивых мыслей исчезает. Минхо дал ему алиби. Пусть и шаткое, и, возможно, Джисона ещё не скоро выпустят сегодня из участка, но Минхо защитил его. И как только к Джисону возвращается умение мыслить, он понимает, что кое-что не сходится. – Но я... Я же пришёл к тебе не раньше половины. Минут в... Пятьдесят, нет? - тихо произнтсит Джисон, боясь, что их услышат. Он поворачивает голову на офицеров, что сидели поодаль. Они не слышали их разговора. Джисон нервно переминается с ноги на ногу. Он чувствует ладонь на своём плече. Минхо слабо улыбается ему. – Я знаю. Но я сказал иначе, да? - он издает нервный смешок, - Чанбин сказал, что убил бы за тебя. По дороге в участок я подумал, что, возможно, если сейчас не скажу это, то больше тебя не увижу. Джисон чувствует, как намокают его глаза. Он хочет обнять Минхо, но не может: наручники плотно сдавливали его запястья. Минхо всё понимает по его глазам и приобнимает своими свободными руками. – Надеюсь, что я не пожалею об этом, Джисон, - как можно нежнее шепчет он. Второкурсник хочет плакать. Много плакать. Его сердце слишком бурно реагирует на этого парня. – Спасибо... - Джисон шмыгает носом, - Я.... Правда не виноват. Правда, - отчаянно повторяет он. – Я тебе верю, - он поглаживает Джисона по волосам. Прямо как ночью. Второкурсник в его руках был слишком хрупким для этого мира. Его нужно было уберечь. Минхо готов пожертвовать своей жизнью и свободой тоже, если что-то пойдёт не так. Этот парень творит с ним странные вещи. Может, позже он расскажет ему о своих чувствах. *** Уже со следующего дня занятия возобновились. Весь университет почтил память Сынмина в небольшом актовом зале, кто-то даже посетил его похороны (Джисон, к сожалению, не смог, потому что находился на допросе; впрочем, его психике, наверное, лучше от того, что он там не присутствовал), а затем все разошлись по бесконечным коридорам, словно ничего и не было. Однако, на похоронах Сынмина не было его семьи. Как слышал Чан от других студентов – все его родственники в разъезде по работе. Что касаемо расследования и допроса - Джисона отпустили из участка вчера только в десятом часу вечера. Он не выспался и сходил с ума от нервов. Все студенты смотрели на него без доверия, кроме его друзей. Йеджи подходит к нему на одном из перерывов, обеспокоенно глядя на него. – Извини. Я пытаюсь вразумить всех, что подозреваются все в университете, и что им стоит перестать докапываться до тебя, но... Они всё словно мимо ушей пропускают. Уже даже директор пытался, - Йеджи выглядит жутко виноватой, - держись. Мы рядом. – Спасибо, - негромко произносит Джисон, но в его словах была искренность. Чанбин сегодня пошёл в университет, чтобы убедиться, что никто Джисона обижать не станет. Минхо и Чан тоже живым щитом держались рядом, и это лишь напоминало о том, что все против Джисона. Это удручало. Он не отвертится от этого, пока дело не закроют. Было обидно до глубины души. Феликс, не живший в общежитии, узнал обо всём последний. Он тоже пытался в течении дня выразить свою поддержку Джисону, и тот был правда благодарен, но всё уже теряло какой-либо смысл. Мир Джисона постепенно тускнел. И, не в обиду его друзьям, но лучше он себя чувствовал лишь с одним человеком. – Переезжай ко мне. В твоей комнате проводится расследование, а у меня всё равно есть свободное место, - предлагает Минхо на обеде. Джисон кивает, соглашается: у него и выбора-то не было - его бы в любом случае переселили. Так, он хотя бы будет с тем, с кем ему хочется. – Отлично. Я поговорю с завучем сегодня, - заверяет третьекурсник, приобнимая Джисона за плечо, - буду кормить тебя вкусными завтраками и ужинами, договорились? - старается он приподнять настроение Джисону. Второкурсник слабо улыбается. Ему было приятно. Чонин, сидевший поодаль, думает о том, что слишком легко этот парень отвертелся от полиции. У него не было конкретной цели подставить его, но были надежды убить двух зайцев одним выстрелом. Что ж, теперь работа обещает быть ещё более хлопотной. Он запихивает рис в рот, просто глотая его комками. Всё равно пищеварительной системы у него нет – всё внутри просто испаряется, как в кислоте. Краем глаза он видит уже знакомый силуэт Черён. Студсовет часто вертится вокруг него. – Чонин, по поводу литературного клуба... - аккуратно начинает она, перебирая пальцами рукава своей полосатой кофты, - Сынмин был его руководителем, но... Ам... Сам понимаешь, в общем-то. Ты можешь стать его новым заведующим, либо выбрать себе другой. Что скажешь? – Останусь, - коротко отвечает парень, даже не дрогнув при разговоре о мёртвом студенте. Он этого и добивался, - стану руководителем, если надо. – Хорошо. Я передам это Йеджи, - кивает она, пусть и слегка растерянно, - ...До встречи. Береги себя. Она скрывается в толпе учеников, и Чонин возвращается к безвкусной еде. Пора приводить план дальше в действие. *** – Сейчас всем грустно, понимаешь? Весёлых эмоций осталось не так уж и много в университете после... Произошедшего с Сынмином. Рюджин идёт вместе с Чаном до художественной секции, параллельно объясняя ему эмоции людей вокруг. – Из-за этого может показаться, что мы не чувствуем вообще ничего, но они просто... Притупились. Я знаю, что тебе ещё тяжелее будет общаться сейчас с другими, но постарайся, ладно? - она останавливается возле двери в клуб, - Нужно быть аккуратнее с тем, что говоришь и как ведешь себя с другими. Я уверена, что ты справишься. Осадок останется ещё надолго у всех, но... Вскоре найдут убийцу, и всё будет постепенно возвращаться в привычный ритм. – Думаешь, у меня получится считывать эмоции других в такой период? - рационально спрашивает Чан. Рюджин овладевает сомнение, но она качает головой. – Конечно сможешь. Ты – это ты. Джисону сейчас особенно тяжело. Говори ему побольше хороших слов и оставайся на его стороне. Пока будешь возиться с ним, на других и времени не останется, - она издаёт неверящий смешок, поставив руки на бока, - всё наладится. Студсовет решит это. И мы все ему поможем. – Надеюсь на это, - Чан тянется к ручке двери художественной секции, - до встречи. – Пока, - машет она, - покажешь потом, что нарисуешь? – Да. Художественный клуб встречает его бежевыми оттенками комнаты. Вокруг стояли холсты и были хаотично разбросаны инструменты для рисования: куча стаканчиков, кисточек, и прочего. Помимо Чана внутри был Хёнджин – руководитель секции, он с Йеджи был однофамильцем, и ещё пару человек, преимущественно первокурсники, потому что их лично Чан не знал. Хёнджин сидел за главным столом, листая телефон. В руках он вертел карандаш, а перед ним на столе лежал лист со студентами, что записались к нему в клуб. Прошлое занятие отменилось, потому что он уезжал из города, так что сегодня было первое. – Здравствуйте, - Чан подходит к третьекурснику, - я Бан Чан. – Чан... - Хёнджин откладывает телефон, уткнувшись в список, - Второкурсник, верно? – Да. – Привет, - расслабленно отвечает парень, ставя плюсик возле нужного имени, - мы только тебя и ждали. Можешь занять последний свободный холст, - он указывает на место с краю. – Спасибо, - кивает парень. Чан занимает место за пустым холстом, краем глаза оглядывая других членов клуба. Хёнджин встаёт со своего стула, обращаясь ко всем присутствующим. – Итак, сегодня первое занятие в клубе. Как вы уже знаете - в предыдущий раз меня не было в городе, - прежде всего объясняет лидер, - меня зовут Хван Хёнджин, я учусь на третьем курсе, поэтому для каждого из вас здесь я сонбэ, - сразу обозначает он рамки, - вы вольны здесь делать все, что захотите. Вы можете рисовать чем угодно, что угодно - я вас никак не ограничиваю, - Хёнджин опирается бёдрами о стол, - работайте в своём темпе и сколько вам вздумается. Кому потребуется помощь – я буду подходить индивидуально. Также, мне сказали, что не все здесь умеют рисовать, поэтому я буду, по большему счету, заниматься с такими людьми, - парень скользит взглядом по Чану и ещё одной первокурснице, - ещё вы в праве приходить сюда на перерывах. Любых, кроме обеденного. Я здесь сижу весь день, кабинет будет открыт. Всем всё ясно? Все согласно кивают. – Отлично. Тогда можете приступать. Чан и... - Хёнджин берёт в руки список, пробегаясь глазами по собственным пометкам - Ханна. Оба возьмите свои вещи и двигайтесь ближе ко мне. Будем с вами учиться азам построения и цветов. Особо вас принуждать ни к чему не буду, но в будущем это вам пригодится. Чан кивает, двигая свой холст. У Ханны это выходит не сразу: она пытается унести и его и краски. Парень реагирует на это и помогает ей. – Спасибо, - Чан кивает. Оба переводят всё своё внимание на Хёнджина, что также поставил холст и для себя. Они начали с простого: Хёнджин спокойным и мягким голосом объяснял, с чего лучше начинать любой рисунок. Он предложил ребятам попробовать нарисовать обычный стул в кабинете, показывая, как перенести картинку из реальной жизни на холст. – У вас в будущем может быть свой стиль, свое видение предмета – и это нормально. Но пока вы учитесь - будем рисовать вещи более приблизительные к реальности, - объясняет он, жестикулируя, - окей? Оба кивают. Хёнджин выглядит удовлетворённым их пониманием. Он оставляет их на пару минут одних, чтобы пройтись и посмотреть, как справляются остальные, и, в случае чего, помочь им. Чан держит кисть ровно, неторопливо пытаясь вывести каждую линию. Отсутствие каких-либо эмоций в нём делало рисунок сухим, сильно приближенным к реальному, насколько это возможно при его навыках сейчас. Ханна же испытывала больше трудностей, хотя выглядела достаточно уравновешенной и стрессоустойчивой. Возможно, на неё что-то давило. Вина ли тому ситуация, что недавно произошла в ВУЗе? Чан поворачивает к ней голову. – У тебя хорошо получается, - вспоминает он совет Рюджин о комплиментах. Конечно, она говорила это только про Джисона, но может и с остальными выйдет? Девушка с серо-синими волосами слегка удивлённо на него оборачивается, не ожидав такого комментария. Она притупленно молчит, а затем расслабленно улыбается. – Спасибо. Я рисовала только в детстве, поэтому была уверена, что уже ничего не помню и не умею, - она поворачивается к холсту, оценивая промежуточный результат, - Хёнджин-сонбэнним хороший учитель. – Это точно, - соглашается Чан. Инструкции Хёнджина были достаточно понятными, он ни на кого не давил, никого не судил за то, что он что-то не умеет. Он был терпеливым ко всем. – Я Ханна. Ханна Бан, - представляется она. Чан на секунду теряется, размышляя, а затем протягивает руку. – Бан Чан, - Ханна жмёт его руку. – Однофамильцы, получается? - в Корее это не было редким явлением. И имена и фамилии совпадали довольно часто. У Чана и вовсе было двойное имя. Он поменял его, когда переехал в Сеул. – Ты иностранка? - уточняет он, заметив привычное для своих родных краёв имя. – Нет. Мои родители просто любят западную культуру, поэтому выбирали мне что-то нетипичное, - она жмёт плечами, - а ты? – Да. Я родился в Австралии, но моя семья часто бывала в Корее. Некоторые родственники жили тут почти всю жизнь, - объясняет он, карандашом делая более толстые штрихи у наброска. – У тебя хорошая речь, почти и акцента не слышно, - замечает она. – Когда я говорю на английском это сильно бросается в глаза, - поясняет парень, а заметив растерянный взгляд Ханны, продолжает, - люди привыкли слышать британский или американский английский. – А, я поняла о чём ты, - девушка откладывает карандаш, - иногда забываю, что их... Несколько. Ну, ты понял, - Чан кивает. Между ними повисает тишина. Парень не видит смысла продолжать диалог, начатый из вежливости и желания приподнять настроение. Ханна выглядела лучше, значит, он справился. Девушка хотела спросить что-то ещё, но передумала, отвернувшись к холсту. Вскоре, к ним подходит Хёнджин. – Неплохо, - комментирует он схематичные наброски, подпирая пальцем подбородок, - Чан, попробуй теперь выделить основные черты, стерев лишние штрихи наброска. Ханна, ты можешь пока отдохнуть. Чан закончит и перейдем к покрасу. День незаметно сменился вечером. Время клубных занятий подходило к концу – уборщицы и охранник должны были сделать последний обход по университету и всех разогнать, поэтому Хёнджин объявил конец деятельности. – Все хорошо потрудились, - спокойно говорит он, - увидимся в пятницу, либо, можете, опять-таки, приходить сюда в любое время. Но имейте ввиду, что я в основном буду занят своими делами, если вы придете вне расписания. Хорошо? - все кивают, - Отлично. Всем пока. Все прощаются и начинают собирать свои вещи. Хёнджин собирает холсты и ставит их возле стульев сушиться, прибирая параллельно остальной небольшой хаос. Чан закидывает рюкзак на плечо и идёт на выход. Он слышит позади себя быстрые шаги, поэтому рефлекторно оборачивается. Ханна догнала его. – Ты ведь в общежитии живёшь, да? - уточняет она. Чан кивает, - А в какой комнате? – 31, - кратко отвечает парень. – Я живу в 39, мы с тобой на одном этаже, - она поправляет лямки рюкзаков, - не подумай, я не навязываюсь. Просто мне показалось, что если не заговорю с тобой дальше, то точно останусь здесь без знакомых и друзей. Хочется иметь кого-нибудь, к кому можно обратиться. – Да, я понимаю. Можешь обращаться, если что, - даёт он своё согласие. Ханна улыбается. – Спасибо. Какой раз я тебе за сегодня это говорю? Третий? – Кажется так, - жмёт плечами парень. Зачем вообще такое считать?... – Тогда до встречи, Чан-и-оппа! - она машет ему на прощание и ускоряется, сворачивая в другую сторону. Видимо, ей нужно было куда-то ещё перед тем, как вернуться в общежитие. Чан жмёт плечами и один идёт к своей комнате. ...Так казалось ему. Чонину не нравится, как быстро Чан заводит новых друзей. Он наблюдал за ним всё это время, и, честно, его злило, сколько людей вертелось вокруг него. С этим всем нужно будет разобраться. И как можно скорее. Работы становилось всё больше и больше, но при этом нужно было сделать всё аккуратно, тщательно продумав план. Чонин внесёт сегодня правки по новому человеку. *** Глаза. В темноте Чан чувствует на себя хищный взгляд. Уродливое создание медленно и мучительно водит по нему когтями, словно вредя больше его душе, чем телу. Чан открывает рот, но не может издать ни звука. Два вертикальных зрачка смотрят на него, нависая над его телом мёртвым грузом. Он прижимает его к холодной поверхности... Ничего. Под Чаном ничего. Пустота. Он не понимает ничего. Существо хрустит шеей, смотря на него под углом. Всё оно покрыто чёрной склизкой жижей, капающей на раненую кожу Чана. Он хочет зашипеть: это равносильно соли, насыпленной на порезы. Больно. Ужасно больно. Но Чан не может это контролировать. Существо улыбается, выглядит довольным. Оно урчит. Когти впиваются в глотку Чана. Взмах. Они разрывают горло. Чан пытается схватиться руками за когтистую лапу, откинуть её от себя, хотя бы пнуть, но... Всё бестолку. Животное пускало на него слюни, Чан морщился от холодных выделений. Он вот-вот умрёт. Сердце колотилось сильнее, перед глазами плыло. Чан не мог выдавить из себя ни слова. Он как будто был пойман пауком в паутину. И существо вот-вот готово было его сожрать. Оно раскрывает свои мощные челюсти, и Чан видит по меньшей мере сотню клыков различной формы и размера. Ужас охватил его, сковав всю душу. Он трясся как заяц, ведь он был добычей. Его шею сжимают. Он теряет воздух. Вдох-... Не получается. Существо скрипит клыками, приближаясь к его лицу. Ещё чуть-чуть и... ! Чан просыпается. Он хватается за сердце, сжимая пальцами футболку. Дыхание сбилось. Чан был равнодушен к произошедшему, но всё его тело не слушалось: шаталось, тряслось. Он слышал пульс в своих ушах. Лёгкие саднило так, словно он лишился кислорода на час, не меньше. По часам было около четырёх утра. Плохое предчувствие не покидало его, а лишь усиливалось с каждым днём. Сынмин умер. Чана преследуют кошмары. Бабушка точно была права, хотя не то, чтобы Чан сомневался в ней. Но что делать с этой информацией теперь? Чан хватается за свой оберег, вертя его между пальцев. Вокруг него действительно происходит что-то непонятное, возможно, даже, потустороннее. Действительно ли оберег спас его от чего-то, или смерть Сынмина – не его вина? Чан всё ещё размышляет об этом. Он просто не знает, что именно привело его жизнь к этим обстоятельствам. Чего бояться? У него дёргается нога. Парень непонимающе перехватывает её, пытаясь удержать на месте. Реакции его тела порой бывают действительно странные. Нужно мыслить рационально. Чан подумает об этом с утра. Сейчас надо просто, как-нибудь, уснуть заново. Может, позвонить бабушке?... *** – Я хочу, чтобы Хан Джисон жил со мной в одной комнате. Завуч переводит недовольный взгляд на Минхо, отрываясь от своих документов. Она барабанит пальцами по столу. Отчасти, Минхо был прав: в комнате, где произошло убийство - точно жить никто не будет, пока идёт расследование. Джисона временно перераспределили в другую комнату. – Я подумаю, - только и отвечает женщина с рыжими волосами, деловито поправляя очки. – Я серьёзно, - Минхо упирается руками в стол. Он был в числе тех, чьё мнение уважали в университете, - переселите его ко мне. У меня всё равно есть свободная комната. – Это не такой уж и простой процесс, - очевидно она брешит. Минхо на это не купится. – Вы его подозреваете что ли? - парень изгибает брови, - Отправили в свободную комнату с хилым ремонтом, отгородив от всех. Очень непрофессионально с вашей стороны, знаете ли. – Хан Джисон – главный подозреваемый в убийстве. Я не хочу, чтобы он принёс угрозу нашему ВУЗу, - женщина начинала злиться. – Уже даже полиция его отпустила. Выводы делать только им, а не вам, - Минхо скрипит зубами. Дверь в кабинет открывается без стука. На пороге стоял Чонин, закинув руки в карманы. Лицо завуча сразу же разглаживается и на лице появляется улыбка. Минхо, это лицемерие, лишь сильнее выводит из себя. – Ах, Чонин, дорогой, проходи-проходи. Чего ты хотел? - строит глаза она. – Мешаю? - коротко спрашивает он, сталкиваясь взглядом с Минхо. Лицо Чонина совсем не изменилось, заметив кипящую ярость на лице того. – Нет, мы уже закончили, - пытается перевести тему завуч, но Минхо её прерывает. – Ни черта мы не закончили. Переселите Хан Джисона ко мне и хватит делать из него отшельника, - уже не фильтрует выражения Минхо. Ему хотелось размазать лицо завучу – слишком много проблем она принесла ему и другим за всё время обучения здесь. – Ли Минхо- - челюсть женщины напрягается, и тогда в их диалог встревает Чонин. – Пусть переезжает к Минхо. Что именно вас здесь смущает? - равнодушно говорит Чонин, смотря на завуча сверху вниз, - Или вы теперь готовы довести человека до самоубийства тем, что изолируете его ото всех? Слова Чонина ударяют по больному у обоих. Завуч строит неловкую улыбку, едва сдерживаясь от того, чтобы закатить истерику. Вообще-то она здесь авторитет, и её должны слушаться. Но это - Ян Чонин. Любимчик директора. Женщина через силу выдавливает подобие милой улыбки. – Конечно нет, - она сжимает ручку в своей руке с такой силой, что грозится вот-вот её сломать, - сегодня же переселим Хан Джисона к Ли Минхо. Просто это решение нужно было хорошенько обдумать, а не рубить с плеча. – "Рубить с плеча", по вашему, теперь значит обеспечить комфорт своим студентам? - Чонин словно знал, что сказать. Лицо женщины краснеет, но она молчит. Парень поворачивается к Минхо, - Иди. Ты свой вопрос решил. Минхо обомлел. Первой мыслью было поблагодарить Чонина за то, что тот вступился и решил вопрос с переселением, но к чему эта излишняя грубость? Третьекурсник цокает, разворачивается на двух своих ногах и уходит, не сказав ни слова. Очень противоречивые у него чувства насчёт новенького. Отчасти, он рад, что хоть кто-то в силах заткнуть завуча, но с другой стороны... – Так вот, - возвращается Чонин к вопросу, по которому пришёл к завучу, - мне нужен доступ к архивам. *** Вечер подходит к концу. Минхо тяжело выдыхает, вытирая полтенцем пот. – Все свободны, - отпускает он всех, махая рукой, - увидимся в понедельник. Все довольно выдыхают, потягиваясь и расслабляя затекшие мышцы. Рюджин о чем-то смеётся с Юной в углу зала, пытаясь поднять ей настроение, прежде чем начать собирать свои вещи. Джису осматривает всех, а затем подходит к Минхо, начиная собирать свои вещи тоже. – Ты торопишься? - интересуется она. Минхо поворачивает на неё голову. Джису чем-то напоминала ему ленивца, особенно после изнурительных танцевальных практик как сегодня. Казалось, что она в любой момент бы прилегла и уснула. Он задумывается о своих планах на сегодня, останавливаясь на месте. – Джисон сегодня должен переехать ко мне. Я днём с завучем из-за этого ругался, - он ещё недолго молчит, - ...И всё. А что? – Мне помощь нужна в приюте, - мягко произносит она, - если не сегодня - так на выходных. По последним новостям: на улицах появилось много бездомных животных. Надо походить и поискать их, чтобы отвезти в приют. Мне нужны люди. Можешь взять Джисона с собой. – М-м, - Минхо размышляет, но достаточно быстро делает выбор: на выходные планов нет, а животных он любит, - да, давай. Кто-то ещё будет? – Я хотела позвать студсовет, если Черён не будет в пекарне весь день, - она поворачивает голову, ловя Рюджин и Юну у выхода, - Рюджин-а, Юна-а, вы заняты в выходные? Девушки останавливаются, задумываясь. Юна машет головой. – Я планировала, разве что, в магазин сходить. У нас с Рюджин продукты кончаются в холодильнике, - издаёт неловкий смешок она, но настроение Юны все равно было слегка поникшим. Смерть Сынмина сказилась на всех, - что-то случилось? – Нужна помощь в приюте. Бездомных животных с улицы надо отнести к нам. Поможете? - она с надеждой смотрит на подруг. – Да, конечно, - соглашается Юна, сцепляя руки в замок, - напишешь потом во сколько. – Я только в воскресенье смогу.. В субботу Чанбин на плавание позвал, а потом я до родителей хотела съездить, - честно отвечает Рюджин, - ничего же? – Все хорошо, - кивает Джису, мягко улыбаясь, - спасибо. Увидимся. Она машет им на прощание, а затем, проводив их взглядом, вновь смотрит на Минхо. – Пойдешь? - ещё раз спрашивает она. Минхо уже написал Джисону и спросил мнение того, так что... – Да. Джисон со мной. – Отлично, спасибо, - улыбается она, расправляя волосы, что были собраны в хвост, - я спрошу ещё других. Иди вперёд, я закрою зал. – Окей, тогда до завтра, - машет Минхо и уходит. Джису берёт в руки телефон, рассматривая возможные варианты. Ей бы собрать побольше людей, чтобы разбиться по парам и искать в разных районах. Она выключает в зале свет, все прибирает и намывает: это была уже привычка, потому что зал обычно мылся сразу днем, после занятий, а вечером - это оставалось на плечах руководящих клубом. Зал она закрывает на ключ и убирает его к себе в рюкзак связку, чтобы не потерять. В голове крутились разные варианты, но она остановилась на том, что студсовету всё же стоит написать. Джису аккуратно идёт вперёд, параллельно печатая девочкам о том, что требуется помощь. Она отрывается от экрана и осматривается, чтобы не споткнуться. Джису чуть было не столкнулась с Чонином, вышедшим из библиотеки. – Ой, - она делает шаг назад, - извини. Я думала, что уже никого нет в университете.. Уже поздно, - Джису сверяется с часами на телефоне. – Я делал проект, - коротко отвечает парень, поправляя чёрные волосы. Девушке показалось, что они поменяли свой цвет, но это было бы странно. Скорее всего, просто свет так упал. – Проект? Ты в литературном клубе делаешь проект? - глупо моргает она, наклоняя голову набок. – Да. В память Сынмина - я копаюсь в архивах и навожу справки о том, кто и где сейчас находится, кто из них выдающийся, а кто нет, - сообщает он, - и, соответственно, кто жив, а кто мёртв. По телу Джису пробегают мурашки, но, наверное, другого она, от выдающегося гения их университета, не ожидала. В плане... У них есть различные даты, когда они вспоминают усобших, в том числе и своих родственников, значит, деятельность Чонина была полезной. Пугало лишь то, что он такой рассудительный и равнодушный на этот счёт. Что так на него повлияло? – Ясно, это... Достаточно полезное занятие, - она подбирает слова, но уже слишком устала, чтобы о чем-то трудном думать, - тебе завуч предложила? – Я сам. Предложил тоже сделать стенд, чтобы все знали. – Это очень... Здорово с твоей стороны, правда, - искренне отвечает Джису, - ты правда молодец. Не каждый так заинтересован в жизни университета, особенно, в который только поступил. – Ага, - коротко отвечает он, - что-то еще или я пойду? - в его голосе читалось нетерпение. Джису задумывается. – Ты занят в выходные? - пытает удачу она, - Мне нужна помощь в приюте. – Кто идёт? - сразу спрашивает он. – Рюджин, Юна, Минхо, Джисон, я... - она открывает телефон, смотря ответили ли ей друзья, - И Чан. Чонин замолкает, отводя взгляд в стену. Девушка ждёт его ответа. – Я иду. *** Чанбин идёт по коридору, засунув руки в карманы. Челюсти скрипели от напряжения. Новость была неприятной, определённо. Все эти дни он защищал Джисона. Ему не нравилось, что его друга подозревали. Потому что Чанбин был уверен, что это не он. И его громкие речи были хоть и глупыми, но искренними. Чанбин не подозревал своих друзей. Это было его законом. В университете уже было пусто. Он задержался, чтобы убедиться, что все его друзья в порядке: заглядывал на несколько минут в окна дверей различных клубов, а затем шел дальше по своим делам. Простая проверка. А еще он мучался с компьютерами. Чанбин не был самым... Сообразительным, но теперь он ходит в компьютерную секцию к своему другу и... Феликсу. Он должен был выполнять задания наравне с остальными, так что тратил на это куда больше времени. Феликс сегодня был не в духе. Эта мысль заставляет Чанбина нахмуриться. Конечно, блондин был очень эмпатичным. Его хотелось прижать к себе и поддержать, но не меньше страдал Джисон. Всё запутанно. Чанбин должен был быть здесь для каждого из них. Он стискивает кулаки. Пинает железную банку по пути. Останавливается. Поднимает мусор и идёт к ближайшей мусорке. – Надеюсь, они оба будут в порядке, - произносит он в пустоту, задумчиво смотря на бак, словно он хранил в себе какие-то ответы. На деле же - он просто вонял. Чанбин воротит носом и идёт дальше, морщась. Уже возле лестниц, он улавливает чьи-то всхлипы из кабинета художественного клуба. Чанбин замирает. Хёнджин сегодня ушёл рано. А в его отсутствие никто туда не ходит. Парень хмурится и подходит к двери, резко ее открывая. Его громкий голос легко заполняет пространство: – Эй, клубное время окончилось. Пора идти домой- Он останавливается на пороге. Его лицо проходит через несколько эмоций: удивление, стыд, а, затем, что-то мягкое, неподдельное. Феликс сидел возле холста и поджимал к себе колени, не в силах сдерживать слезы. Белое полотно перед ним было окрашено в различные краски, что, кажется, пытались сформироваться в цветок. Чанбин подходит к нему ближе. Блондин спешно вытирает слезы. – Прости, Чанбин. Я скоро уйду, - бормочет он. Парень неловко встаёт рядом, засовывая руки в карманы брюк типо строя из себя невозмутимого. – Да ладно... Че ты? Ты же для благих дел это место используешь, да и ты друг Хёнджина... - он мнёт воротник футболки, - Полагаю, это норм. Оставайся, сколько хочешь. Просто не сиди здесь один и не плачь. Плакать надо с кем-то, кто готов тебя выслушать, - щёки Чанбина покрываются румянцем, хотя его глаза отражают беспокойство. Он умел общаться с друзьями, однокурсниками, незнакомцами, но с Феликсом? Это было совсем другое. Феликс шмыгает носом. – Это... Много всего навалилось. У меня, наконец-то, появилось время зайти в художественный клуб и порисовать, как я и хотел, но... Но сегодня ужасный день. Я думаю о Сынмине. Все вокруг грустят. Цветок не получается. Он весь смазанный, некрасивый и... Страшный - одним словом, - он неопределённо указывает на холст перед собой, а затем позволяет слезам впитаться в рукава кофты, - все просто валится из рук.. Чанбин хмурится. Он смотрит на цветок, осматривая его с разных сторон. На языке вертелось много слов, но мозг активно их фильтровал: нужно сказать что-то такое, чтобы помочь Феликсу, а не ухудшить положение. И главное не врать. Чанбин знает, что Феликс ненавидит ложь. Он много что о нём знает. Мазки красного и зелёного изображали, судя по всему, розу. Шипы были слишком толстые, лепестки выглядели чутка неестественно, но в остальном? В остальном Чанбин видел красоту. Сам бы он так не смог, в любом случае. – Знаешь, - начинает он, непривычно тихо для себя, - а мне нравится. Если бы я сел рисовать, то и цвета бы так хорошо подобрать не смог. А ты талантлив - это круто, - он выпрямляется, скрещивая руки на груди. Феликс переводит на него свои округлые глаза и впитывает каждое слово. Чанбин от его взгляда теряется, но продолжает, - да и у каждого свой стиль, нет? Типа... Знаешь, не всем же в реализме рисовать. Это скучно. Круче, когда получается что-то своё, личное. Или когда можешь нарисовать что-то из головы. Копировать умеет каждый... Хотя, я даже этого не умею... - он прокашливается, - Тем не менее! Это круто. Это всё, что тебе следует знать. Феликс изумленно смотрит на него несколько секунд, а затем смеётся. Чисто. Неподдельно. Он ярко улыбается. Чанбин забывает, как дышать, когда смотрит на его солнечную улыбку. Он почти не верит, что сам вызвал её. – И когда ты научился говорить такие умные вещи? Я думал, что ты хорош в действиях, а не в словах, - без какого-либо упрека произносит Феликс, будучи искренне удивлённым. – Но тебе же нужно было их услышать, да? Это самое главное, - почти нежно произносит он. Феликс кивает, прикрывая глаза. – Ты всегда рядом. Я очень рад этому, Чанбин, - тихо произносит он, сохраняя атмосферу между ними, - но, знаешь? Раз ты ради меня научился говорить мотивационные вещи, то я научусь доказывать свои чувства действиями ради тебя. Я дорисую эту картину в понедельник и подарю её тебе, хорошо? Чанбин смотрит на него не моргая, а затем натягивает на себя уверенную улыбку, чтобы скрыть быстро бьющееся сердце. Он не хочет наговорить ещё глупостей, даже если они нравятся Феликсу. Мало ли он поменяет своё мнение на его счёт. – Я беру это обещание с тебя, понял? Чтоб в понедельник я увидел этот прекрасный цветок у себя. И Феликс снова смеётся. Чанбин расслабляется. Он сделал всё правильно. *** Джисон опускает свою тяжёлую сумку на пол с усталым вздохом. Раздаётся глухой грохот, а затем он бредёт к шкафу Минхо, где тот любезно выделил ему несколько свободных полок. Да, у Минхо в общежитии есть свободная комната, но это было совсем не тем, чего хотел Джисон. Точнее, они оба не хотели жить раздельно. Поэтому, было принято решение скинуть всё в одно место. Комната Минхо, по ощущениям, была шире и свободнее. Здесь было светло, чище и гораздо спокойнее. Ночью у Джисона не получилось так детально рассмотреть изящный ненавязчивый интерьер. Второкурсник звучно раскрывает молнию сумки, копаясь в вещах и начиная аккуратными стопками заполнять свободное пространство шкафа. Пока он возится с ним, параллельно бегая до ванной и гостиной, чтобы расставить еще какие-то свои вещи, он слышит щелчок двери – Минхо вернулся после клубных занятий. Танцоры всегда занимались значительно дольше других. – Привет, - Джисон выходит в коридор, смотря на разувающегося Минхо, - как прошла тренировка? – Привет. Всё как всегда, - обыденно говорит он, - все старались, устали, и мы разошлись. Ну, про приют я тебе писал, - Джисон согласно кивает. Было такое, - послезавтра пойдём помогать Джису. – Послезавтра? - хмурится он. – Да, - кивает Минхо, - Чан и Рюджин завтра заняты. Чанбин хотел сходить, но у него все выходные распланированы. Идём я, ты, Джису, Юна, Рюджин и Чан, - перечисляет он, вешая куртку, - может, Феликс ещё захочет. Джисон кивает. Он мнётся на пороге, пока Минхо идёт в ванную, чтобы, хотя бы, умыться после изнурящей деятельности. Джисон плетётся за ним. – А... Кстати, а ты... Что завучу сказал? - Джисону правда было интересно - эту рыжую женщину практически невозможно уломать на что-то выгодное для самих студентов. Минхо издаёт смешок. – Ты не поверишь, - начинает было он, - за меня Чонин впрягся, - затем лицо Минхо мрачнеет, - правда странный он. И грубый. Я без понятия, как с таким можно общаться. Вроде я и поблагодарить его должен был бы, а желания такого совсем не имел. Джисон что-то мычит, размышляя. – Он... Не знаю. Может, он такой из-за незнакомой для себя обстановки? - пытается он как-то оправдать его, - Хотя бы он один из немногих, кто не винит меня в убийстве, знаешь, - Джисон издаёт неловкий смешок, но от одного воспоминания о произошедшем ему становится худо. – Не говори этого, - шикает на него Минхо, вытирая руки и лицо вафельным полотенцем, - это адекватное мнение в такой ситуации. Это не делает его лучше, но делает хуже тех, кто действительно винит тебя без разбора. – Кстати... - Джисон сухо сглатывает. Внезапно, говорить стало ещё тяжелее. Он стискивает кулаки и старается перестать грызть губы. – Джисон? - плечи Минхо напрягаются. Он подходит ближе, - Всё хорошо? Третьекурсник кладет свои ладони на плечи парня. Джисон делает несколько глубоких вздохов. Внезапно возникшая мысль почти довела его до трясучки. Он должен рассказать это Минхо. Ещё один вдох... – Дело Сынмина закрыли. Они не нашли ни одной улики, - выпаливает на одном дыхании он. Минхо забывает, как дышать. *** Чан открывает ключом дверь, толкая её внутрь. Вновь, уютный небольшой дом встречает его своим теплом. Здесь всегда было хорошо, но парень здесь не за этим. Он задерживает взгляд на висящем, прямо на пороге, ловце снов, а затем обойдя его, разувается и проходит дальше по коридору. – Бабуль, ты дома? - уже на их родном английском произносит он, выискивая старушку. Вскоре, из гостиной звучит приглушенный голос. Чан тут же оборачивается, - Ты в гостиной? – Да-да, - доносится до его ушей. Парень уверенными шагами пересекает коридор и заглядывает в комнату. Его бабушка сидела за креслом, мастеря, кажется, новый ловец снов. Она была той еще трудоделицей. Чан не удивлён. – Привет, дорогой, - здоровается она, не отрывыясь от занятия. Фоном играло очередное музыкальное шоу, под которое женщина, периодически, покачивалась в ритм песен, - что-то ты зачастил с визитами. Случилось чего? – Привет, да. Помнишь, оберег? - Чан присаживается рядом, обхватывая пальцами подвеску и показывая её бабушке. Та, недолго посмотрев на него, возвращается к своему занятию. – Помню-помню. А чегось? - совсем невинно спрашивает она, словно уже и не помнит, что предсказывала Чану беду. – У нас студент недавно погиб, - сухо сглатывает Чан, отчего-то теребя пальцы. Он не мог контролировать движения своих рук. Но его голос оставался спокойным, - ночью, прямо в общежитии. Он сверху меня жил. Может ли быть такое, что это всё предназначалось мне, а не ему? - женщина останавливается в своём занятии, глубоко задумываясь. Чан решает добавить, - И мне кошмар ещё снился после этого. Там был монстр. Он душил меня и... – Я поняла, - прерывает она, выставив руку, - но не в хороший день ты пришёл, Чан-а, - женщина качает головой, тяжело выдыхая, - я только по нечётным дням недели гадаю. Сегодня я не смогу ответить на твой вопрос, но коли оберег, по всей видимости, тебя спас, я лишь могу дать тебе в дорогу ещё кое-чего. Старушка поднимается с кресла и шуршит тапками до своего стола, где были развешены различного рода вещи: начиная подвесками, заканчивая мешочками с травами, камнями и другими штуками, которые, наверное, люди называют ведьминскими. Чан свою бабушку ведьмой не считал – только если не стереотипной. Ведь он думал наоборот, что она очень даже заботящаяся и добрая. Женщина копается в различных маленьких сундучках и ящиках, что-то шёпотом рассуждая. Чан тоже задумывается. Нечётный день недели... Он завтра обещал помочь Джису. – Я могу прийти в понедельник после учёбы, - предлагает он. Старушка недовольно выдыхает. – Ну нет, у меня планы, - слишком обыденно говорит она, как будто речь не о безопасности её внука, - театр, между прочим! Я давно хотела сходить на этот мюзикл. Ни один родственник Чана не спорил с бабулей Бан, когда речь заходила о музыке - за неё она бы, наверное, жизнь отдала. И не только свою. – Понял, - кивает он, - тогда, как насчёт.. Среды? – Вот, да, - её лицо тут же разглаживается, - буду ждать тебя в среду, дорогой. Подумаю, как раз, чегось делать с тобой. Она возится у стола ещё какое-то время, пока Чан неподвижно сидит в кресле. Его нога слегка дёргается, но его лицо, по-прежнему, не выражало никаких эмоций. Вскоре, женщина подходит к нему и снимает с его шеи оберег, вешая новый – это был... Какой-то чёрный, не совсем ровный, камень. Чан вертит его меж пальцев. – Что это? - спрашивает он, поднимая взгляд на бабушку. – Морион, дурак, - цокает она, качая головой, - всю тёмную энергию в себя вбирает. А старый оберег я очищу, а то понабрал в него всякого нехорошего. Осторожнее будь. Чан кивает. – Я понял. Он осматривает кулон какое-то время, пока бабушка откладывает старый, заворачивая его в какой-то лист. После этого, она прячет его в ящик, ставя руки на бока и поворачиваясь к Чану. – Что ж, дорогой, раз уж ты пришёл навестить бабулю... - начинает было она, посмеиваясь, - Мне нужна мультиварка. Соседка показала мне, как удобно с ней варить рис, но одна я её не утащу, хе-хе. Пойдёшь со мной в магазин. – Да, конечно, - сразу соглашается он, вставая на ноги, - я свободен сегодня. – Тогда подожди. Я соберусь – и мы пойдем. Она проходит мимо Чана, хлопая его по плечц, а затем скрывается в коридоре. Парень ещё какое-то время смотрит на свою трясущуюся ногу, а затем решает, что лучше заранее почитать в интернете, какая модель мультиварки лучше, чтобы сэкономить время бабушки. *** Ранним утром в городе было спокойно: машин было не так много, солнце только вставало из-за горизонта, а ветер был прохладным ровно настолько, чтобы быть приятным. Джису потягивается, идя в сторону приюта. Хочется спать, но работы сегодня много. Она утыкается в воротник своей мягкой куртки, медленными шагами идя к нужному зданию. Вокруг не было ни души. Улицы были светлыми, окрашенные в голубые и серые оттенки. Даже солнце не доставало до некоторых уголков города, в том числе домов. До совместного сбора есть около получаса, поэтому она планировала подготовить переноски для ребят, сумки с едой и всё остальное, что может пригодиться, чтобы привести животных в порядок хотя бы на то время, что они их несут до приюта. План был простым, но затратным по времени. Джису доходит до стеклянных дверей, вставляя в замок ключи и задумчиво вглядываясь в даль. Поначалу, она не поняла, что не так, а потом... – Чонин? Парень стоял, привалившись к стене. Он не выглядел сонным или хотя бы немного усталым. Наоборот, Чонин был чрезвычайно бодр для такого времени суток. Это... Странно. Джису думает, что он действительно какой-то сверхчеловек. – Доброе утро. Ты рано, - комментирует она, так и оставив ключи нетронутыми в замке двери, - ещё полчаса до общего сбора. – Я знаю, - только и отвечает он, проигнорировав приветствие, - время не имеет для меня особого значения. Я могу уйти. – Нет, знаешь, так даже лучше, - кивает больше самой себе она, - если не возражаешь, то мне бы не помешала помощь со сборами. Я просто... Не думала, что кто-то захочет прийти в такую рань, - Джису, наконец, открывает дверь, придерживая её для Чонина, - пойдём. – Что надо делать? - он плетётся за девушкой следом. Она ёжится от холода, стягивая куртку и оставаясь в серой кофте. Внутри было множество светлых коридоров, в том числе и стойка регистрации, но кроме них - народу не было совсем. Свет нигде не горел, так что Джису включает его вручную только там, где он им потребуется. – Будем собирать сумки с необходимыми вещами. Надо хотя бы по четыре штуки от каждой, чтобы хватило на каждую пару, - объясняет она, вытаскивая со склада четыре объёмных сумки с ручками, а следом и белые, местами потертые, переноски, - а в переноски положить пелёнки... – Кто восьмой? Джису растерянно моргает. Она смотрит на Чонина, не зная, что и ответить. Ей требуется время, чтобы понять, что именно спросил парень. – А, - наконец, она отмирает, - Феликс. Я увиделась с ним вчера и предложила ему тоже пойти. – Ясно, - Чонин расстёгивает молнии на сумках, - что нужно положить? – Начнём с еды, а дальше я скажу, что делать, - Джису трёт холодные ладони, думая о том, что им бы стоило включить прогрев комнаты. Чонин стоял в толстовке, вот только он в ней и пришел с улицы, но, почему-то, совсем не выглядел замерзшим. – Говори. Я запомню, - непоколебимо произносит он. Джису идёт на склад за нагревателем, параллельно, всё же, отвечая. – Надо взять по десять маленьких пакетов корма отдельно для котов и отдельно для собак. Посмотри, чтобы их можно было использовать для любых возрастов. Также, нужно две пары белых полотенец, а к ним около пяти пелёнок, двух грелок и пяти бутылок воды. Еще, посмотри пять пачек сухого корма, лучше взять разного, на всякий случай, и... Думаю, что этого хватит, - перечисляет она, сверяясь сразу с содержимым на складе. Джису приносит обогреватель, включая его в розетку и настраивая, - всё есть на складе в раскрытых коробках. Вон там, - она показывает пальцем на дверь, из которой только что вышла. Джису думала, что такой список запомнить невозможно. Она произнесла его просто, чтобы не держать в голове одной. Но, кажется, Чонин не перестанет её удивлять. Он вынес со склада сорок маленьких пакетов корма для собак, затем сорок для кошек, затем восемь пар полотенец и... Так дальше по списку. Чонин не перепутал ничего. Он сразу все посчитал и начал раскладывать по сумкам. Идеально ровно. В сумках даже еще осталось прилично места после этого. Джису смотрела на это всё неподвижно. Даже небольшое пространство вокруг уже постепенно прогревалось, а ей казалось, что она находится в холодном оцепенении. И тогда Чонин вновь поворачивается к ней. – Что-то ещё? Он справился за пять грёбаных минут. У Джису бы на это ушло минут пятнадцать. Чонин просто фантастический. – Постели... По одной пелёнке в каждую переноску, пожалуйста, - она старается не выдавать своего удивления, - у тебя и правда... Очень хорошая память. – Я лишь чётко следую инструкциям. И это была правда - Чонин не сделал ни одного лишнего движения. Он как робот, который получил указания и следует им по алгоритму. Это просто фантастика какая-то! Джису идёт к окну, неверяще качая головой. Видимо, у Чонина и правда задалось бодрое и энергичное утро. Сама девушка бы сонно возилась с этим и еще по десять раз перепроверяла, что собрала, и верно ли это. Она выглядывает, замечая, что солнце, еще не взойдя на небо полноценно, уже скрывается за облаками. День обещает быть ещё холоднее, чем она ожидала. – Я, наверное, схожу домой, раз у нас есть время до сбора, - негромко озвучивает она, обращаясь к Чонину, - подождешь? Я хочу одеться потеплее, - она растирает свои предплечья. – Холодно? - спрашивает парень, как будто Джису не просидела всё это время у обогревателя. – Да, - кивает она, - тебе бы тоже переодеться, наверное. У тебя даже куртки нет. – Нет, - коротко отрицает он, расправляя последнюю пелёнку в переноске, - я устойчив к холоду. Я закалённый. – Серьёзно? - брови Джису взлетают вверх, - Насколько? – Достаточно. Чонин стягивает через голову толстовку, оставаясь в белой однотонной футболке. Джису и правда начинает думать, что он сверхчеловек. С каждой прошедшей минутой всё больше и больше. – Можешь взять, - кивает он на тёмную вещь, - мне она не нужна. Девушка мнётся, но сколько бы она ни разглядывала Чонина – у того даже мурашек на коже не было. Наверное, стоило бы ему поверить. К тому же, тогда не придётся плестись до дома. – Спасибо, - коротко говорит она, беря в руки тёплую толстовку и натягивая поверх своей кофты. На удивление, она была достаточно тёплой и удобной, хоть и немного большой. Джису и не думала, что до этого дойдет. Теперь как-то было даже неловко. Она считала его подозрительным. Возможно, стоит пересмотреть свои взгляды на его счёт. Чонин ведь был не таким уж и плохим. Он был... Умным, и, оказывается, заботливым. Джису это грело сердце. Может, остальные просто не общались с ним наедине? – Точно не замёрзнешь? - подверяется она, поправляя чёрные рукава и натягивая их на пальцы. – Нет, - серьёзно отвечает он, - оставь себе, - а затем он отходит от стола, где уже было всё собрано, - что-то ещё? – Нет, это всё. Спасибо огромное, - улыбается она, уже чувствуя себя лучше, - у нас здесь автомат с кофе в коридоре стоит. Ты будешь? Я заплачу. – Как скажешь, - кивает он, уставившись в стену, - я подожду здесь. Девушка кивает и ретируется в коридор, оставляя дверь приоткрытой. Чонин осматривает кабинет вокруг, о чем-то задумавшись. Он ещё раз заходит на склад, глядя на имеющийся ассортимент. Кое-что парень здесь себе всё же присмотрел. Чонин присаживается на корточки у полок, проводя по ним пальцем. Однако, к тому времени, как Джису возвращается с двумя стаканчиками кофе, Чонин уже сидел на диване с зелёной обивкой. – У нас есть ещё чуть больше пятнадцати минут, прежде чем остальные подойдут, - девушка усаживается рядом, мягко улыбаясь Чонину, - хочешь о чем-нибудь поговорить? Чонин молчит какое-то время. Опять. Джису начинает привыкать к тому, как тот всегда думает, прежде чем сказать. Отчасти - это даже верный подход. Она не может не улыбнуться на это ещё раз. Чонин был странным, но по милому. – Расскажи мне о Йеджи, - внезапно произносит он. Джису глупо моргает, потеряв весёлый настрой. Тогда Чонин продолжает, - её отец ведь работал с делом Сынмина, верно? – Ох, - девушка немного замедленно кивает, делая глоток свежего кофе, - да. Почему ты... Спрашиваешь об этом? – Дело ведь закрыли. Улик не нашли. Хотя полиция должна была, как минимум, опознать орудие убийства, - медленно произносит Чонин, держа в руках картонный стаканчик, - не значит ли это, что полиция просто утаивает что-то? Или кого-то оправдывает? Джису передёргивает. Она понимает, куда клонит Чонин. И от этого становится лишь хуже, потому что... В его словах есть доля правды. Чонин всегда был хорош в своих рассуждениях, но подозревать свою подругу... – Джису, - Чонин отставляет кофе на ближайшую тумбочку, смотря на девушку своим, как всегда, холодным и пронзительным взглядом, - как думаешь, Йеджи способна на убийство? *** Джисон уныло перебирает ногами, с трудом держа равновесие. Он мог бы уснуть в любой момент, если бы не Минхо, придерживающий его за спину. Сам же Минхо выглядел... Неважно. После того, как он узнал, что дело Сынмина закрыли, он был сам не свой: он был зол, растерян, огорчён и испуган одновременно. Ни улик, ни, соответственно, убийцы не нашли. Значит, кто-то в их университете опасен. И это может быть кто угодно. Кто-то, кто продумал убийство, избавился от улик и подставил Джисона. Кто-то умный и равнодушный к чужим жизням, например... – Чонин и Джису уже там, - вырывает Джисон Минхо из мыслей, - мне она написала еще десять минут назад. Щас пишет, что остальные тоже подошли. Остались только мы. – Тогда поторопимся, - решает он, откладывая свои мысли на потом. Ему нужно было быть сильным для Джисона – тому было тяжелее всего. Он был единственным подозреваемым, и после его допроса - дело закрыли почти сразу. Убийцу не нашли, а значит, студенты продолжали думать, что это Джисон. Другого козла отпущения у них не было. Минхо тяжело выдыхает, качая головой. Это последний год его обучения. Он может хотя бы его закончить без приключений?! Хотя... Это всё уже настолько настораживает, что лучше бы он сменил университет. Минхо переводит взгляд на разваливающиеся кроссовки Джисона и думает, что, возможно, не так уж и плохо, что он поступил сюда. Но теперь уходить отсюда точно надо. Здесь небезопасно. Джисона надо уберечь. Минхо приобнимает второкурсника за плечо, под его растерянный взгляд, но больше ничего не говорит. Лучше не грузить Джисона своими мыслями. *** Джису нервно теребит лямку сумки. Она не может сконцентрироваться ни на чём. Она чувствовала взгляд Чонина на себе и знала – тот ждал ответа. Он дал ей пищу для размышлений, и, теперь, все оставалось за ней. Джису постоянно смотрела на него, словно ожидая помощи, но потом, всё-таки, уставилась в землю. Девушка не могла избавиться от навязчивых идей. Она кусает губы, бегает глазами по ребятам, пытается собраться с силами, делает глубокие вдохи и выдохи, но ничего не помогает. Ей нужно успокоиться. Сегодня она хотела помочь животным, спасти хотя бы их жизни... Раз Сынмина уже не спасти. Нет, боже.. Джису трясёт головой, прогоняя навязчивые мысли. Ей нужно всех распределить по парам. Она сойдёт с ума, если не возьмёт с собой кого-то надёжного. Её взгляд падает на Чана. Джису делает последний глубокий вздох. Все ждали, пока она начнёт говорить. – Я и Чан пойдем к ближайшему спальному району, - она указывает в сторону не самой лучшей части города. Обычно - там больше работы. Займёт себе руки и освежит тем самым голову, пока ещё все не так плохо. Или плохо? Как теперь Джису должна разговаривать с Йеджи о чем-то? Она ведь глава студсовета. Нет, хватит. – Минхо и Джисон, сходите до заброшек, - она показывает в другую сторону. Её голос вздрагивает, - Рюджин и Юна, идите к мусоркам. В последнее время там... Там часто они бывают, - Джису делает ещё один глубокий вздох. Её взгляд останавливается на Феликсе и Чонине. «– Как думаешь, Йеджи способна на убийство?» Джису крупно дрожит, сжимая толстовку Чонина на себе. Гнойная мысль заела на подкорке сознания, прокручиваясь раз за разом. Йеджи? Её подруга с начальной школы? Та самая Йеджи, которая создала студсовет, работала на благополучие университета? Йеджи, с которой они много гуляли и ходили друг к другу в гости? Йеджи, которая любила помогать Черён в пекарне, хотя не имела свободного времени даже на хобби? Йеджи, которая дурачилась с Рюджин, когда они все вместе поехали на пляж? Йеджи, которая помогала Джису с учёбой, когда та отставала по точным наукам? Та самая Йеджи, которая недолюбливала Сынмина? Недолюбливала. Вот оно что. Отец Йеджи строгий. Справедливый. Джису видела его вживую – он действительно выглядел как надежный глава семьи, но ради своей дочери - он был готов на всё. Смог бы он совершить такой аморальный поступок ради Йеджи? Да. Конечно. Но было ли это взаправду? У Джису уже тряслись колени. Почему она сомневалась? В какой вселенной вообще возможно, чтобы Йеджи сделала нечто подобное? Или... Может, она плохо её знала? Что если всё это время она знала не ту Йеджи? Что если... – Джису, - неловко прочищает горло Феликс, - а нам-то с Чонином куда? Джису отмирает, поняв, что все на неё уставились. Она выглядела действительно неважно. Слишком сильно она тряслась и прятала взгляд ото всех. Девушка застегивает куртку до конца. Толстовка Чонина лишь крепче прижимается к её телу теперь. – В подвалы, - решает она, - и гаражи. Они часто прячутся возле частных домов и зданий. Идите туда, - Джису указывает в сторону, - увидимся здесь через три часа с результатами первых поисков. Всем удачи, - тараторит она и тянет Чана на себя, уводя его прочь. Тот едва успевает взять с собой сумку и переноску. Кажется, даже он почувствовал, что с Джису что-то не так. Она старается об этом не думать. – Надеюсь, с Джису всё хорошо, - выражает беспокойство Юна, скромно опуская голову, - всем сейчас так тяжело. Я не могу больше на это смотреть. – Она будет в порядке, - Рюджин тяжело выдыхает, кладя ладонь на плечо девушки, - пойдем. Нас ждёт много работы, - напоследок, она берёт сумку, оставляя переноску Юне, а затем оборачивается на парней, - удачи. – Спасибо. Вам тоже, - негромко отзывается Джисон, - мы тоже пойдем. Удачи, Феликс... Чонин, - парень прочищает горло и начинает идти в нужную сторону. Минхо молча идёт за ним, взяв необходимые вещи и задерживая взгляд на Чонине. Феликс проводит пальцами по волосам, зачесывая их назад. Он выглядит взволнованным и грустным, словно впитал в себя эмоции и чувства всех окружающих. – Сейчас и правда тяжелый период, - соглашается он со словами Юны, что уже ушла, - остаётся лишь надеяться, что всё наладится. Так ведь? - он с надеждой смотрит на Чонина. Тот лишь равнодушно кивает. Феликс издаёт нервный смешок. – Мне бы твоё спокойствие, - он неверяще качает головой, - ладно. Пошли, нам бы тоже уже начать. Чонин с лёгкостью поднимает сумку и переноску, занимая обе свои руки. Феликс идёт налегке, выполняя роль проводника. *** Возле мусорок было особенно тихо. Прохладный ветер продувал даже куртки, застигнутые настежь. Раннее утро не знало пощады, хоть и освежиться не помешало. Это помогало проснуться. Рюджин перешагивает мусор, разваленный на земле, и морщится. Некоторые люди и правда не умели поддерживать за собой порядок. Она качает головой. – Ну что за свиньи?! Кидают мимо мусорок и даже не поднимают!, - девушка проводит пальцами по тёмным волосам, - найти бы их, да затолкать эти банки им в ж- Юна шла впереди. Но что-то заставило её остановиться. Рюджин почти врезалась в неё, пока проклинала всех существующих в этом гнусном городе. Она останавливается, помедлив, и смотрит на Юну, которая застыла как статуя посередине пути. Рюджин непонимающе изгибает брови и подходит ближе, обеспокоенно положив ладонь ей на плечо. Юна вздрагивает, но не двигается с места. – Эй, всё в порядке? - уже намного тише и мягче спрашивает она. Рюджин отслеживает чужой взгляд и смотрит туда же, но не видит ничего, - Что-то случилось? Ты видела котят? – Нет, - тихо отзывается Юна, робко обнимая себя за плечи и опуская голову вниз, - просто... Извини. Мне страшно. Я так часто вижу кошмары после смерти Сынмина, что- что не знаю. Я едва концентрируюсь на реальности, - она тяжело выдыхает, признавая собственную слабость. Рюджин обнимает её и прижимает к себе. Юна слегка расслабляется, - я очень хотела помочь Джису. Она наша подруга. Но сейчас... Я вышла и не знаю. Я боюсь ходить по пустым улицам. Как будто... Кто-то всё время рядом. Я вижу глаза там, где их нет. Никто не знает, как умер Сынмин, понимаешь? Никто. Это ненормально. Врачи установили смерть от потери крови и прекращение работы жизненно важных органов. Но в нём была дыра. Понимаешь? И никаких улик. Это что-то... Это что-то сверхъестественное. – Это просто шок от произошедшего, - качает головой Рюджин, поглаживая подругу по волосам, - успокойся, ничего сверхъестественного не существует. Всё всегда объяснимо, - она звучит уверенно, - убийцу найдут. Обязательно. О нас всех позаботятся, главное - в это верить, - Рюджин целует Юну в макушку, задерживаясь в таком положении на пару секунд. Сердце сжималось от её вида. О ней хотелось позаботиться и защитить, - и кошмары твои прекратятся. Мы закончим университет и заживем лучшей жизнью. – Вместе? - с надеждой спрашивает Юна. Они никогда не обсуждали это. Между ними было облако чувств, которое они игнорировали. Они переступали черту дружбы уже несколько раз. Робкие поцелуи, аккуратные касания. Никто из них не давал этому названия. Рюджин выдыхает сквозь зубы. Это всё кончится, и она признается Юне в своих чувствах. – Да, вместе, - обещает она, потрепав подругу по волосам, - я никуда от тебя не уйду. А теперь пошли, мы обещали Джису найти котят. Им тоже страшно одним на холодной улице. Потом можем сходить в магазин и купить парочку йогуртов. Пойдёт? – Да, - Юна позволяет себе скромную улыбку. Рюджин знала её лучше всех, и это грело сердце, - звучит хорошо. – Тогда пошли. Вместе - нам ничего не грозит. Заодно приберёмся немного, - она морщится от вида мусора на земле, - а то некоторых людей манерам, очевидно, не учили. Юна смеётся, и становится действительно легче. *** Всё валится из рук. Джису не поймала ещё ни одного бродягу. Все убегали от неё, шугались, как будто ощущая хаос в её голове. Чан брал на руки каждого из них, самостоятельно относя к девушке, чтобы она их откормила, отогрела и убрала в переноску. Три разноцветных котёнка пищали внутри, едва в силах перемещаться. Два беленьких и один серый. Джису садится на корточки, осматривая их. Результат неплохой, но у них ушло на это два часа. Это очень мало, учитывая, что вся эта троица находилась возле одного дома, прямо в кустах. Чан всё это время ничего не говорил. Джису была благодарна, хотя хотелось высказать все, что было на душе. – Перерыв? - спрашивает Чан, присаживаясь рядом на корточки. Джису кивает, - Расскажешь, что с тобой сегодня? – Это... - девушка мнётся, поправляя свои длинные волосы, - Из-за произошедшего с Сынмином. Не знаю. Мне страшно, что убийцу не поймали и на это забили, - честно отвечает она, умалчивая часть переживаний. – Я согласен. Они присаживаются на ближайшую ребристую каменную поверхность. На улице до сих пор был мороз: время было около семи утра. Джису сильнее кутается в слои своей одежды, задумываясь: она не знала, о какой части переживаний Чану стоило бы рассказать. Она не хочет, чтобы и он мучался от всех этих подозрений. Чан, кажется, не мог считать её эмоций. Он не понимал её чувства и тем более причину её растерянности, поэтому пытался зацепиться взглядом за что-то более очевидное для себя, чтобы начать диалог. – Это не Чонина толстовка? - Чан указывает на чёрный капюшон и рукава, что выглядывают из-под светло-розовой куртки Джису. Ему сразу показалось это странным: она редко носит чёрные цвета. – Эм... Почему ты так решил? - девушка хлопает глазами, отчего-то нервничая. – Каждый раз, когда я с ним сталкивался - он носил её, - он пожимает плечами, - я запомнил её из-за капюшона. Он был порван вот здесь. Чан берёт между пальцев строчку на капюшоне, которая и правда была разорвана. Как только он акцентировал на этом внимание – Джису поняла, насколько сильно это бросалось в глаза. Она так сильно погрузилась в свои мысли, что даже и не думала ни о том, как выглядит и ни о том, что происходит вокруг. – ...Да, это его, - наконец, признаётся она, на губах появляется подобие улыбки, но она быстро стирается, - он помогал мне с утра в приюте собрать все сумки и переноски. Увидел, что я замёрзла и отдал свою толстовку. – Вот почему он был в одной футболке, - у Чана медленно складывается паззл в голове, - это здорово с его стороны. Джису лишь кивает, опуская взгляд вниз. Ей хочется прямо сейчас уйти домой и побороть каждую свою мысль, без необходимости притворяться, что всё хорошо, и заниматься какими-то бытовыми делами. Изоляция сейчас бы не помешала. Колени снова начали трястись. Даже сквозь синие джинсы это было видно. Слышится копошение в сумке. Затем, слабый толчок в плечо. Джису поднимает голову, убирая волосы, что скрывали обзор, и встречается взглядом с Чаном, что протягивал ей бутылку воды. Девушка мнётся, но принимает заботу. – Спасибо... - она не успевает договорить. – Иди домой, если хочешь, - словно прочитав её мысли, говорит Чан, - я дождусь остальных и посмотрю, кто и как справился. Это будет нормально? - уточняет он, дабы убедиться, что предлагает достойное развитие событий. С чужой тревогой Чан по-прежнему не знал, как справляться, хотя дружил с Джисоном, который в этом состоянии практически жил, не вылезая. – Наверное, - Джису задумывается, смотря на свои ботинки и сводя ноги вместе, - спасибо, Чан. Правда, спасибо. Я бы не отказалась отдохнуть сейчас, - уже тише произносит она, показывая свою слабость, - передай остальным, что мне жаль. Это ведь я всё организовала. И особенно передай мои извинения Чонину. Скажи, что я занесу толстовку потом, - Джису вновь обнимает себя за предплечья. Слишком много всего сегодня произошло. – Хорошо, но я не думаю, что остальные будут считать это проблемой, - рационально отвечает он, - все видели твоё состояние и переживали. Мне кажется, что они будут лишь рады, когда узнают, что ты ушла домой, - честно завершает он. Слова Чана были правдой, оттого это и ощущалось на сердце так тяжело. Все видели состояние Джису. Сегодня она показала себя не с лучшей стороны. – Надеюсь, - тем не менее произносит она. Если начнёт объяснять Чану, что и это было тяжело слышать, то тот точно запутается в человеческих чувствах. Проще принять, - вот ключи от приюта, - связка звонко падает в подставленную ладонь парня, - напиши мне потом результаты. Моя сменщица должна быть в приюте с восьми утра. Отдашь ей все вещи и животных, хорошо? – Хорошо. Отдыхай, Джису. – Спасибо, - ещё раз произносит она, прежде чем встать и на дрожащих ногах уйти прочь, в сторону своего дома. Чан смотрит вслед, отвлекаясь лишь тогда, когда снова слышит пищание в переноске. – Извините, но остался только я, - разговаривает он с котятами, - скоро мы с вами пойдём греться. Вряд ли в одиночку я найду ещё кого-нибудь. *** – Хэй, тебе не холодно в одной футболке? Они ползали по одному из подвалов. Феликс держал в руках телефон, на котором включил фонарик, чтобы освещать, хоть как-то, холодное, сырое и тёмное пространство. В подвалах было жутко: паутины, пыль, грязь, где-то протекали трубы, да и в целом под землёй было не очень. Подвалы уж тем более никак не обрабатывались, в отличие от тех же подземных парковок, ибо в них важно было наличие самого места, а не условий их существования. Чонин, к удивлению Феликса, от холода даже не дрожал, хотя разница в их одежде была очевидна: сам он кутался в свитер, который плотно прилегал к телу под темно-зелёной ветровкой. – Нет, - только и отвечает он, а затем решает добавить, - я отдал толстовку Джису. Феликс удивлённо поднимает брови, не ожидав такого ответа. Чонин не создавал образ... Добряка, но за такой поступок Феликс точно уважал его. – Это... Хорошо, - медлит он, светя фонариком в тёмный угол, - ну в смысле... Джису выглядела встревоженной сегодня. Это мило с твоей стороны помочь ей. Тебе-то точно не холодно? - он ещё раз обеспокоенно осматривает парня, но тот вновь качает головой. Непоколебимый, - Ну ладно. Подержи фонарик, мне кажется, в той дыре что-то есть. Чонин берёт в руки телефон Феликса, подсвечивая небольшую дыру в стене, ближе к полу. Блондин опускается на колени, совсем не брезгуя. Всё серое пространство вокруг было покрыто трещинами, где-то ползали пауки и прочая живность, но Феликса, кажется, это не беспокоило. Он наклоняется к дыре, пролезая туда рукой и параллельно взглядом выискивая то, что там изначально и заприметил. Было тихо. Чонин прожигающим взглядом смотрит на спину Феликса, что копошился, периодически что-то бубня. Уязвимое положение. Куртка натягивалась на худой спине, притягивая к себе внимание. Неподалёку продолжала капать труба, создавая крохотную лужу. Чонин поворачивает голову на выход. Дверь была плотно закрыта. Даже свет не попадал сюда. Они с Феликсом здесь одни. Второкурсник шастает рукой по пыли и песку, пытаясь дотянуться до чего-то. Он сильнее прогибается, взглядом смотря вдаль. Феликс поворачивает голову, вздрагивая. Чонин был близко. Он опустился на корточки рядом, внимательно смотря на него. Глаза Чонина были неестественно тёмными, в них даже не было блика. Он никогда не улыбался: в его выражении лица не было ни намёка на эмоции. Холодный, равнодушный. Иногда Феликс сомневался, что Чонин вообще человек. И тогда... – Ай! Блондин резко одёргивает руку, зашипев от боли. Котёнок, забившийся в дыру, поцарапал его. Феликс шипит от боли, смотря на копну царапин на ладони, которые тут же начали краснеть. Он потирает их, поднимая на Чонина просящие глаза. Тот даже не вздрогнул, но тоже смотрел на маленькие раны, из которых начала сочиться кровь. – У тебя руки длиннее, - замечает блондин, - не мог бы ты, пожалуйста, его достать? Он напуган – сам не подойдет. Чонин кивает, и они меняются местами. Парень принимает то же положение, что и Феликс, а затем в одно мгновение резко достаёт котёнка, что начал пищать и махать когтями. – Тише, тише, хорошенький, - приговаривает Феликс. Телефон уже был у него, и он подсвечивал сумку, чтобы найти полотенце, пока Чонин устойчиво держал испуганный комок шерсти в руках. Блондин откладывает телефон на холодную землю и обхватывает котёнка с помощью полотенца, нежно вытирая и пытаясь согреть. Тот сопротивляется, но в исхудавшем теле совсем не оставалось силы. Он оказывает слишком слабый отпор. Феликс сюсюкается с ним, дуя губы и что-то шепча. Чонин молча наблюдает с, всё тем же, каменным выражением лица. – Положим его в переноску и пойдём наружу, здесь больше никого нет, - без грубости командует Феликс. Чонин всё также лишь кивает, - надо будет ещё покормить его и напоить. Котёнок перестал вертеться почти сразу. Они выходят на улицу, толкая затхлую дверь и с трудом удерживаясь на шатких деревянных ступеньках. Улица встречает их слишком ярким светом и холодным ветром. Феликс щурится, пытаясь привыкнуть к свету, и кашляет от пыли, которой достаточно надышался в подвале. Чонин сразу ставит переноску и присаживается на корточки, чтобы достать из сумки корм и воду, пока Феликс приходит в себя. Вдвоём они справляются быстро, не отходя от подвала. Феликс пересчитывает животных по переноскам: у них вышло достаточно много котят и щенят. Взрослых зверей они в подвалах пока не нашли. – Мы хорошо поработали, - с яркой улыбкой говорит он, поднимая ладонь, чтобы Чонин дал ему пять. Тот безразлично прикладывает свою бледную ладонь, и Феликс теряется, зацепившись за одну деталь. Вся ладонь блондина была покрыта в царапинах, пока ладонь Чонина оставалась идеально чистой. Феликс отчётливо помнит, как брыкался котёнок, в попытках освободиться. Разве он ни разу не задел Чонина?... В темноте, конечно, это было не разглядеть, но... Странно это. Феликс чувствует укол в сердце, но игнорирует его, прогоняя непонятное наваждение. – Пойдём в приют? - вырывает Чонин Феликса из мыслей. Тот сухо сглатывает, решив, что с них на сегодня хватит. Нужно сходить домой отоспаться. – Да... Пошли, - голос Феликса даёт слабину, но, кажется, Чонин не обращает на это внимание. Блондин отчего-то чувствует, как в груди замерло дыхание, а пальцы покрыл лёгкий озноб. Это ведь от холода, верно? *** Уже у приюта Чан встретил всех ребят, забрав у них сумки и переноски с животными. Рюджин и Юна остались, решив помочь Чану в приюте, как только узнали, что Джису ушла домой отдыхать. Джисон, Минхо, Феликс и Чонин направились в сторону общежития. Вот только Чонин в один из моментов свернул в неизвестном направлении, отдалившись от компании. Он почти сразу скрылся за поворотами. Город окутал легкий туман. Троица осталась одна на холодных и безлюдных улицах Сеула. Все ещё спали, ведь был выходной день. Разве что, машины периодически разъезжали по дорогам. – Как ваши успехи? - интересуется Феликс, первым начиная диалог с братом и его, кажется, возлюбленным. – По заброшкам было не очень лазить, - первым жалуется Джисон, - мне в кеды постоянно попадали камни и песок. Я пару раз даже чуть не упал, но Минхо меня ловил, так что я в норме. – Да, - кивает Минхо, тут же соглашаясь, - это был не самый приятный опыт. Там особо никого не было в развалинах, но мы нашли одну дворняжку и пристанище крыс. Если честно, мимо них хотели пройти. – Но они были такие милые, - тут же добавляет Джисон, и Феликс не сдерживает смешка: сразу стало понятно из-за кого Минхо решил им помочь, - к тому же, у Джису в приюте часто бывают мышки. Некоторых из них можно даже дрессировать, так что я уверен, что им найдут дом. Все трое улыбаются, посмеиваясь. Приятно знать, что даже в такое тяжёлое время есть причины расслабиться и улыбнуться. Они доходят до перекрёстка, останавливаясь на светофоре. Феликс потягивается, зевая. – Спать хочешь? - интересуется Минхо, повернув голову на брата. – Есть такое, - устало признаётся он, - тяжело по утрам заниматься чем-то таким активным. – А у вас как всё прошло? - спрашивает Джисон, сцепив руки в замок за спиной и покачиваясь на своей изношенной обуви. – Спокойно. Чонин, на самом деле, не такой плохой, каким уж кажется. Мне кажется, что ему просто тоже тяжело проявлять эмоции как Чану, например. Он отдал Джису свою толстовку, когда та замёрзла, и много помогал мне, - радостно произносит он, решив умолчать о тех странностях, что заметил. В Чонина хотелось верить, - я бы хотел с ним дружить. Правда. Минхо и Джисон относятся к этому со скептицизмом, но сомневаться в словах Феликса ни одному из них не хотелось. – Пусть так, - Минхо скрещивает руки на груди, и они переходят дорогу, - рад за тебя. – Но ведь правда, - продолжает упорно Феликс, - Чонин совсем не такой уж и ужасный. Да, возможно, чутка странный, но если вы смогли принять Чана, то почему не можете принять его? Оба замолкают. Слова Феликса заставили их почувствовать стыд и смятение. Сам же блондин не унимался. – Хотя бы ради меня, но дайте ему шанс, ладно? - уже тише добавляет он, и оба кивают. – Мы постараемся. Извини, что не доверились тебе, - виновато произносит Джисон, потирая затылок, - просто... Нет, ладно, ты прав. Только из-за того, что человек имеет свои странности - мы не можем его ненавидеть. – Но, всё-таки, пока мы не узнаем, что с ним не так, я бы хотел быть осторожнее, - выражает своё мнение Минхо. Феликс бросает на него недовольный взгляд, - извини, братец. Я не могу по-другому. – Я не понимаю, что плохого он для вас сделал, - искренне негодует он, опуская руки, - вы же сами мне рассказывали, что смогли съехаться только благодаря нему. – Да, но... - начинает было Джисон, но так и не нашёл продолжения своим словам. Феликс был железобетонно прав. – Ладно, как знаете, - качает головой Феликс, - но вы мне дали обещание. И я надеюсь, что вы его сдержите, - они останавливаются возле развилки. Феликс указывает пальцем в сторону, - я домой. Пока, и удачи вам. – Спасибо, пока, - первым отзывается Джисон, засунув руки в карманы и тушуясь то ли от холода то ли от чувства вины перед Феликсом. – Пока, братишка, - прощается Минхо, потрепав его по светлым волосам, - увидимся. Они расходятся по разным сторонам. Джисон чувствует себя погано, не зная, на чью сторону ему встать: Минхо или Феликса. Третьекурсник выглядит не менее обеспокоенным. Он подозревал Чонина больше, чем кого либо, но если его брат хочет верить человеку, то и он должен это поддержать. Диллема оказалась удушающей. – Я тоже хочу спать. Давай ускоримся, - только и произносит Минхо. Джисон сразу же начинает перебирать ногами быстрее. *** Спать хотелось очень сильно. Феликс шел уже минут десять. Он зевает в раскрытую ладонь, думая лишь о том, как бы поскорее добраться домой. Ему по-прежнему было плохо от того, что Джисон с Минхо ему не доверяли. Они как будто жили отдельным лагерем от всех, и блондину это не нравилось: они не доверяли никому, и из-за этого ставили себя лишь под большую опасность. Феликс переживал за них. Очень сильно. Поэтому так яро и оправдывал Чонина. Он хочет верить, что не пожалеет об этом. Да, были странности, которые он, наверняка, будет ещё долго обдумывать, но ему не хотелось делать из Чонина монстра. Феликс останавливается возле переулка, чтобы завязать шнурки, которые так невовремя решили его подвести. Он думает о том, что следовало бы зайти в магазин, в скором времени. Может, не сегодня, может, завтра? Феликс замечает шевеление сбоку и обращает внимание. За три часа благотворительности он привык к тому, чтобы что-то замечать в темноте. Может, ещё одна заблудшая зверюшка? Стоит проверить и отнести в приют Джису, пока он не ушёл далеко. – Кс-кс-кс, - пробует блондин, заметив в поглощающей темноте что-то такое же чёрное. Он протягивает руку. Он ошибочно принял это нечто за котёнка. Острая боль пронзает в одно мгновение, отталкивая назад. На губах вкус железа. Секунда. С подбородка стекает кровь. Феликс опускает дрожащую голову вниз. Что-то огромное и чёрное распирало его внутренности, вонзившись резким и острым ударом, тут же разломав кости и разорвав кожу. Оно пульсировало, словно впитывало в себя кровь, текущую ручьём из Феликса. Кровопийца был жаден, одновременно высасывая и жизненные силы из худого тела. Парень кашляет. Задыхается. Перед глазами всё плывёт. Он не чувствует собственного сердца – оно было у отростка. И теперь оно не вернётся к Феликсу. Секунда. Чёрное нечто исчезает. Феликс тут же падает. Его бездыханное тело со стуком рушится на асфальт. Лужа крови моментально образуется вокруг, но он ещё не сомкнул глаз. Знакомые кроссовки оказываются возле лица. Феликс хочет прикрыть глаза, но понимает, что больше не очнётся. Страх сковал его: он умрёт? Прямо так? Его глаза закатываются, но он видит Чонина. Он ощутил озноб сильне прежнего. Его тело даже не могло почувствовать шок сильнее прежнего, но мозг выдавал панику. Он защищал Чонина. Очень сильно. И ради... Чего? Равнодушные глаза смотрели за тем, как он умирает. Это конец. Феликс облажался. – Мне...Жаль, - кряхтит он, думая о Минхо и Джисоне. Они были правы. А Чонин даже не понимает, к кому он обращался. Он забирает его едва бьющееся сердце себе и скрывается в той же тьме, из которой вылез. *** Феликса нашли мёртвым в переулке возле дома. Минхо от этой новости чуть не сошёл с ума. Джисон разрыдался сразу же, заперевшись в их комнате общежития. По новостям показывали изуродованное тело их близкого человека заблюренным, но море крови вокруг было не скрыть. Новость была более чем шокирующей. Минхо потерял брата. Джисон потерял друга. Университет снова встал на уши. Йеджи носилась с отчётами, потому что снова погиб лидер клуба и всё приходилось переписывать на Джисона. Девушка даже не стала с ним видеться и опрашивать, потому что боялась потерять и своё самообладание, если бы увидела, в каком состоянии он находится. Черён впала в ступор. Поначалу, она отказывалась принимать произошедшее, а потом, когда осознание тяжелой реальности взяло вверх – она не могла ничего сказать. Черён была подавленной. Джису же в университете не появилась. Она осталась в общежитии, и никого к себе не подпускала. Йеджи, которая делила с ней комнату в общежитии, лишь между делом сообщила о её состоянии ректору и ребятам, отделавшись одним коротким: – Она даже со мной говорить не стала. Рюджин и Юна ужаснулись не меньше остальных. Вдвоём, они боялись покинуть комнату университета и увидеть, в каком состоянии их друзья, поэтому они писали лишь сообщения. Рюджин писала. Как выяснилось потом, Юну накрыла истерика не меньше: она не отпускала Рюджин и боялась выпустить её из комнаты: вдруг что-то случится с ней. А тем более Юна боялась остаться одна. Никто не возражал: все понимали, что сейчас всем плохо. Самые стрессоустойчивые нужны были тем, кто чувствовал себя слабее сейчас. Чан тоже это понимал. Он весь день был занят тем, что пытался успокоить остальных. Он не мог принять тот факт, что умер его ещё один друг. Мозг просто не осознавал, что больше этой солнечной улыбки он не увидит. Это казалось чем-то нереальным. Чана самого трясло в моментах, но когда он увидел состояние Чанбина, то поначалу даже не мог с места сдвинуться, чтобы подойти к нему. Чанбин выглядел, мягко говоря, отвратительно. Никто никогда не видел Чанбина таким. Он метал всё вокруг по комнате. Он рыдал навзрыд, он не спал, не ел, не пил, совершенно ничего не делал. Хёнджин даже не смог находиться с ним в одной комнате, поэтому ушёл к кому-то из друзей, но когда увидел на пороге их комнаты Чана, то бросил что-то вроде: – Ему ужасно плохо. Зайди потом, когда его отпустит. Не думаю, что он даже в состоянии поговорить сейчас. Пусть побудет один. И все понимали причину: Чанбин был по уши влюблён в Феликса. Он ходил за этим солнечным созданием по пятам, лелеял его, дарил по праздникам и обычным дням подарки, ухаживал. Феликс всегда называл улыбку Чанбина особенной, не понимая, что она была такая только из-за и для него. А теперь Чанбин не улыбнётся. Никогда. Он рванул в полицию сразу, выпрашивая хоть какую-то информацию о произошедшем. Это было бестактно и явно не этично: полицейские пытались вразумить его и хотя бы как-то успокоить, дабы получить полезную информацию о пострадавшем, но Чанбин был не в себе. Ох как не в себе.. Он не мог сидеть сложа руки, но и не чувствовал и не имел сил хотя бы на что-то. Чанбин увиделся с Минхо сразу, вломившись в их с Джисоном комнату, но начал он далеко не с приветствия. Чанбин схватил Минхо за футболку, прижимая его к стене. Он стискивал зубы, сжимал ткань до такой степени, что та грозилась порваться. Глаза Чанбина были красными, и Минхо не понимал - от слёз или от ярости это? – Какого, нахуй, чёрта, Минхо.. - низко процедил Чанбин. Его зрачки опасно сузились, - вы вчера все вместе в приют, блять, ходили! Не ври мне, что не видел его! - опасно повышается голос Чанбина. Он перешёл на крики и оры, встряхивая Минхо в своих руках. Тот чувствовал себя не лучше, но понимал, что состояние Чанбина плачевное, и ему нужно было что-то предпринять. Однако, собственный адреналин никуда не делся. – Пусти, идиот!, - шипит Минхо, - Феликс шёл домой. Мы разошлись на развилке. Он не живёт в общежитии, поэтому нам было не по пути. Мы нихуя не знаем сами, успокойся! – Что с ним было? Что угрожало его жизни?! - не унимался Чанбин, будто у Минхо были эти ответы. – Чанбин, да отвали же ты! Я не знаю, слышишь?! Я и сам хочу знать.. Феликс мне тоже дорог, - пытался он достучаться до друга, - я, блять, с пелёнок его оберегал! Представь, какого мне?! Чанбин лишь отпускает его на пол, почти швыряя. Минхо откашливается, расправляя футболку. Джисон всё это время боялся выйти в коридор, где происходил конфликт. Он испуганно смотрел из-за порога своими заплаканными глазами на Минхо и Чанбина. Было больно видеть, как его близкие теряли рассудок. – В участке я сказал, что ты его брат и что вчера вы все были вместе. Они придут по твою душу, и только попробуй им соврать.. Если я узнаю, что ты причастен к убийству Феликса, - медленно и с угрозой говорил Чанбин, пальцем указывая на Минхо, - я лично тебя убью. Понял?! Больно подозрительно вы с Джисоном оказываетесь в эпицентре убийств.. И он уходит, хлопнув дверью. Да, Чанбин сказал это с горяча. Слишком с горяча. Все знали, что он от Феликса без ума, и, порой казалось, что его чувства к нему сильнее, чем к друзьям. И теперь выяснилось, что Чанбин не собирался доверять никому, пока дело не закроют. Почти все его друзья были в этот злосчастный день рядом с Феликсом. Да, он и вправду был в бешенстве. Минхо и Джисон смотрели на закрытую дверь, чувствуя, подступающую к горлу, панику. Была правда в словах Чанбина, жестокая и разрывающая изнутри – они уже второй раз оказались рядом в момент убийства. Опять будут подозревать их. Но хотя бы в этот раз они были в друг друге уверены. ...А Чанбин? А Чанбин так и не получил картину с законченной розой. Теперь её шипы плотно засели в его сердце. Боли нет конца, если она связана с утратой смыслом жизни в виде близкого и любимого человека. *** Очередное сердце было поглощено. Чонин сидит в комнате общежития, чувствуя, как внутрь затекает чужая кровь. Он пережевал и проглотил сердце Феликса, также, как он сделал это с сердцем Сынмина. Пустота внутри принимает плод, зубы заостряются, превращаются в клыки, для его же удобства. Он грубо вытирает тыльной стороной ладони кровь с губ, а затем переносит взгляд на фотографии на стене. Чонин забирал у жертв сердца, и на это было несколько причин: Первая, и самая главная причина: это путает расследование. Полиция разводит руками, когда пытается понять метод убийства. Они начинают думать, что убийца просто прячет куда-то сердца жертв, а значит, это должно быть уликой. Хотя, они до сих пор не понимают, что же служит орудием для убийств. Вторая причина была проста: жертвы не выживают. Лишаясь сердца - ни один человек не остаётся в живых, а это значит, что имеются гарантии, что с человеком Чонин расправился. И, наконец, третья причина, скорее, была символичной: его жертвы крутятся вокруг Чана, так или иначе. А люди считают, что все их чувства хранятся в сердце; значит, Чонин искореняет абсолютно всё, что они чувствуют к Чану. Он буквально разбивает их сердца. Чонин берёт маркер и перечёркивает фотографию Феликса на стене. Его бледные руки были окровавлены, но его совсем это не смущало: потом помоет. Уже двое были убиты, и он на этом останавливаться совсем не планировал. Чонин падает обратно на деревянный стул, разглядывая фотографии возможных жертв. Дальше – больше. И Чонин обязательно выберет нужный момент. *** Университет почтил память о Феликсе минутой молчания в актовом зале. Директор выступил с такой же душераздирающей речью, как и в прошлый раз. На похоронах Феликса собралась целая толпа людей: семья, знакомые, друзья. Одним словом - близкие. За всё это время, полиция приходила лишь к Минхо. Конечно, увидеть знакомое лицо им не понравилось: Минхо сразу пал под подозрение. Однако, вскоре офицеры пришли к выводу, что, вероятнее всего, убийца либо затесался в их районе, либо в их учебном заведении. Для второго, конечно, нужны были доказательства, что это не просто маньяк, охотящийся за подростками, или, хотя бы, что убийца – один и тот же человек, если начинать с этого. В общем, расследование шло полным ходом. Никто из студентов, слава богу, не знал, кто был с Феликсом в его последние часы, поэтому слухи пока были не такими ранящими. Их можно было терпеть. Все выглядели обречённо – вторая смерть за такой короткий срок, но особенно худо было друзьям Феликса. Хуже всего пришлось Джису, Минхо, Джисону и Чанбину. Их четверых не трогали даже собственные друзья: они хотели побыть сами по себе и попытаться принять мысль о произошедшем, ни с кем не контактируя. На выходе из актового зала, Чан поймал взглядом Йеджи, которая, заметив его внимание к себе, сразу же подошла, поправляя рыжие волосы и убирая их за ухо. – Джису не хочет со мной разговаривать. Я не знаю... Почему, - признаётся она о своих переживаниях, - мне сказали, что ты последний, с кем она, в принципе, разговаривала. Попробуй снова, пожалуйста. Вдруг у тебя получится до неё достучаться? Меня она сторонится, и это... Ужасно, - Йеджи тяжело выдыхает, цепляясь за свою же руку, - всё это ужасно. Джису меня словно избегает и я не понимаю почему.. – Я попробую, - только и отвечает Чан, - зайду к ней вечером. – Спасибо, я тогда пойду сегодня к Черён, - благодарит Йеджи и уходит, бросая напоследок: - береги себя. Времена сейчас для всех тяжёлые. Чан тяжело выдыхает и переводит взгляд на Чанбина, который мрачнее тучи. Лучше и дальше его не трогать. Хотя бы какое-то время. По крайней мере, так ему кажется. Уже в коридоре он сталкивается с Рюджин и Юной. Они выглядели не лучше. Чан решает остановиться возле них, кое-как выбившись из огромного потока людей. – Как дела? - только и спрашивает он. Девушки разводят плечами. – Сейчас совсем непонятно, что делать. Никто не может сконцентрироваться на учёбе и своем будущем. Некоторые уже отсчитывают дни до своей смерти, - Рюджин угрюмо сводит брови, скрещивая руки на груди, - паранойя вокруг сильнейшая. Никто не в безопасности. – Мне страшно, - тихо произносит Юна, опуская голову, - что если мы следующие? Что если это кто-то из нас? – Я не знаю, что сказать, - честно отвечает Чан, - извините, но я не так хорош в эмпатии, - серьёзно произносит он. Юна реагирует первая, махая рукой. – Ты не виноват в этом, - она обнимает себя за предплечья, уныло выдыхая, - сейчас каждый практически в депрессии. Даже если убийцу поймают, то осадок останется. – И то верно, - Рюджин кое-как угомонила свою злость, переводя взгляд на Чана, - просто... Плыви по течению. На тебе, знаю, это тоже отражается, но все мы сломлены, на самом деле. Просто некоторые чуть более стрессоустойчивы. Чан кивает, и они расходятся, больше не найдя слов друг для друга. *** Даже в клубе было неспокойно. Если кто-то и сидел за холстом, то все краски мигом тускнели. Каждый рисовал то, что у него было на душе, и эту бурю нельзя было нарисовать красивыми и весёлыми оттенками. Одна картина была грустнее другой. Всем было плохо. В разной степени, но плохо. Хёнджин казался молчаливее обычного. Возможно, его собственная натура пропиталась эмоциями Чанбина, с которым он жил в одной комнате. Он сегодня не рисовал, лишь задумчиво смотрел в окно, периодически проверяя Ханну и Чана. Ханна же все занятие не могла держать кисточку в руках. Чан обратил на это внимание, но ничего не сказал. Девушка заговорила первая. – Соболезную, - негромко произносит она, - Феликс ведь был твоим другом? – Да, - коротко отвечает Чан, на секунду вспоминая его веснушчатое улыбчивое лицо. Мозг до сих пор переваривал тот факт, что он его не увидит больше. Никогда. – Тяжело терять друзей, - она водит синей краской по холсту, наверное, имитируя небо, - я не могу себе представить, какого это. И не хочется. Я надеюсь, что... Это не случится больше. Не пойми меня неправильно, просто... - она мнётся. Если на прошлой неделе она выглядела более уравновешенно, то сейчас, как будто, уже начала шататься, - Хочется, чтобы это кончилось. Жить в постоянном страхе за свою жизнь – та ещё пытка. Чан лишь кивает. Мысли у него тоже есть, и от них он действительно и сам порой страдает. Хоть и такого чувства у него не возникает, но тело всегда отзывалось дрожью или холодом. Хёнджин вновь подходит к ним, уставившись в два холста. Он задумчиво отслеживает очертания пейзажа у Ханны, а затем смотрит на Чана. Оказывается, Ханна занималась все выходные, поэтому теперь пробовала повторить что-то из головы. Чан же до сих пор следовал исключительно инструкциям Хёнджина, теперь пытаясь нарисовать окно. – Вы молодцы, - тихо произносит он, - замечаний нет. Продолжайте. И уходит, больше ничего не сказав. Хёнджин был краток, как минимум по той причине, что хотел, чтобы ребята сами осознали свой стиль и пришли к нему через множество набросков и рисунков. Он лишь иногда давал советы по перспективе, цветам и прочим вещам, если видел, что от него это были готовы принять. Чан погружается с головой в рисунок, пока его телефон не вибрирует. Он отрывается от холста, уткнувшись в новопришедшее уведомление. Йеджи > Минхо сказал, что Джису даже на тренировке не появилась > Я переживаю > Извини, что тяять беспокою тебя > Опять* > Мне очень страшно за неё > Я знаю, что ты, наверное, сейчас на занятии, но не мог бы ты её проведать? > Я на собрании сижу > Вдруг с ней что-то случилось? > Я боюсь.. – Твоя девушка? - немного неоднозначно интересуется Ханна. Чан качает головой. – Я ни с кем не встречаюсь. С алекситимией это практически невозможно, - рационально сообщает он. – А, это типо.. Болезнь?, - чуть неуверенно спрашивает девушка, с замешательством почесывая затылок. – Это не совсем болезнь. Я, просто, с трудом понимаю свои эмоции и эмоции других людей и мне тяжело их обозначить, - как на автомате отвечает Чан, так как такой вопрос ему задавали почти, если не все, его друзья. Лицо Ханны вытягивается уже в более виноватом оттенке после услышанного. Её глаза округляются, а рот беззвучно раскрывается и закрывается. Она отворачивается к холсту, и Чан отвечает Йеджи. > Я её проверю, не переживай. Ответ приходит сразу. Йеджи > Спасибоспасибоспасибо!!!!!! > Я боюсь сойти с ума от нервов прямо сейчас Чан откладывает телефон, а затем подходит к Хёнджину. Тот сразу переводит на него немой взгляд. – Мне нужно срочно отлучиться, - сообщает он. Хёнджин кивает, понимая всё без лишних слов. В нынешней обстановке каждый переживал за каждого, поэтому все начали проверять своих друзей. Хёнджин понял намерения Чана по одному взгляду. – Иди. Увидимся в среду, - отпускает он, - я уберу всё за тобой, так что не задерживайся. Чан благодарит его и идёт на выход, напоследок зацепив свой рюкзак у холста. Ханна поворачивается на него, и одними губами шепчет: – Извини. Я не знала. – Всё в порядке, - больше на автомате отвечает он, уходя прочь из клубного помещения под взгляды других студентов. Чан мчит к общежитию, ускоряя шаг, ведь Йеджи попросила побыстрее. Он пересекает холодную улицу за несколько минут и забегает в здание, быстро показав консьерже пропуск. Она кивает ему, и тот спешит на четвёртый этаж, переступая ступеньки. За Джису и правда было страшно (если Чан правильно понимает реакцию своего тела): в последнее время, кажется, она выглядела апатичной и депрессивной. Чан так предполагал со слов друзей, но когда подверился в интернете, что это значит, то тем более был уверен. Уже у двери с приделанными сверху цифрами "46" Чан, наконец, останавливается. Он стучится три коротких раза, но достаточно сильно, чтобы человек по ту сторону услышал. У Чана трясётся нога, пока он ждёт, но за дверью не раздаётся ни шороха. Если Джису уснула, то её лучше не будить, но Чан уже пообещал Йеджи её проверить. Чан стучится ещё раз. Спустя время ещё. И ещё. Он дёргает ручку, но та не поддаётся. Парень тяжело выдыхает и достаёт телефон. > Закрыто. Я постучался, никто не открыл. И вновь, моментальный ответ. Видимо, Йеджи с волнением ждала вестей от Чана. Йеджи > Это плохо > Но спасибо, что попытался её проверить Чан убирает телефон в карман и идёт в сторону лестницы, как вдруг замирает у 44 двери. Парень хмурится, остановившись возле знакомых цифр. Он напрягает память, вспоминая, кто здесь живёт. Осознание достигает почти сразу. Хёнджин и Чанбин. Взгляд Чана скользит к сломанной ручки двери. Замок выглядел ничем не лучше. Такое ощущение, будто кто-то выломал её. Парень, помедлив, касается рукой шаткой двери, и та тут же поддаётся, со скрипом уходя внутрь. Немного. Чан сухо сглатывает. Отчего-то руки затряслись. Он делает неуверенный шаг вперёд, открывая дверь полностью. Всё внутри разгромлено: тумбочка была перевёрнута, обувь в хаотичном порядке разбросана по полу, некогда красивый интерьер и обои были разрушены в клочья. Свет горел, и только благодаря нему Чан увидел разводы крови на стенах и полу. Едва заметные дорожки вели в ванную. Ноги Чана отказывались идти дальше, но он понимал, что должен. Что-то неладное происходило здесь. Хёнджин был в университете и вряд ли возвращался в общежитие, тем более, учитывая, что Чан именно с его занятия и ушёл, а значит... – Чанбин? - зовёт он, но ответа не следует. Дверь в ванную также была приоткрыта. Чан, помедлив на месте, идёт к ней. Его брови свелись на переносице. Он хватается за золотистую ручку, но долго не может решиться потянуть. Что с ним не так? Его тело просто отказывалось слушаться. Чан открывает дверь. По голубо-белой плитке была размазана кровь. Даже, некогда, белоснежные шторы были заляпаны и пропитаны насквозь. Зеркало было разбито, а осколки лежали на Чанбине. Мёртвом Чанбине. Чан застыл на месте. Он оторопело уставился на картину перед собой, и в миг в его голове кончились все мысли. Всё опустело. Казалось, что даже собственное сердце перестало пульсировать. Всё потеряло всякий смысл. Тело его друга было изуродовано. Чан ещё ни разу не видел трупы, но видел смерть. Он был на похоронах, он видел тела на носилках, но ни одно из них не было настолько растрёпано. Кто-то словно пытался вывернуть Чанбина наизнанку. А может, он просто сопротивлялся? Чанбин был накачанным, но ни один его мускул теперь не имел значения. Его глаза не открывались. На оголённых руках проглядывались ссадины, потемневшие синяки, а по всей груди, возле одной огромной дыры, где должно было находиться сердце, были разбросаны мелкие осколки. Из каждой раны текла кровь. Он лежал на полу, пропитывая когда-то красивый ковёр красной жидкостью. На коже Чанбина совсем не было живого места. Он выглядел как чучело, которое полили кровью сверху. Даже лицо, которое Чан заметил не сразу, было покрыто кровью. Да так, что даже глаз не было видно. Его ударили головой о зеркало? Чан не мог думать даже об этом. Он смог отмереть лишь через пару минут, когда в нос ударил запах смерти и трупа. Чан сухо сглатывает, дрожащими пальцами ища телефон. Он находит его на полу. Видимо, выронил, когда увидел этот ужас. Чана всего трясло. Он никогда не мог настолько не совладать со своим телом. И всё-таки, происходящее казалось одним огромным кошмаром. Он вновь смотрит на Чанбина. Мёртв. Он правда мёртв. И кто-то совершенно не пожалел его. Чан едва попадает по нужным кнопкам, набирая номер телефона скорой. *** Со Чанбин всё портил. В планы Чонина совершенно не входило совершать убийства два дня подряд, но Чанбин попросту не оставил ему выбора. Всё началось издалека: Чанбин опять докопался до Минхо в коридоре, пригвоздив его к стене, заведенный после почтения памяти о Феликсе в актовом зале. Он уже вламывался в их с Джисоном комнату вечером до прибытия полиции, и сейчас начал лезть прямо в коридоре. – Эй, - низко окликивает он Минхо, толкая его в плечо, - что ты знаешь? Выкладывай мне всё. Кажется, в Чанбине проснулась его привычная натура: самоотверженный и решительный чудак. Особым умом Чанбин никогда не отличался, а вот преданностью и рискованностью – как раз. Минхо хмурится, поднимая на него глаза. – Чанбин, да отъебись ты уже! - опять шипит Минхо. Он уже просто устал, - я сам потерял близкого себе человека, если ты, осёл, этого ещё не понял. Нервы Минхо сдавали. Чанбин вновь сжимает воротник его одежды, на этот раз кофты, притягивая к себе вплотную. – Минхо, не чуди. Пока у меня к тебе ещё остались капли ебучего уважения, - Чанбин угрожает кулаком, а Минхо от этого шугается, поворачивая голову в сторону, зажмурив глаза, - не заставляй меня выбивать из тебя правду. От всегда позитивного друга, к которому все приходили за мотивацией и советом, не осталось ни следа. Джисон, стоящий рядом в оцепенении, понимает, что сейчас повторяется та же ситуация, что и в комнате. Ему страшно за Минхо, но за Чанбина страшно не меньше. – Чанбин- – Заткнись, Джисон! - рявкакт Чанбин, возвращая своё внимание к Минхо, - Говори, чёрт бы тебя побрал. Я не хочу бить тебя, Минхо. Докажи мне, что ты не виновен! Минхо сухо сглатывает. Чанбину в драке он проиграет. Есть то, что мучает его голову, и, наверное, этим бы следовало поделиться с Чанбином, если бы не обещание, данное Феликсу. Хотя, имеет ли это обещание смысл, если Феликса нет больше в живых? Наверное, да, но Минхо так больше не может. Не тогда, когда Чанбин стискивает пальцы на его кофте, приподнимая вверх и практически удушивая. – Чонин... - недовольно шипит Минхо, проглатывая ком злобы. Нельзя отвечать Чанбину тем же. Это кончится плохо и поэтому нужно держать себя в руках. Чанбин, тем временем, изгибает брови, ожидая продолжения, - Был с Феликсом в приюте. Он шёл с нами, но ушёл первым в другую сторону. Я не знаю куда, ясно? - Чанбин слегка разжимает хватку. Минхо становится на ноги, - Феликс его яро защищал в последние минуты жизни. Не знаю. Может, Чонин им манипулировал. Теперь отъебись.. Пожалуйста.. И без тебя худо. И Чанбину этого хватило. От Минхо с Джисоном он отвязался, но только для того, чтобы выловить Чонина в коридоре. – Эй ты, - Чонин переводит безразличный взгляд на него. Чанбина это злило лишь сильнее, - после лекций приходи в сорок шестую. Есть разговор. И всё бы ничего, но равнодушие Чонина позже, во время их диалога, настолько сильно взбесило Чанбина, что тот полез на него с кулаками прямо в коридоре, где они "болтали". Поначалу, Чонин не хотел применять грубую силу: он просто отбивался и уворачивался, но когда понял, что Чанбин не отступит – атаковал. Сколько было жизненной силы в Чанбине, что он при этом умудрился запереться в ванной, дав заднюю – Чонин не знал, но на всякий случай разбил ему лицо о зеркало, а затем нанёс последний удар, забрав сердце. Здоровяк он был ужасный, еще и до жути ловкий. Однако, он не учёл, что против нечести - ему не попереть. Даже ярость не сделала его таким слепым, но, кажется, Чонина она взбесила знатно, если тот вообще мог что-то чувствовать. Поэтому, Чонин всё также через балконы смылся в свою комнату. В этот раз возни было больше: пришлось взламывать камеры общежития и чистить видеозаписи, в которых видно, как Чонин заходил в его комнату. Сплошная морока. Как жаль, что не все умеют совладать со своими эмоциями. Чонин стоит у зеркала полуголый, восстанавливая все неровности своего тела. Чанбин бил нехило, но никакого вреда на деле не нанёс. Именно это и выдало Чонина, как не человека. Ни крови, ни синяков у него не оставалось. Лишь вмятины и иногда трещины, которые он сразу же убирал, чтобы не выдать своей натуры. Так никто и не узнает, что у них была драка. Чонин выпадет из списка подозреваемых. Чонин пережевывает клыками чужое сердце, уже более спешно пожирая его и глотая. Кровь небрежно течёт ручьями изо рта и капает на раковину. Чонин тут же спешит отмыть её, в том числе и убрать с рук видимые доказательства. Он напрягает своё сознание, переключая эмоции на привычное спокойствие, а затем дорабатывает оставшиеся неисправности на себе: все вмятины и трещины испаряются, оставляя бледную кожу. Он ещё немного мучается, меняя свою форму на человеческую, а затем покидает ванную. В этот же момент раздаётся стук. Чонин хмурится, но дверь открывает, не удосужившись надеть что-то наверх. Джису стояла на пороге его комнаты, нервно перебирая пальцы и сводя носки ботинок вместе. Она растерялась, и её глаза забегали, стоило ей увидеть полуголого Чонина. Тот даже не вздрогнул, ожидая пояснений от её неожиданного визита. – Ам... - она прочищает горло, - Я искала тебя в библиотеке, но нашла лишь незаконченный стенд, поэтому решила, что ты в общежитии, - тараторит она, заправляя часть волос за ухо. Её глаза снова скользят по подтянутому белому торсу Чонина, - ты из душа? Я не помешала? – Нет, - отвечает он сразу на два вопроса, - что случилось? – Я не могу находиться в комнате с Йеджи, - признаётся она, опуская голову, - и... Я не могу оставаться одна одновременно. Мне страшно. Я могу зайти? Хотя бы поговорить.. Чонин оборачивается через плечо, чтобы посмотреть, что в его комнате нет никаких улик. Он быстро пробежался взглядом по собственным окресностям, а потом, как всегда, равнодушно пропустил девушку внутрь. Та промямлила благодарности и зашла, разуваясь. – Иди в гостиную, - сразу инструктирует он, - я оденусь и приду. Джису проходит, усаживаясь на мягкий диван. Комната Чонина выглядит в разы лучше, чем другие. Видимо, к его заселению здесь действительно постарались. А может, просто выдали самое лучшее из того, что уже было. Она робко складывает руки на коленях и ждет, стараясь не впасть в круговорот собственных мыслей. Опять. Чонин появляется на пороге в белой футболке, усаживаясь рядом. Джису делает глубокий вздох. – Мне кажется, что я скоро умру, - честно признаётся она в своих ощущениях, - поэтому я хочу умереть не от рук убийцы, а от чужих. Я хочу, чтобы это было быстро и безболезненно, - девушка обнимает себя за предплечья, наклоняясь вперёд, тушуясь, - Чонин, ты бы убил меня, если бы я попросила? Парень смотрел на неё с холодом даже сейчас. Конечно, это звучало неожиданно, хотя, отчасти, смотря на её апатичное состояние - он этого ожидал. Людей легко сломать и одновременно тяжело починить. Но ещё одно убийство, серьёзно? Чонин, порядком, заколебался нарушать собственный план. Человеческие чувства всё портили. Тем более, Джису не хотела умирать от рук убийцы. – Нет, - безразлично говорит он, - сделай это сама. Джису тяжело выдыхает. Волосы закрывают её лицо, когда она опускает голову. Чонин видит сильное отчаяние: даже то, как её тело дрожало - это выдавало. Что-то в нём наводит на мысль, что её стоит лишь слегка подтолкнуть к смерти, и всё решится. – Чонин, - тихим и дрожащим голосом произносит она, - это ты? Ты убийца? - в её голосе не было страха. Звучало так, словно она просто хотела перестать думать о том, кто именно виноват, - Я не хочу верить, что это Йеджи. Чонин молчал. Он размышлял о том, что будет, если Джису узнает правду. Конечно, он уже надавил на неё, подставив, отчасти, Йеджи. Это всё было сделано для того, чтобы Джису сломалась и замкнулась в себе, а не пришла ему плакаться и просить себя убить. Непредсказуемые твари. – Почему ты так думаешь? - ровным тоном спрашивает он. Ни один мускул на его лице не вздрогнул. – Не знаю. Я не понимаю, доверяю ли я тебе вообще, но мне хотелось к кому-то пойти, - Джису жмурится, трясясь ещё сильнее. Паника окутывала её с ног до головы, - я... Хотела узнать, стоит ли тебе доверять. – Не стоит, - обрывает её Чонин, - так что уходи. Джису кивает. Она всё поняла. Девушка встаёт на обе свои ноги и начинает идти к выходу из комнаты, по-прежнему дрожа и едва не вписываясь во всевозможные углы и пороги. Уже когда она начала обуваться, Чонин к ней обратился, не оборачиваясь: – Когда ты планируешь умереть? - спрашивает он. – В пятницу, - коротко отзывается она, - есть вещи, которые я ещё хочу сделать напоследок. Её голос был сломанным, робким. Страх отступил: она знала правду, но уже было слишком поздно. Для себя Джису всё решила, и тем более, ей в этом мире не осталось ничего. Она держалась исключительно ради друзей и животных, хотя по её виду об этом и не скажешь. Чонин выходит в коридор, дабы закрыть за ней дверь. Джису поднимает на него взгляд, о чем-то задумавшись. – Я хочу оставить предсмертную записку, - начинает она, всё таким же тихим и неуверенным голосом, сцепив руки в замок, - но это не единственное моё желание. У меня есть просьба. К тебе. Могу я рассчитывать на то, что ты её выполнишь? Чонин изгибает брови. Было ли её поведение наглым – он не мог сказать. У людей всегда творилось что-то странное в голове. – Я не расскажу никому, что ты убийца, - говорит она, - мне, если честно, вряд ли бы кто-то поверил. И тогда меня бы не оставили в покое, а я этого очень хочу, - Джису поправляет волосы, проводя по своим мягким прядям пальцами, - но я хочу, чтобы ты не убивал никого, пока я не умру. Есть... Вещи, которые я хочу успеть сказать всем. Я не знаю, какой у тебя мотив, но у меня есть ещё невыполненные желания. И я... Очень хочу успеть их сделать до своей смерти. Прошу. Чонину было, на самом деле, всё равно на её чувства и желания, но Джису, по крайней мере, не раздражала его также сильно как остальные. Он кивает, скрестив руки на груди. – Как скажешь, - всё равно в его планы это не входило, - что-то ещё? – Я оставлю себе твою толстовку? - внезапно спрашивает она. Уж этого Чонин точно не ожидал. Он хмурится, пытаясь понять неожиданную фразу девушки, но, в конце-концов, сдаётся. У людей нет логики, когда ими управляют чувства. Он задерживает взгляд на фотографии Чана на своей стене и что-то в его взгляде темнеет. Выключить эмоции. Он машет головой. – Зачем? - впрочем, Джису, до сих пор, ему её не вернула. – Она мне понравилась, - честно отвечает она, взяв себя же за руку, - и честно, в какой-то момент, я даже подумала, что и ты мне нравишься. Просто... Ты казался таким странным, что я особо и не давала этой мысли места. Это первая и единственная симпатия, которую я испытала за всю свою жизнь. Поэтому я и пришла к тебе. Поэтому я и не расскажу никому о тебе. Я – предательница. Я даже не могу найти в себе силы предупредить друзей о тебе, - по её щекам начинают течь слёзы. Она вытирает их, делая глубокие вздохи, - о большем я просить не буду. Чонин не знал, что ответить на это. Он хмурится, смотря на Джису, но кое-что в его голове складывается в понимании: Должно быть, симпатия Джису к нему такая же, как у него одержимость к Чану. И если эти два понятия близки, то, в целом, Чонин впервые понимает человеческие чувства. В себе он считал это единственным недочётом. И точно такой же недочёт испортил Джису жизнь. В целом, ему и так было всё равно, но теперь он понимает, хотя бы, откуда взялся весь этот бред. Джису больше не будет ему мешать, так что... – Бери, - коротко отвечает он, - оставь её себе. И останься здесь, пока не успокоишься. Не хочу, чтобы твоё заплаканное лицо засветилось на камерах. Чонин уходит к себе в спальню. Джису была благодарна, даже несморя на то, что холод Чонина ранил. Она опускается на корточки, тихо рыдая какое-то время. Чонин садится за стол, смотря на висящие на стене фотографии и параллельно раздумывая о своих следующих действиях. Вскоре, слышится тихий звук входной двери – Джису ушла. Чонин медлит, но зачеркивает маркером её фотографию на стене. *** Смерть Чанбина стала новой волной шока в университете. Общая паранойя усиливалась, воздух стал гуще, всё казалось серым, пугающим и... Подозрительным. Доверия не оставалось ни к кому. Все смотрели друг на друга косо: это все было слишком частым, чтобы быть случайностью. Убийства совершались кем-то из студентов или учителей. Так уже считали все. И когда суммарная посещаемость лекций уменьшилась в два раза – директор издал указ, по которому все студенты на время расследования оставались в общежитии. Некоторые были недовольны: это по-прежнему опасно для жизни. Никто никому не открывал дверь. Никто ни с кем не разговаривал. Было хорошо, если кто-то еще в своих друзей верил или соседей по комнате. Это даже становилось... Редкостью. Это было последним, что держало людей вместе. Сосед Чана решил все сразу: – Я буду жить у друзей. Извини, но ты и сам должен понимать, что ты подозрительный, - парень выглядел виноватым, потирая затылок и нервно сглатывая. Его глаза бегали по стенам и цеплялись за свою сумку с вещами, - я буду только рад, если это не ты. Но я не могу рисковать. Извини. Правда. Удачи, Чан. Так Чан и остался жить один в эти трудные времена. Ему, конечно, не так уж и сильно нужно было чье-то присутствие, но иногда становилось скучно и одиноко – с друзьями он в основном переписывался. У них все было не лучше. Йеджи >Джису не ночует дома. >Как я могу быть спокойна, Чан? >Я не знаю где она.. Она не отвечает на мои звонки и сообщения. >Черён сказала, что Джису не сторонится меня, но почему-то не хочет быть дома. >Мне никто ничего не объясняет.. >Я скоро сойду с ума. >Что я делаю не так? Черён работала все время. В пекарне было спокойнее, чем в душном и сумасшедшем общежитии. В конечном итоге, Йеджи потянулась за ней, чтобы не терять остатки самообладания. И так она могла узнавать, как там Джису. Ей этого было достаточно. Рюджин и Юна напрягали. Точнее - Юна напрягала. Чан иногда перечитывает переписку с Рюджин, пытаясь понять, в чём дело. Рюджин >Не знаю, если честно, какая муха её укусила, но... >Юна не выходит из общежития. >Типа... >Она и меня никуда не отпускает...? >Я переживаю за неё. >Никуда тож не хожу. >Извиняй, если что не так. >Я постараюсь позаботиться о Юне хорошо. >А ты позаботься о себе, лан? >Я приду сразу, как будет возможность. >Попрошу Минхо посидеть с ней как-нибудь. >Джисон, вроде, хоть и боится, но ему доверяет. >У нас продукты в комнате только благодаря ним. >Юна даже немного раздражает этой паранойей, но я понимаю, как ей тяжело. >В общем, забей. >Я разберусь с этим и приду. Чан ей верит. Хочет верить. От Минхо и Джисона сообщений не было, но он, хотя бы, знает, что они в порядке. Один раз Чан сходил до их комнаты и ему открыл Джисон: – Тебя тоже допрашивали, да? - негромко спрашивает Джисон, опираясь плечом о порог. Его трясло. – Да, - еще тише отвечает Чан, - я же его нашёл. – Мне жаль, что тебе пришлось увидеть это, - Джисон качает головой, - хоть Чанбин и тронулся умом после смерти Феликса, он... Был нашим другом, - голос Джисона приобретает нескрываемую грусть: - я хотел, чтобы он перестал докапываться до меня и Минхо, но... Не так же. Не представляю, как бы я чувствовал себя, если бы увидел это своими глазами, - он издает неверящий смешок. Может, даже, истерический, - тебе тяжело, наверное. Прости, что мы все не рядом. Я... Приду когда-нибудь. Когда-нибудь, когда страх отпустит. Я трус, Чан. – Не стоит, - прерывает его монолог Чан, - если тебе плохо, то оставайся с Минхо, но если захочешь прийти – я тоже постараюсь уберечь тебя. Будем надеяться на лучшее. Джисон грустно улыбается и кивает ему, чуть-чуть, но успокаиваясь. – Спасибо за всё, Чан. Ты не заслуживаешь этого. Мы не заслуживаем этого. – Никто не заслуживает. Береги себя. *** Четверг подкрался медленно. Дни не отличались друг от друга: настроение у всех было дерьмовое, едва кто-то мог улыбаться или общаться с теми, с кем не был знаком слишком близко. Все сторонились друг друга, даже сталкиваясь в коридоре общежития взлядами. Все разом стали отшельниками, сидящими в комнатах, иногда лишь уходя за продуктами. Нагнетение никуда не девалось, особенно, учитывая, что наряд полиции постоянно ходил по комнатам и по университету. Бело-синие машины стали обыденностью пейзажа за окном. И это пугало. В комнате стоял беспорядок. Полки были забиты учебниками и тетрадями с конспектами. Даже научные книги не стояли ровно. Чан смотрит на это всё и тяжело выдыхает. Он думает о том, что соскучился по рисованию. Чан занимал большую часть своего времени именно хобби. Ему повезло, что он успел освоить азы за все это время. По кранйей мере, когда он поинтересовался у Хенджина, может ли делиться своими работами с тем дистанционно, тот ответил позитивно. Тому тоже пришлось сменить комнату. Хёнджин > Я и сам постоянно рисую сейчас. Знаешь, это достаточно успокаивающее и отвлекающее занятие. > Я могу понять, почему ты выбрал именно его. Мне и самому рисование очень помогает сейчас. > Все равно я пока живу один. Университет выделил мне новую комнату. > Второй этаж, 22 номер. Заходи, если захочешь. > Так что буду рад видеть твои работы) > Можем обмениваться ими, если тебе так проще. Ханна, кстати, тоже заинтересовалась. Чан списывался с ней всего лишь раз. Ханна > мне будет интересно посмотреть! > но сама я врядли буду что-то рисовать. > вряд ли* > настроение совсем не то:( Друзьям, пока, Чан не показывал, чему научился. Он прекрасно понимал, что у тех, и без того, проблем много. Хотя и Хёнджину было не лучше – у него сосед по комнате умер, с которым, как он слышал, они были в хороших взаимоотношениях. Все были в хороших взаимоотношениях с Чанбином. Он был душой любой компании, пока не потерял Феликса. Это иногда даже пугало, насколько сильно любовь меняет людей. Чан мотает головой. Если ему не понять чувств других людей – не значит, что они какие-то странные. Он сам никогда такого не испытает. Но даже не чувствуя ничего, он понимает, что по Чанбину скучает и скорбит. И не только по нему. Просто Чанбин был ему ближе остальных. Чан чувствует озноб, а перед глазами вновь всплывают картины тела Чанбина, изуродованного на полу ванной. Его друг такого не заслужил. Даже несмотря на его вспышки агрессии, всё, чего хотел Чанбин - защищать близких себе людей. И Чан это знал. Но образ друга продолжал преследовать его в кошмарах. Он сжимает карандаш в руке сильнее, понимая, что сконцентрироваться на рисунке уже невозможно. Не самый аккуратный набросок приобретал очертания знакомого силуэта. Чанбин всегда был узнаваем издалека. Мысли Чана привели его руки в действие, а он и не заметил. Он невольно поджимает губы. Чан откладывает рисунок в стопку в выдвижном ящике. На сегодня, пожалуй, хватит. *** Тук. Тук. Тук. Ровно три стука, между которыми была короткая пауза. Своего рода сигнал, чтобы знать, что скрываться не от кого – это была договорённость, ибо в нынешних условиях могло случиться всё, что угодно, и нужно было быть уверенным в том, кому доверяешь. Ты сразу понимаешь, кто пришёл, если он обозначает себя каждый раз одинаково. – Я открою, - Рюджин встаёт с кровати, кое-как отцепляясь от Юны, что повисла на её руке. – Не надо! А если там кто-то опасный? - ноет девушка. Рюджин делает глубокий вздох. – Это Минхо. Ты до сих пор не запомнила? Рюджин, если честно, это раздражало. Она объясняла Юне множество, множество раз, как именно приходит Минхо, всегда предупреждала заранее, что он придёт, и каждый раз Юна всё равно не хотела её отпускать. Буквально пройтись до двери их комнаты. И всё. Обсессия Юны не умиляла, не вызывала жалости, она уже просто утомляла. Рюджин было стыдно перед Минхо, что она просит его приносить продукты и им, но у неё просто не было выбора. Юна даже по этому поводу закатывала истерики. Девушка открывает дверь, натыкаясь взглядом на Минхо, скрытого капюшоном своей тёмной толстовки. На улице было холодно, нужно было утепляться, а теперь ещё и скрываться не было лишним. Минхо протягивает один из пакетов, который был у него в руках. Рюджин подцепляет ручки пальцами и быстро пробегается глазами по содержимому. – Йогурт только вчерашней даты был, - спокойно произносит Минхо, кивая на пакет. – Всё нормально, - Рюджин отмахивается, - спасибо большое. Как всегда выручаешь. – Рюджин, ты долго будешь с ним разговаривать? - доносится недовольный голос из комнаты. Рюджин старается держать себя в руках, стискивая зубы, и ничего не отвечает. – Извини за неё, - это не первый и явно не последний раз, когда Рюджин это произносит. Минхо жмёт плечами. – Я привык. Она у тебя совсем рассудок потеряла, - грубо, но достаточно точно отзывается он. Рюджин даже не обижается, а Минхо позволяет себе сквернословить, зная, что та того же мнения, - даже Джисон справляется лучше, - пауза, - и слава богу. Я бы не пережил, если бы с ним что-то случилось подобное. Рюджин кивает, скрестив руки на груди. Она приваливается плечом к порогу, тяжело выдыхая. Пакет остался на полу. Юна до сих пор что-то бубнила из соседней комнаты. Свет уже щипал глаза. Хотелось выйти и подышать свежим воздухом, а не сидеть... Здесь. – Ладно, - наконец, собирается она с силами, - чек в пакете? – Да, как обычно, - кивает он. – Спасибо ещё раз, - Рюджин подхватывает пакет с пола, выпрямляясь, - я переведу попозже. И... Постараюсь, как-нибудь, зайти, вне этого... - она жестикулирует свободной рукой, - Всего. Юне пора научиться оставаться одной. – Это правда, - Минхо поправляет капюшон толстовки и прячет руки в карманы, о чем-то задумываясь, - я тоже пошёл тогда. Мне нужно ещё в аптеку зайти. Джисон плохо спит. – Удачи, - негромко произносит Рюджин, закрывая дверь. Минхо уже развернулся и спускался по лестнице общежития. – Ну почему так долго?! - возмущается Юна, когда Рюджин возвращается с пакетом и идет на кухню, - Он опасен! Опасен. – Заткнись, - раздражённо произносит Рюджин, и Юна затихает, обиженно отворачиваясь. Рюджин потом с этим разберётся. Потом. *** Минхо заходит в комнату общежития с усталым вздохом. – Я дома. Джисон выглядывает из кухни, прежде чем вытереть руки вафельным полотенцем и обнять парня. Минхо аккуратно кладет руки на его спину, наконец расслабляясь. – Привет, - негромко произносит он, - я пытался приготовить рис с курицей, но вышло не очень. Курица подгорела, - второкурсник звучал виновато. Минхо на это отмахивается, отодвигаясь от Джисона и снимая кроссовки. – Нестрашно. Он заходит на кухню с двумя пакетами – в одном продукты, а в другом таблетки и витамины. Сейчас особенно не хватает витамина D, потому что на солнце никто не бывает – все спрятались в комнатах, словно в норах. На светлой кухне уже стоял аромат курицы и, конечно же, легкий аромат гари. Минхо это не смущало совсем: Джисон, хотя бы, начал готовить, постепенно выбираясь из своей паранойи. – Это мне? - интересуется он, разглядывая содержимое аптечного пакета. – Да, там в основном твоё, - Минхо наклоняется к раковине, чтобы помыть руки, - раскидай все по полкам, ладно? Джисон кивает и начинает шустро раскладывать содержимое пакетов. Он открывает холодильник около десяти раз, и, примерно, столько же раз ползает по шкафчикам. Минхо сосчитал это всё, пока заваривал им обоим успокаивающий чай. Вскоре, они уселись за стол. Джисон всё накрыл и разложил еду по тарелкам. – Приятного аппетита, - первым произносит он. – Приятного, - подхватывает Минхо. На кухне повисает тишина, прерываемая лишь звуками посуды. Минхо, всё-таки, кулинарные способности Джисона хвалит, и тот заливается легким румянцем и робкой улыбкой. Минхо этого хватает: даже если бы было не вкусно, он бы всё равно сделал комплимент, лишь бы Джисон улыбнулся. Но было вкусно Правда. Тук-тук. Оба синхронно поворачивают голову в сторону коридора. Джисон глупо моргает, повернувшись на Минхо. В его нервном взгляде читалось: – Ты кого-то ещё ждёшь? - недоуменно и тихо произносит он, чтобы их не услышали, - Ты же уже был у Рюджин и Юны сегодня. – Не жду, - подтверждает Минхо, а затем встаёт из-за стола, - я проверю. Сиди здесь. Джисон нервно сглатывает, тушуясь на кухонном стуле. Минхо бросает на него взгляд и идёт в коридор. Тук-тук. – Да иду я, иду, - громко произносит Минхо и, взглянув в зрачок, открывает дверь щелчком, - чего тебе? По ту сторону, в коридоре, стояла Йеджи. Она робко сложила ладони вместе, бегая глазами по Минхо и по Джисону, что выглянул в коридор следом. Она ищет слова где-то десять секунд, а потом начинает мямлить извинения. – Простите, что опять тревожу, - она виновато прижимает ладони к груди, - Джису опять нет. Я её ищу, но она сегодня даже Черён не ответила, - Йеджи кусает губы, отводя взгляд, - мы всю смену ждали её ответа. Она не заглядывала? Вы с ней не общались? Её глаза были полны надежды и отчаяния одновременно: Йеджи ждала того момента, когда Джису снова начнёт нормально общаться с ней или, хотя бы, вернется в комнату. Минхо тяжело выдыхает. Джисон сзади сильнее напрягается. – Нет, её не было, - твёрдо произносит он. Усталость брала вверх. Не было сил на нежности, - ни разу. Вообще. Я с ней вообще не пересекался. Ни я, ни Джисон. Йеджи расстраивается: её плечи опускаются, а взгляд тускнеет и утыкается в пол. – Извини, что опять достаю этим, я просто– – Переживаешь. Да, я понимаю, - Минхо на секунду прикрывает глаза, успокаиваясь, - но мы ещё в прошлый раз договорились, что если я что-то увижу, то напишу или позвоню. Я не писал и не звонил. Понимаешь? – Понимаю... - Йеджи грустно улыбается, - Всё равно спасибо. Ну, что терпите меня. Я тогда... Пойду. Она разворачивается и уходит. Минхо закрывает за ней дверь и широким шагом возвращается на кухню. Джисон хвостиком плетётся следом. – А если с ней что-то случилось? - он кусает щеку изнутри. Минхо трёт переносицу. – Всё с ней нормально. Она уже совершеннолетняя, и сама несёт за себя ответственность, - рявкает Минхо. Но когда он поднимает глаза на Джисона, то понимает, что погорячился, - извини. Я за сегодня устал. Ты знаешь, что я беспокоюсь за тебя. Мне достаточно того, что ты в порядке.. Хотя бы ты.. Всех не спасти. Каждый печётся о том, кто ближе всего к нему. На остальных нет ни сил, ни времени. Никто не заслуживает доверия сейчас. А я ручаюсь за тебя. И за Рюджин с Юной, отчасти. Большее я не осилю. Джисон кивает и утыкается в свою тарелку. Ему стало легче, но не на много. – Я хочу проведать Чана, - негромко добавляет он, - я ему обещал. Не могу больше сидеть в комнате и ничего не делать. – Хорошо, - уже теплее отвечает Минхо, - Рюджин тоже хотела. Возьми её с собой, как-нибудь. – А Юна? – Придётся мне присмотреть за ней. *** – Нет, я не видел её, - рационально отвечает Чан. Уже было поздно, все готовились ко сну. Чан стоял возле двери в свою же комнату, смотря на Йеджи, которая выглядела сломленной, но не опустившей руки. Она кивает, все понимая, но её глаза медленно заполнялись слезами и нескрываемой тоской. – Хорошо, спасибо... - ей было тяжело это произносить, но она понимала, что Чан ничего поделать с её горем не может, - Я пойду. Извини, что отвлекла. Спокойной ночи. Чан закрывает за ней дверь. Он смотрит на пропущенные звонки от бабушки на телефоне, а затем на время. Он лучше перезвонит ей с утра – уже поздно. Чан берёт сменные шорты и бельё из шкафа не глядя и уходит в душ. Около пятнадцати минут он провёл под водой, осмысливая очередной скудный день. Скоро это всё кончится, но осадок останется у всех. Надолго. Сегодня стоило лечь спать и забыть обо всём вновь, надеясь, что кошмары не настигнут его. Но стоило ему выключить воду – он сразу услышал стук. Тук-тук-тук-тук. Чан хмурится: опять Йеджи? Кроме неё в такой час не приходит обычно никто. Парень спешно вытирается и натягивает на себя боксеры с шортами, слыша ещё несколько последовательных стуков. – Сейчас, - всё-таки откликается он, натягивая через голову футболку – её он достал из шкафа, чтобы не встречать полуголым на пороге гостя, - кто там? – Это я, Джису. Чан замирает. Он несколько раз моргает, переваривая информацию, а затем чересчур быстро открывает дверь, даже не проверив зрачок – он узнал её голос. И правда. На пороге стояла Джису, целая и невредимая. Её глаза были уставшими, почти серыми, а под ними были тёмные мешки. Волосы были взлохмаченные, вместо привычных выпрямленных и уложенных. Джису держала руки в замке, смотря на Чана так, словно ей было, что сказать. Чан машинально тянется за телефоном. – Что ты делаешь? - тихо спрашивает она, но в голосе было подозрение. – Йеджи просила написать или позвонить, если ты– – Не надо, - просит она, делая шаг внутрь, даже без приглашения, - Чан, пожалуйста, не надо ей сообщать обо мне. Джису закрывает за собой дверь и подходит к Чану, даже не удосужившись снять уличные ботинки. Чан оторопело уставился на неё, пытаясь понять её поведение. Чужие чувства... Тяжелы. – Почему? Она твоя подруга. Она все эти дни искала тебя, - искренне не понимает Чан. – Я... Ей не доверяю, - отчасти искренне говорит Джису. Она уже узнала правду, но почему-то всё ещё не могла смотреть на Йеджи, - у меня свои причины. Мне небезопасно с ней. Можно я останусь сегодня у тебя? Чан оглядывается через плечо на свою пустующую кровать – его сосед ведь бросил его. Затем, помедлив, он сдаётся, кивая. – Я буду чувствовать себя виноватым перед Йеджи. – Не будешь, - отрицает она. И в этом была правда: Чан, максимум, сможет думать об этом, - я буду благодарна. Очень. Считай, что ты спасаешь мне жизнь. Только правда, пожалуйста, ни слова ей.. Хорошо? Обещаешь? Чан мнётся, присаживаясь на край своей кровати. Джису снимает ботинки и присоединяется к нему. – Обещаю, - вновь мирится он с тем фактом, что Йеджи придётся обманывать, - но что с тобой случилось? Расскажи хотя бы мне. – Я... Просто переживаю. Много. Не бойся, меня скоро не будет, - она старается звучать успокаивающе, но её поза была напряжённой. Чан изгибает брови. – Не будет? Ты уезжаешь? – Типа того, - кивает она, - поэтому у меня есть последняя просьба. Точнее - желание, которое будет моей просьбой к тебе. Она поворачивается к Чану, и впервые в её тусклых глазах мелькает надежда. Чан не имеет ни малейшего предположения, что именно потребуется от него. – От меня? Почему от меня? - он хмурится, выражая непонимание. – Потому что ты не чувствуешь ничего, - тише произносит Джису, - а я хочу сделать кое-что, что... Не должно включать в себя какие-либо чувства. Это очень эгоистичная просьба. Ты можешь отказаться. Чан медлит, моргая раз в секунду. Он задумывается, а затем, помявшись, всё-таки говорит: – Это странно. Оказывается, я не понимаю и намёков тоже. Ты расскажешь? - прямо спрашивает он. – Мне нравится кое-кто, - негромко произносит она, - и я не могу сказать кто. Но он меня не любит. А я... Хотела испытать любовь, - её голос ломается, и она прокашливается, - хотя бы раз. Перед тем, как я... Уеду. – Но ты же сказала, что тебе нужен я, потому что я не способен чувствовать- – Секс. Мне нужен секс, Чан. Парень обомлел. Кажется, у нормальных людей, это принято называть шоком. Но у Чана не округляются глаза, он не сидит с открытом ртом. Нет. Он просто застыл на месте и не мог подобрать слов. Джису прячет глаза за волосами, словно постыдившись своих же слов. Но её печальные глаза брали вверх над Чаном – он не может отказать, но он хочет понять, что привело её к такому выводу. – Почему? - спокойно спрашивает он. У Чана никогда не было сексуального опыта, он, определённо, в этом не лучший, - Я девственник. – И я, - честно отвечает она, - но я хочу, чтобы мой первый раз был с кем-то... Кому я доверяю. И кому я не буду потом стыдиться смотреть в глаза, понимаешь? У меня много страхов, Чан, но тебе я доверяю. Очень. И поэтому прошу тебя, - мямлит Джису, заправляя волосы за ухо. Её пальцы дрожали, - я, правда, скорее всего, расплачусь, мне будет стыдно, что я тебя использую, и что тот, кого я люблю – не любит меня в ответ, но– – Я понял, - Чан останавливает её жестом руки, - ты хочешь этого, потому что я хороший вариант. Джису стыдливо кивает. Чан делает глубокий вздох. – Я не смогу зайти далеко. Я не умею, - рационально мыслит он, - но я могу попробовать. Что ты... Хочешь? От меня. – Будь нежнее, - просит она, опуская глаза в пол, - я просто хочу почувствовать какого это. И всё. Физически. Эмоционально я... Сейчас отвратительно себя чувствую. Извини.. Если я заплачу – это не твоя вина. – Хорошо, я понял. Чан сухо сглатывает. Не такого вечера он для себя ожидал. Он не имеет ни малейшего понятия, как это всё должно происходить. И это путало его. Он видит различные эмоции Джису на её лице: от горя до стыда, но она сама сказала, что это - к нему не относится. – Тебе неловко, - замечает он, когда Джису цепляется за рукава своей кофты, не в силах открыться даже тому, кому доверяет, - и страшно. Ты точно хочешь этого? – Если не с тобой, то я не знаю, с кем ещё смогу, - она тяжело выдыхает, - я думала об этом. Несколько дней. Это взвешенное решение... Наверное. Они оба замолкают. Джису отводит взгляд в пол, потирая пальцами собственные ключицы. Чан отслеживает её действия, но не знает, что делать дальше. Его познания в этой сфере были крайне малы. Затем, Джису, наконец, кладет ладонь ему на плечо и двигается ближе, уже полностью забравшись на кровать. Чан реагирует, видя, как дрожит ее тело, а затем кладёт ладонь ей на спину и прижимает к себе – Лучше, если я сделаю так? - подверяется он. Джису кивает, - Хорошо. Только не молчи. Я правда не уверен в том, что делаю. Чан аккуратно укладывает ее на спину на собственные подушки. Джису расслабляется, позволяя мягкости одеял поглотить её напряжение. Она делает глубокий вздох и еще раз кивает. Чан подцепляет пальцами подол ее тёмной толстовки. Чонина. Он не комментирует это. Джису слишком часто носила её. Ей нравится Чонин? Он думает, что спросит об этом потом. Утром, наверное. – Оставь её, пожалуйста, - Джису хватается за его запястье, отводя смущенный и прозрачный взгляд, - я... Я не хочу полностью раздеваться. – Ладно, - соглашается он, - а я...? – Можешь, но... Необязательно. Не знаю. Я не хочу запачкать твою футболку, в случае чего, - она сжимает ткань между пальцев, словно в подтверждении своим словам. Чан опять кивает. – Если тебе так будет спокойнее, то так тому и быть. У меня всё равно нет собственных чувств на этот счёт. Чан за несколько секунд стягивает через голову футболку, складывая ее на тумбочке рядом. Девушка проходится взглядом по его подтянутому телу и, действительно, ей становится немного спокойнее. Чан не боялся обнажаться перед ней. И ей не стоит. Она сама пришла сюда с такой... Дикой просьбой. – Спасибо, - тихо произносит она. Парень на пробу проводит руками по телу Джису, останавливаясь на её синих джинсах. Он цепляет пуговицу и вытаскивает ее из петли. Джису наблюдает за этим, привстав на локтях. Она заправляет волосы за ухо, что лезли в глаза, и Чан вновь смотрит на неё. Девушка держит его взгляд молча какое-то время, смущение ощущалось чем-то густым и липким в воздухе. Она прочищает горло. – Можешь... Не спрашивать разрешения каждый раз. Оно уже у тебя есть. На всё, - тихо добавляет она. – Точно? – Точно. Чан расстегивает молнию, а следом стягивает джинсы с чужих ног. Джису приподнимает бёдра, а затем сводит колени от стеснения. Чан поглаживает оголенную кожу на них большим пальцем. Он о чем-то задумывается, а затем стягивает и с себя домашние штаны, оставляя их обоих лишь в бельё. Ну, и на Джису толстовку. – Я не зайду далеко. Не смогу, - напоминает он. Признание повисает между ними тяжёлым грузом, но Джису знала это с самого начала. Чан слишком добр для того, чтобы совершать что-то такое. Поэтому она ему и доверяла. Девушка робко разводит колени, и Чан принимает это как сигнал. Он кладет тёплые ладони на её бёдра и старается думать об инстинктах, которые были единственным отголоском эмоций в его теле. Чан прикрывает глаза и считывает собственные ощущения. Внизу живота все скручивалось в узел. Пальцы слегка дрожали. Внутри был легкий жар, из-за которого дыхание слегка сбивалось, и кислород слегка саднил легкие. Сердце билось о грудную клетку учащенно, торопливо. Возбуждение. Слабое, конечно, оно не руководило им полностью, потому что только зарождалось. Но это был его первый раз, хотя в организме давно бурлили гормоны. Чан сухо сглатывает. Это всё не о нём. Он открывает глаза, бегая взглядом по Джису. Толстовка была опущена низко, скрывая почти нагое тело от наблюдений. Её руки мешкались между мягким прохладным одеялом под ними и согревающими широкими плечами Чана. В конечном счёте, она скользила робкими ладонями на его спину, наклоняя немного к себе. Чан льнёт ближе, перемещая взгляд на девушку. Её губы были поджаты в тонкую линию сомнений и одновременно упрямств. Щёки порозовели от такого же жара и стеснения, а глаза блестели от подступающих слёз. Чан выдерживает зрительный контакт, цепляясь за эту деталь. Он игнорирует их интимную близость, разглядывая её лицо, чтобы понять запечатанные там чувства. И тогда, Джису всхлипывает. По её щекам текут слёзы. Тишина наполняется всхлипами и сбитым дыханием. Чан замирает, несколько раз медленно моргая. Он сгибает руки в локтях и тянется к её лицу, касаясь губами оголенного лба – её чёлка давно растрепалась и не скрывала кожи. Джису издает удивленный вдох, и ее глаза округляются. Чан поджимает губы подобно ей. – Слишком? - подверяется он, - Я не планировал тебя целовать. Просто... Когда я плакал в детстве, мои родители всегда так делали. При мне никто не плакал еще из близких. Я не знаю, как на это реагировать по-другому. Джису смаргивает слёзы, но они льются новым ручьём. Ну конечно. Никто из их друзей не плакал на глазах у Чана. В обществе это считалось слабым, некоторые едва могли попросить о помощи или поддержки. Чан, не умеющий чувствовать, просто к этому привык. Подумал, что это что-то редкое, и оно должно решаться так: поцелуем в лоб. Джису издает почти истерический смешок. – Спасибо. Это было нормально, - её голос дрожит, - это... От переизбытка чувств. Знаешь, когда в голове и на душе так много всего – люди плачут, чтобы, хоть как-то, снять этот груз. – Да? Хорошо, я запомню, - спокойно произносит он, откладывая эту информацию на потом, - мне целовать людей, которые плачут? – Не стоит. Некоторые могут этого не понять. – А ты? – А я поняла, - она улыбается сквозь текущие ручьём слёзы. Джису не заслуживала заботы Чана, - ты можешь продолжать. Вот... Так. Мы можем больше не раздеваться, - она всхлипывает, улыбка дрожит, медленно спадая, - я уже чувствую тебя. Мне этого хватит. Касаний, в смысле. Я бы не смогла морально справиться с проникновением. Физически тоже, наверное... Чан кивает, не заставляя ее больше объясняться, и двигается ближе, соединяя их тела. Он берет её бедра поудобнее в руки и выпрямляется, чтобы не смущать Джису больше. – Тогда я помолчу. Ты можешь поплакать, - предлагает он. Джису может лишь кивнуть и заплакать еще раз. *** – Это больше не может так продолжаться! Шипит Рюджин, раздраженно потирая переносицу. Она поворачивается к Юне, что сидела на кровати и смотрела не неё исподлобья, бубня что-то про опасность. – Я терпела, когда ты просыпалась ночью от кошмаров, я терпела, когда ты говорила мне оставаться с тобой, но серьёзно? Ты запрещаешь мне видеться с семьёй, ты запрещаешь мне видеться с друзьями, ты перестала есть! Юна, какого, блять, чёрта? Рюджин хватает подругу за воротник и смотрит в её обезумевшие глаза. Юна никогда ещё не выглядела так плохо. Это было больно, мучительно. Это разрывало изнутри. Они ведь вместе планировали закончить университет и зажить лучшей жизнью. Даже несмотря на смерти вокруг, даже несмотря на возможное осуждение общества, потому что... Чувства. Они были. У обеих. Рюджин это знала, и это ранило сильнее ножа. Потому что перед ней была не её подруга. Не та девушка, с которой они танцевали, смеялись и делили секреты на ночёвках в средней школе. Эта Юна исхудала, была бледной, а взгляд всё время таил в себе что-то перевёрнутое, почти кукольное и пугающее. Она смотрела на всех с такой горящей опасностью и ужасом, что сам невольно начинаешь считать себя монстром. Даже если ты ничего не сделал. – Еда отравлена, - произносит она, даже не противясь чужой хватке на обтягивающей футболке, - все хотят нас убить. Все. Только здесь безопасно. Юна не кричала. На Рюджин она никогда не повышала голоса, а произносила всё так монотонно и тихо, что хотелось встряхнуть её несколько раз и привести в чувства, но всё уже было сломано. Она была сломана. Как игрушка, которую несколько раз уронил ребёнок и разрушил внутри важный механизм, хотя снаружи всё и выглядело как обычно. Почти. – Ты бредишь! - бесится Рюджин, отпуская её и зарываясь пальцами в отросшие волосы. Привычное аккуратное каре превратилось в безобразие. Во всём теле стояла сильная и давящая слабость. Не из-за того, что она не ходила больше на тренировки, а из-за того, что вся жизнь ее выматывала и не оставляла и шанса почувствовать что-то нормальное. Рюджин стискивает кулаки. Раньше это было пугающе. Сейчас это выглядит отчаянно. – Юна, я так больше не могу. Как ты не понимаешь? Я с тобой выжить хочу. Я не- Я не хочу тебе вредить. Никто из наших друзей не способен на то, о чём ты думаешь, - пытается она еще раз. Очередной раз. Кажется, уже сотый. Сколько раз они ругались за прошедшие недели? Смерть Сынмина изменила маршрут в жизни каждого. Смерть Феликса и Чанбина стала иглами, которые вонзали в кожу, чтобы испытать, насколько их всех хватит. – Они все опасны. Мы должны объединиться против них всех, мы должны напасть первыми, слышишь? - Юна резко поднимается с колен. Рюджин стояла возле кровати, и Юна хватает её за края кофты, заговорщически продолжая - Мы должны их всех уб- Шлепок. Рюджин дала Юне пощёчину. – Не смей. Не смей даже думать, блять, об этом. Ты ненормальная, - глаза Рюджин наполнились отвращением и нескрываемым презрением. Её рука повисла в воздухе, - когда это всё кончится – я отведу тебя к психиатру. Постарайся, до тех пор, больше не говорить со мной. Я разочарована, Юна. Юна медленно поворачивает голову словно она, и правда, настоящая кукла. Её огромные глаза потемнели, но по-прежнему хранили в себе тот нездоровый блеск. Даже это не привело её в чувства, хотя заставило замолчать. Рюджин срывается и уходит на балкон, хватая по пути из заначки в столе пачку сигарет. Она спортсменка. Она давно бросила. В старшей школе это было не больше, чем развлечением и юношеским максимализмом, когда хотелось казаться взрослой. Но эта дрянь становилась единственным успокоительным в таких тяжёлых ситуациях. Никто, кроме Юны не знал, что Рюджин, периодически, возвращается к этой привычке. Сейчас, Юна вряд ли в состоянии кому-то рассказать об этом, даже если бы у нее появилось такое желание. Рюджин, практически, вываливается наружу, сжимая перила и пытаясь успокоиться. Она достаёт сигарету из пачки и спешно её поджигает, пока руки трясутся от адреналина. Она не хотела бить Юну. Она даже не думала, что, в принципе, на это способна. Когда Юне станет лучше – Рюджин извинится. Обязательно. Сразу же. Жаль, что небо не может забрать с собою в ночь все проблемы. Хотелось бы, чтобы утром всё наладилось. Хотя бы прожить еще один день без забот. Хотя бы прожить ещё один день. Сейчас она постарается игнорировать фигуру, что неподвижно смотрела на неё через прозрачное стекло. *** Джису утыкается в подушку, оставаясь лежать так на несколько долгих мгновений, затем, она тяжело выдыхает и переводит взгляд на Чана. Парень сидел, уставившись в стену и о чем-то задумавшись. Он не испытал ничего. Это... Просто произошло. Почти секс. Его... Первая близость. Он не почувствовал удовольствия. Он не почувствовал отвращения. Возбуждение спало само собой, но он попробовал. Они попробовали. Чан моргает несколько раз и отмирает, переводя взгляд на Джису. – Я... Исполнил твоё желание? - тихо подверяется он. – Да, - кивает Джису. Она утыкается в воротник толстовки. Чонин ничем не пах. Это было почти унизительно – вести себя так. Впрочем, так ощущались все её чувства к... Убийце. По телу пробегает холод от одной лишь мысли, как дерьмово она поступает со всеми своими друзьями. Джису прикрывает глаза, позволяя правде о последствиях собственных решений осесть тухлым осадком где-то в глубине души. Она знала, на что идёт, с самого начала и не планировала что-то менять. Записка уже была написана. Говорить что-то лишнее не было смысла. Но Чан смотрел. Ждал. Джису нервно сглатывает. – Я уйду утром, - предупреждает она, - чтобы... Мы могли поскорее забыть это. И я могла собираться. – Останься, - произносит Чан. У него было плохое предчувствие, и оно, почему-то, проснулось в нём только сейчас, - хотя бы позавтракаем вместе. Я умею готовить. Не уезжать же тебе на пустой желудок. – Я... Подумаю, - тяжело выдыхает она, не в силах отказать и рассказать Чану правду, - спасибо за всё. Я очень устала. Давай спать. – Хорошо. Чан выключает настольную лампу – Джису настояла на том, чтобы он ранее выключил весь свет, когда они пытались достичь взаимного удовлетворения – и ложится на приличном расстоянии от Джису. Он достаточно измотал её сегодня, хоть это и было её желание. – Спокойной ночи, - произносит он, повернувшись к ней лицом. Джису выглядела сломленной. На это было больно смотреть. Она выдавливает неуверенную улыбку и также тихо произносит: – Спокойной ночи, Чан. Знаешь, лучше ни с кем не делиться ничем. Чан несколько раз глупо моргат, но её глаза были полны боли. Она знала, о чём говорила. Это было очевидно. Чан решает принять её беспокойство. – Хорошо. Спасибо. Чан задерживает взгляд на её толстовке. Почему Джису так привязана к Чонину? Все говорили о нём иначе. Словно один Чан не видел того, о чём все говорят. Стоит ли Чану... Остерегаться Чонина, в таком случае? Это с ним "лучше не делиться ничем"? Может, Чан просто выдумывает себе этот бред.. Он заглядывает в глаза Джису, но она отворачивается, теребя края своей толстовки. Чан тяжело выдыхает. И они оба засыпают неспокойным сном. *** Чонин рассматривает архивы перед собой. Он взял из библиотеки пару папок с собой, когда в общежитии началась массовая изоляция. Все самое основное: те, кто еще остались живы. Особенно он изучал Чана. Никакой стенд Чонин, конечно же, не готовил. Он поглощал информацию с нечеловеческой точностью и скоростью, точно также думая и над ответами. Оправдания выходили натуральными. У него были уши и глаза по всему университету. При желании, он не упустит ничего. Так и сейчас он сидит над папкой Чана, переворачивая страницы и задерживаясь над ними лишь когда испытывал какой-то мыслительный процесс. Чонин желал знать всё о своих жертвах: это помогало точнее строить план действий и знать, на какие точки давить в диалогах. Лучше знать лишнее, чем угадывать важное. В любой ситуации могла пригодиться любая информация. И еще вирус в нем просил этого. Просил изучить Чана. Это раздражало. Отключить эмоции. ...Уже нет. Чонин вновь концентрируется на тексте, когда спокойствие возвращается к нему. «Записи с психиатрического обследования: Пациент перестал испытывать какие-либо эмоции. Он не испытывает детской радости или горечи утраты. Смерть родителей (в автокатастрофе, если верить источникам), оказала на него непоправимое влияние. Опека передана бабушке. Пациент жалуется на то, что ему часто снятся кошмары. Единственный физический признак стресса. Иногда проглядывается дрожь в теле. Пациент замкнутый, разговаривает только в присутствии бабушки. Порой, на его рисунках появляются монстры и пациент жалуется на редкие галлюцинации. Обследование продолжится ещё неделю. Предположительный диагноз: алекситимия.» Чонин щурится. Теперь ему всё понятно. Он откладывает медицинскую книжку Чана и переводит взгляд на часы. Уже пора. Он чувствует это. *** Коридор, как всегда, встречает своей пустотой. Никто не вылезал из комнат, особенно, когда снаружи кто-то был. Ханна прижимает одной рукой к груди рисунок, а во второй держит контейнер с тортом. Она с соседкой по комнате не знала, чем себя занять, чтобы заглушить тревоги. Ханна начала постоянно рисовать после ее разговора с Чаном, а в последние дни и вовсе пыталась нарисовать его портрет. Вышло не так, как она хотела, но она всё равно планировала его подарить. Они с Чаном жили на одном этаже. Она закрывает дверь в свою 39 комнату и идёт вдоль таких же однотипных дверей. На некоторых висели таблички: "Не заходить", "Не беспокоить". Ханна чувствует, как неприятно стучит сердце от этого. Сейчас каждый выживал, как мог. Утро только наступило, но она надеялась, что Чан не спит. 35... 33... – Тридцать первая, - тихо произносит она, останавливаясь напротив двери. Девушка поправляет волосы, бегая глазами по стене рядом. Звонка не было. Придётся стучаться. У них с Чаном не было возможности пересечься, и они перебрасывались фотографиями рисунков онлайн, но Ханна хотела, наконец, сблизиться с ним. У них много общего, как ей казалось. Она подносит кулак к двери. – Ты зря стараешься, - раздаётся знакомый голос за спиной. Ханна медленно оборачивается, не ожидав, что в коридоре объявится кто-то ещё. Никого ведь не было. Хёнджин стоял, привалившись плечом к стене. Его руки были скрещены на груди, а взгляд был направлен вниз, на Ханну. Он выглядел лучше, чем в последнюю их встречу, когда он разбирался с полицией из-за смерти Чанбина. – Сонбэнним? - натурально удивляется она. Ханна несколько раз моргает, хмурясь, - Что ты здесь делаешь? Ты ни разу не выходил из комнаты с того момента, как... – Знаю. Но я шёл к Чану, - он кивает на дверь с номером "31". – Я тебя не заметила, - теряется она, опуская руку, застывшую в воздухе. – Ты была слишком увлечена своими мыслями, - качает головой Хёнджин, а затем его тёмный взгляд останавливается на контейнере и рисунке, что она прижимала к груди, - несешь гостинцы? Мне жаль, но у меня с Чаном важная встреча. Мы хотели поболтать наедине. Но я могу передать ему это всё, - он кивает на вещи. – Оу, - Ханна тоже опускает голову, чтобы посмотреть на то, что принесла, а затем переводит непонимающий взгляд на Хёнджина. Важная встреча? С каких пор Чан и Хёнджин стали близки настолько, чтобы встречаться наедине ради каких-то важных разговоров? Наверное, она слишком долго сидела в комнате. – Да, если тебе не тяжело, - она передаёт все Хёнджину. Глупо было ему не доверять, - но что ты... Имел ввиду? Под "зря стараешься"? - её голос приобретает более низкий тон, чтобы их не услышали по ту сторону двери. – Сердце Чана занято. Мне жаль, но твои ухаживания он вряд ли оценит, - серьезно произносит он. – Правда? - Ханна тускнеет, приобретая неуверенность, - А откуда ты знаешь? – Он сам мне рассказывал. Извини, больше рассказать не могу. Конфиденциальность, сама понимаешь, - Хёнджин смотрит на неё с сожалением, и Ханна тяжело выдыхает. – Ладно. Скажи ему, что это типа дружеское. И удачи с... Что бы у вас там ни было. Хенджин кивает. Ханна разворачивается и неторопливо идёт по коридору, скрываясь следом в глубине собственной комнаты. Хёнджин сминает листок. Тишина продлилась не больше минуты, прежде чем дверь, в тридцать первую, щёлкнула. Джису уже оделась обратно. Она выходит тихо, прикрывая за собой дверь. Её пустые глаза сразу натыкаются на Хёнджина, и она выглядит растерянной ровно десять секунд. Девушка смотрит в тёмные глаза и... – ...Чонин? Хёнджин издаёт смешок. Хёнджин? Лицо человека меняется, стоит ему только подумать об этом. Волосы укорачиваются до более привычной прически и приобретают оттенок еще темнее предыдущего, с легкой синевой. Не меняются только глаза. Через пару секунд на Джису уже смотрит знакомое лицо Чонина. – Долго же ты, - комментирует он, - и, все-таки, наглые вы, люди. Попросила меня об одолжении и заставила ждать. – Я слышала, что в коридоре кто-то есть, - в своё оправдание говорит Джису, хотя её начало немного трясти. В горле застрял рвотный позыв. Зря она смотрела за чужой трансформацией, - ты... Я знала, что ты не человек, но- что это, чёрт возьми, было? Ты... Мимикрировал под Хёнджина? Это возможно? – Да. Я могу копировать внешность того, чьё сердце съедаю. По телу Джису пробегаются мурашки в два раза сильнее предыдущих. Она оцепенела, смотря на Чонина так, словно не могла поверить его словам. А может, так и есть. – Ты... Убил Хенджина? - тихо спрашивает она, словно слова были чужими. – Сегодня день и твоей смерти. И хотя человеческие обещания для меня ничего не значат – я своего не нарушил. Твои друзья целы. Пока. Со всеми попрощалась? – Остались только родители. Я хотела... Им позвонить, - находит она в себе силы ответить. Чонин разворачивается и идёт в сторону лестницы, Джису спешит за ним, - кто ты такой? - внезапно спрашивает она. Чонин не останавливается, хотя молчит какое-то время. – Ян Чонин, - уверенно отвечает он, хоть Джису уже и знала об его сущности больше других, - тот, кого тебе следовало бы остерегаться, а не просить о помощи. – Но ты мне помогаешь, - возражает она. – Я помогаю тебе умереть, потому что это входит в мои планы тоже. Я должен убедиться, что тебя не станет, поэтому я и здесь, - голос Чонина был холодным. Он не нёс в себе ни капли теплоты или заботы. Только стальная расчётливость и пугающее спокойствие. – Ты монстр, - и это не было оскорблением. Это был факт, - я догадывалась, потому что, когда влюбляешься, то много наблюдаешь за человеком. Чонин выкидывает контейнер и скомканный лист бумаги в мусорку возле лестницы. Затем, он идет наверх, как ни в чем не бывало. Джису решает не спрашивать, что это были за "гостинцы". Ступеньки под ними казались зыбучими песками. Шаги были слишком медленными, и с каждым таким - увеличивалась опасность. Джису играла с огнём. – Мне всё равно на твои чувства. Будь благодарна, что сама решаешь свою судьбу. Джису замолкает. Они, наконец, оказываются на четвёртом этаже. Оба останавливаются возле двери в комнату Йеджи, которую Джису делила с ней, но уже давно не навещала. Девушка поворачивается к Чонину, и тот молча вкладывает ей связку ключей в открытую ладонь. Джису оставляла её у него, когда решила не ночевать в комнате больше. Девушка тихо благодарит его и открывает дверь ключом. – Три минуты, - оповещает Чонин, - поговоришь с родителями, и я зайду. Я найду тебя, если ты убежишь. – Звучит почти романтично, - издает она слабый смешок, поворачивая ручку двери и заходя внутрь. – Ненавижу людей, - шипит Чонин, и дверь за Джису закрывается. Он стоит в коридоре, отсчитывая в голове секунды. Чонин бы пошёл следом, его не волнуют чужие разговоры или возможность подслушать. О Джису уже бессмысленно собирать информацию - её не будет в живых уже сегодня. Он ждал кое-чего другого. Нужно было убедиться, что им никто не помешает, а он слышал шаги на лестнице. Чонин поднимает глаза ровно тогда, когда Йеджи оказывается в коридоре. Она выглядит обеспокоенной чем-то, что держала в голове, но стоит ей увидеть Чонина у своей комнаты, как она моментально теряется, выпрямляясь. Чонин не перевоплощался в этот раз. На то были причины. И не одна. – Ты... Чонин, привет, - она широко и неловко улыбается, отводя взгляд, - а ты... Что здесь делаешь? – Тебя жду, - коротко отвечает он, скрестив руки на груди. Глаза Йеджи комично округляются. – Меня? - она указывает на себя пальцем, - А зачем? В смысле... Что-то случилось? – Твой отец – следователь, так? Я слышал, что он ответственен за дела по нашему университету, - архивы никогда не врут. Чонин уже давно всё знал, и Йеджи этого не подозревала. – Да, - она несколько раз кивает, но в её голосе появляется сомнения, - почему ты... Спрашиваешь об этом? – Я слышал звуки борьбы в двадцать второй комнате. Я не уверен, что безопасно выходить из общежития сейчас и слоняться по нижним этажам, поэтому пошёл к тебе, - он звучит рационально, словно уже знал, что сказать. Ложь имела свою правду: в двадцать второй кое-кто умер. От рук Чонина, конечно же, - убийца где-то здесь. А вот Йеджи подвоха не поняла. Побледнела и испуганно полезла в карман. – Чёрт- я позвоню отцу. Скажу, чтобы он и остальные поскорее приехали. Надо ловить убийцу, пока он здесь, - паникует Йеджи, набирая номер отца и подходя к двери, - пойдём переждём в комнате. Там безопасно, - её мозг соображал критически, она пыталась что-то решить и как можно скорее. Настолько, что её даже не смутило, что Чонин сам не вызвал полицию. – Надо сообщить консьерже, чтобы она никого не выпускала. Сможешь? Ты можешь встретить своего отца там, на первом этаже, - предлагает он, чтобы звучать ещё более убедительнее. Йеджи несколько раз кивает, пока в ухе звучат гудки. – Я пойду через вторую лестницу. У меня должны быть ключи от экстренного выхода. Она разворачивается и убегает в сторону конца коридора. Её голос эхом раздаётся в тишине, пока не скрывается за дверью экстренных ходов: – Алло?! Отец? Приедь срочно, пожалуйста- И затем, он заглушается. Чонин выпрямляется, разворачиваясь к двери. Он выиграл время для Джису. Свою часть он полностью выполнил. Чонин хватается за ручку, поворачивая её. – Даже не пойдёшь с ней? Раздаётся резкий и холодный голос Минхо. Чонин поворачивает голову. Комната Минхо и Джисона была по диагонали от комнаты Йеджи и Джису. Цифры "43" сейчас были закрыты головой Минхо, который вышел в коридор и выглядел так, словно готов был наброситься на Чонина и задушить его голыми руками. Им всем что, делать нечего?! Хотя следовало ожидать, что когда все сидят в своих комнатах – в коридоре можно наткнуться на кучу людей, если развести шуму. Чонин прищурил глаза. – Хочешь поиграть в героя? Иди за ней. Я не готов рисковать жизнью за других, - легко выкручивается он, - а Йеджи – да. – Кто умер? - Минхо скрипит зубами, держа в руках дверную ручку с такой силой, что та едва ли не ломается. Его голос был низким и злым. Чонин даже не вздрогнул. – Сходи и узнай, - спокойно отвечает Чонин. – Я не так задал вопрос, да? - Минхо издает грубый смешок, - Кого ты убил на этот раз, Чонин? – Сходи. Узнай, - низким голосом повторяет Чонин, - у меня есть дела. – Кто там? - он указывает на дверь в комнату Йеджи и Джису, куда заходил Чонин, - Кто твоя следующая жертва? Ты имеешь отношение к отсутствию Джису? - наступает Минхо, провоцируя Чонина на правду. Он даже не понимает, с каким огнем играет. Чонин мрачнеет. Его глаза теряют всякий блеск. – Я бы, на твоём месте, бежал, пока у вас с Джисоном есть шанс, - уже не скрывается Чонин, - не мешайся. Вы – не моя цель. Минхо заглядывает в его глаза и испытывает почти животных страх. Его колени трясутся. Чонин заходит в комнату и захлопывает за собой дверь. Джисон, что стоял за Минхо, тут же активировался, тряся Минхо за плечо. – Он – убийца! Минхо, он опасен. Это действительно... Это действительно был он, - паникует Джисон, его зрачки хаотично тряслись. Минхо пытался отмереть, но на подкорке сознания отпечатался неживой взгляд Чонина. Чудовище. Вот кем он был. Джисон трясёт его, с каждой секундой тревожась всё больше и больше. – Минхо! Минхо, пожалуйста, посмотри на меня! – Пошли. Джисон, пошли, - тащит его Минхо, пытаясь проглотить страх, но всё тщетно. Руки едва его слушались - надо проверить остальных. Они говорили про второй этаж. Там живут Рюджин и Юна. Это очень плохо. Возьми с кухни нож. *** Гудки раздаются около трех раз, прежде, чем трубку на том конце берут. – Джису, я работаю, - раздается такой родной и чужой голос матери одновременно. Джису делает глубокий вздох, опираясь на окно. – Ты всегда работаешь, - она сдерживает другие едкие комментарии, - я ненадолго. Хочу кое-что сказать. – Говори, - торопливо произносит женщина. Джису невольно сжимает подоконник от такого тона. И на что она надеялась? – Меня не будет завтра. – Ты должна была приехать? У меня календарь не под рукой. Я не помню, чтобы мы договаривались о встрече. – Нет, мам, - Джису пытается сдержать раздражение, но не выходит, - меня не будет. Совсем. Я умру. Повисает тишина. Джису ждёт хотя бы какой-то реакции. Хотя бы немного беспокойства со стороны родительницы. – Это из-за хаоса, что у вас там происходит? - уже медленнее произносит она, - Не неси ерунды. Ты всегда была слишком суеверной. Вашего маньяка поймают, и все будет нормально. Всё, не отвлекай меня. Позвони после двух, если есть что-то ещё. У меня собрание, а потом встреча с партнёрами. Пока. Бип-бип-бип. Джису почти не верит. Почти, но она росла в этой семье всю свою жизнь, чтобы привыкнуть. Жаль, что даже в последние минуты её жизни маме плевать. Это останется на её совести, когда тело её дочери найдут не дышащим. Джису открывает окно, усаживаясь на его раму и скидывая ноги наружу. Холодный ветер сразу трепещет края её джинс. Она смотрит вниз и думает, что, да, пожалуй, умирать -действительно страшно. Но если ты теряешь смысл жизни, то... Становится понятно, что другого выхода, впрочем, и нет. Чонин всё равно убьёт её, если она не сделает этого сама. Так, Джису хотя бы делает это сама, а не умирает от рук того, в кого влюбилась. В монстра. Она позволяет себе насладиться последними минутами жизни, пока не слышится хлопок двери. Джису вздрагивает, а затем слышит шаги. Чонин останавливается прямо за её спиной. – Всё? - вышло злобно, ибо его голос был раздражённым. Он хватается за голову, стискивая зубы. Отключить эмоции. – Всё сделала, что хотела? - уже привычным и спокойным тоном спрашивает он, перестроив собственное сознание. – Да, - она протягивает Чонину бумажку. Тот смотрит на неё, ничего не делая. Джису вновь подаёт голос, - предсмертная записка. Там и тебе есть. Можешь почитать и оставить её остальным. Хоть ты и монстр, но я не могла по-другому. – Вы и правда глупые создания.. Эмоции вас портят, - отмечает Чонин, но листок берет. Он не спешит его читать. Предсмертные записки читаются только после смерти, - хотя, вы неисправимы. У Чана же нет эмоций, но он такой же идиот как и вы все. Легко было им воспользоваться в своих целях? Джису вздрагивает. Не из-за самого вопроса. Из-за того, что Чонин знал. – Это моя месть тебе, - произносит она, опуская взгляд вниз, себе под ноги. Падение с четвертого этажа должно её убить, - и я правда хотела... Любви. Ты мои чувства оставил невзаимными. Чонин сжимает в руках подоконник. Эмоции. Они пробуждаются даже в нём. Хотя он только что их отключил. – Вот как, - его тон становится ниже, опаснее, - думаешь, что ты умнее? Я ничего не чувствую. – Чувствуешь, иначе бы не начинал этот диалог, - Джису переводит на него свои стеклянные глаза, - зато теперь - мы в расчёте. – Хочешь умереть от моих рук? Я тебе это устрою. Ты переступила черту, Джису. Я ненавижу вас, людей, и мне плевать, кого убивать, - в его глазах появляется ужасающий огонь, - я пытался уважать твои решения, потому что ты планировала покончить со своей жизнью сама. Ты входила в мой список. – Из-за Чана. Ты убиваешь всех, кто обхаживает его. Я догадалась, - она болтает ногами, - и я теперь в этом числе, поэтому ты хочешь разобраться со мной сам. Но тогда это не была бы месть, если бы я тебе позволила, не так ли? Чан твоим не будет. Чонин мрачнеет. Он на грани срыва. Вирус внутри него распространялся быстро. Ошибка, данная ему при рождении – зависимость от Чана. Чтобы не свернуть с пути. Чтобы он точно принёс его создателю. И Джису нашла это слабое место. Она давила на него, и Чонин терял контроль. Его руки дрожали. Подоконник под его хваткой треснул. Он пытался быть терпеливым, пытался не создавать шум и не вызывать подозрений. Он хотел тихо увести с собой одну жизнь, но остальные вечно мешались. Отросток вырывается из его спины вне его контроля. Джису отслеживает это взглядом, а затем улыбается пустой улыбкой. У неё не было сил на другое. – Извини, но нет. Она отталкивается руками от оконной рамы и летит вниз. Конечность рванула за ней, игнорируя опасность быть замеченным. Чонин смотрит вниз. Он не успел. Джису умерла от собственных рук. Она разбилась насмерть, находясь в толстовке Чонина и улыбаясь. Ткань впитывала в себя алую кровь, не оставляя сомнений. Чонин вскипал от неизвестного огня внутри себя. Конечность возвращается к нему. Он падает на колени и хватается за голову. Его всего трясло. Пустота внутри него была жгучей, разрывающей. Рычание разнеслось по комнате чем-то нечеловеческим. Отключить эмоции. – Чан... - хрипит Чонин. Отключить эмоции. – Чан. Отключить эмоции. – Чан! Отростки вырываются одним за другим, врезаясь в стены. Воздух покрывается песком и пылью, а обломки рушатся о пол. Чонин весь трясся. Эмоции. Вот, что это. То, от чего страдают люди, въелось в его сознание из-за одной ошибки при создании. Он влезает в собственное сознание. Злость 90%. Вирус в нём породил эмоции. Существование Чана мешало ему и портило весь план. Джису начала в нём буквально отсчёт для самоуничтожения. Или уничтожения всего вокруг. Чонин не может выключить эмоцию и не может убрать чёрные отростки. Они переливаются красным – цвет агрессии. Чонин встаёт на ноги, пошатнувшись. Всё вокруг него разрушается, конечности не переставали двигаться ни на секунду, то и дело задевая и разрушая вещи, что были в комнате. Чонин трясся, поднимая руку к лицу и чувствуя, как чёрная материя приливает к глазам, заполняя их полностью и скрывая даже капилляры, которые он создал для обличия человека. Красные зрачки смотрели на него в отражении зеркала. Чонин был в ярости. Нет. Он был в бешенстве. Чонин рычит. Он хотел действовать аккуратно, но, видимо, геноцида не избежать. Он ненавидит людей. Терпеть их не может. *** Минхо и Джисон вваливаются на второй этаж, игнорируя порядочность. Соблюдать тишину – это последнее, о чем сейчас следовало думать. Минхо стучит три раза. Быстро, торопливо. Они переглядываются и ждут, а затем Минхо стучит еще раз. И ещё раз. Джисон нервно сглатывает. – Думаешь, они- – Заткнись, Джисон, - рявкает Минхо. Затем, осекается, мотает головой. Нельзя срываться на Джисона. Нельзя, - прости. Я переживаю за них. Джисон поджимает губы, но, кажется, всё понимает. Минхо дергает ручку. Опять. Ещё раз. Наконец, дверь открывается. Рюджин стояла в домашней футболке и шортах. Её волосы были собраны в небрежный хвостик, а под глазами были тёмные мешки. Она несколько раз глупо и полусонно моргает, смотря на друзей так, словно они отрастили себе крылья или рога. Видимо, она решила поспать днём от скуки. А может, от недосыпа. – Вы нормальные? Я пересралась. Зачем так дверь долбить? - ругается она, - Я только уснула- – Кто-то умер на вашем этаже, - нервно бормочет Джисон, стискивая кулаки по бокам, - Йеджи побежала звонить отцу. Она внизу. Скоро приедет полиция. Мы переживали за вас с Юной. Рюджин бледнеет. Она поворачивается назад, словно проверяя Юну, а затем вновь смотрит на обеспокоенных друзей. Конечно, те облегчённо выдохнули, потому что Рюджин стояла перед ними живая, но всё равно было... Страшно. Минхо стискивает зубы. Чонин действительно заставляет их всех метаться по общежитию как обезумевших. – Юна спит, - медленно произносит она. Ото сна мозг соображал медленно, но затем... Шестерёнки встали на место. Рюджин подорвалась с места. – Твою мать! Черён! Она живёт с нами на одном этаже! - девушку словно холодной водой облили, и она выскакивает в коридор прямо в тапках, - Простите, я должна её проверить! Рюджин почти спотыкается, но убегает в сторону комнаты, где жила Черён. – Пошли за ней! - Минхо хватает Джисона за запястье, но тот тормозит, потянув его обратно на себя. – Минхо, а Юна? - обеспокоенно смотрит он в тёмную комнату, - Мы не можем оставить её. Ей же... Ей же плохо. Если она очнётся и не увидит никого рядом, то- Джисон не может закончить. Он тревожно проглатывает слова, что засели на языке. Минхо всё понимает. Понимает, и от этого хуже. Он смотрит вслед Рюджин, а затем обратно в комнату. Рюджин давно хотела выйти отсюда, и он не может останавливать её. Её подруги были не в меньшей опасности. Если Минхо останется с Джисоном, то он бросит Рюджин. Если Минхо побежит за Рюджин, то оставит Джисона. Второго он допустить не мог, но в груди засело мерзкое чувство. Наверное, в этом вина выбора. Хотя, что-то ему подсказывало, что правильного варианта нет. – Хорошо, пошли к ней, - соглашается Минхо, облизывая внезапно пересохшие губы. Вдвоём они заходят в тёмную комнату. Шторы плотно прикрывали окна, а весь свет был специально выключен. На кровати проглядывались очертания одеяла и подушки. Были созданы идеальные условия для сна. Но было... Ощутимо пусто. Джисон прикрывает за ними дверь и нащупывает выключатель. – Как-то... Слишком тихо, - высказывает свое неуверенное предположение он. Щелк. Все пространство озаряется светом. И обе кровати оказываются пустыми. Минхо и Джисон нервно переглядываются, а затем Минхо подрывается с места, поднимая одеяло, под которым заведомо никого не было. – Что за херня? - ругается Минхо, поворачиваясь на Джисона, - Где Юна? Она- Минхо застывает на месте. Его взгляд наполняется ужасом, устремившись куда-то сквозь второкурсника, а по виску стекает холодный пот. Джисон тушуется от его вида, изгибая брови. – Ты чего? Выглядишь так, словно призрака увидел, - неловко смеётся Джисон, стоя на пороге комнаты. Но вся шутливость быстро испаряется, - ...Минхо? – Блять! Джисон оборачивается и видит позади себя знакомый силуэт. Бам. Тело Джисона падает на пол. Минхо подлетел к нему, но он не успел предотвратить удар. Он хватает Джисона и стискивает зубы. Поднимая глаза, он видит её: Юна стояла как неживая. Вся её кожа была бледная, а волосы почти закрывали лицо, но эти пустые и неестественные глаза всё равно пронзали душу. В её руках была книга в плотном переплёте – видимо, первое, что попалось под руку. Минхо почти не верит. Она действительно встала следом за Рюджин и, увидев их, решила устроить нападение? Юна и вправду сошла с ума. Минхо оттаскивает Джисона, когда девушка отмирает, бросаясь и на него. Они оба в ловушке. Джисон проваляется ещё пару минут, а Минхо к выходу не подобраться. Это конец. Минхо упирается спиной о стену, пока пытается удержать Джисона в своих руках. – Что ты творишь?! - он уворачивается от её замаха, оставляя Джисона возле кровати. Нужно обороняться, - Юна, приди в себя! Но она не слышала. Она рычит, делает замах, ещё, ещё. Минхо перехватывает её запястья, потянувшись за книгой. Юна её роняет. Она пинается. Замахивается голыми руками. Минхо никогда не видел её такой. Рюджин действительно... Жила все эти недели так? – Пиздец, - шипит Минхо, когда девушка царапает его ногтями. Раны жгут. Она впечатывает его в стеллаж. Книги хаотично летят вниз, - угомонись, Юна! - пытается вразумить её он, но было поздно. Она не слышала его. Минхо уклоняется. Отталкивает её в сторону. Юна ударяется поясницей о кухонный угол, но затем прижимается к нему, смотря на Минхо как на самого настоящего врага. Или добычу. Минхо пытается перевести дыхание в появившуюся возможность. Он бросает взгляд на Джисона. В крови бурлило что-то опасное. Сердце норовилось выпрыгнуть. Руки дрожали, Минхо ощутил это только сейчас. Предплечья горели, потому что на них остались длинные красные полосы – Юна не жалела силы. Минхо впервые не знает, что делать. В горле было сухо. Минхо смотрит на Джисона. Он отвлёкся ненадолго. Этого оказалось достаточно. – Угроза... - звучит хриплый голос, - Убийца. А затем звук лезвия. Минхо оборачивается. Юна держала в руках кухонный нож. Она сжимала его в обеих руках и смотрела на Джисона. Минхо не верит. Его глаза расширяются, а голосовые связки отказываются работать. Что за херня? Юна делает выпад вперёд. Минхо прикрывает собой Джисона. Он перехватывает её запястья, пытается дать отпор. Юна агрессивно пинается, мажет ножом куда попало, рассекая воздух и кожу Минхо на руках. Минхо стонет от боли, но не отступает. Руки немеют. Джисон. Сзади него был Джисон. Он должен был его защитить. Минхо пытается оттолкнуть её, а Юна возвращается с ещё большим рвением. – Уйди! Он - угроза! - истерит она. Минхо пытается сбить её с ног, и они падают вдвоём на пол. Кровь капает с рук Минхо прямо вниз, пачкая паркет. Юна не останавливается ни на секунду. Она сжимает нож в ладони и бьёт в Минхо. Он уворачивается, хотя становилось тяжелее и тяжелее. Руки слабели. Сильно. Юна била отчаянно, не жалея сил. Она бормотала что-то, всхлипывая и надрывая голос. Минхо не слышал. Уши забились собственным пульсом и дыханием. Перед глазами плыло. Он морщится от боли, теряя фокус. Девушка резко толкает его и наваливается сверху. Юна прижимает его к полу. Она замахивается, Минхо уворачивается, но девушка наносит удары снова, снова, снова. Лезвие впечатывается в пол возле его волос. Минхо из последних сил отталкивает её вбок. Юна с грохотом впечатывается в кровать. Нож выпадает из её рук. Минхо тяжело дышит, пытаясь встать на ноги. Он стискивает зубы, пытаясь противостоять ядовитой боли. Перед глазами темнело. С предплечья нещадно текла кровь. Раны могли быть и глубже, но это не упрощало ситуацию. Белая кожа была рассечена. Юна не жалела его, и несколько раз все таки смогла задеть. Ещё бы чуть-чуть, и она бы убила его. Она не мыслит трезво. Она опасна для общества. Минхо не думал, что всё настолько плохо. Никто не думал. И тогда Джисон медленно приходит в себя. Он хватается за голову, что кружилась. Его тошнило, и он едва проглатывал это чувство. – Что... Что произошло? - он находит взглядом Минхо, истекающего кровью. Глаза Джисона наполняюся паникой. Как у жертвы хищника. Он покрывается холодом, - М-Минхо?! Кто... - он замечает девушку, лежащую рядом на полу. Осознание режет его мозг напополам. Пальцы Юны дрожат, нащупывая нож на полу и пытаясь его взять. – Угроза... Она хватает его и бросается на Джисона. Парень бледнеет, инстинктивно прикрываясь руками. Минхо реагирует, двигаясь даже сквозь боль. – Джисон! Бам. Джисон дрожит. Он не может пошевелиться. Озноб скрутил все его мышцы. И.. ... Ничего не происходит. ?.. Он медленно убирает руки от лица, и его взгляд скользит по непонятной, по началу, картине: Минхо прижимал Юну к полу. Его руки нещадно тряслись. Глаза девушки... Побледнели. Словно лишились жизни. Сам Минхо дышал так, будто ему перекрыли кислород, и он отчаянно пытался вздохнуть хоть чуть-чуть. Его руки были покрыты кровью. Джисон несколько раз моргает. Он непонимающе ползет ближе. – Минхо? Он не верит собственному голосу. Он осип. Минхо не реагировал. Он смотрел на девушку под собой с дрожащими зрачками и едва успешно дышал через рот. Джисон опускает взгляд. Несчастный случай. Минхо оттянул Юну от Джисона. Выбил у неё нож. На этом следовало остановиться, но она сопротивлялась. Адреналин сказал закончить это. Минхо должен был просто вырубить её, но... Юна лежала неподвижно. Из её груди торчал нож. Он упёрся прямо в сердце, останавливая схватку летальным исходом. Рукоятка ножа была зажата между пальцев Минхо. Джисон бледнеет, в очередной раз застыв. Он смотрит на картину перед собой. Глаза наполняются слезами, размывая восприятие реальности. Нет, это не может быть правдой. Минхо не мог убить её. Это несчастный случай. Этого не должно было произойти. Джисон бегает глазами по лицу парня, но видит лишь ужасающее осознание в чужих глазах. Минхо убил Юну, пока пытался защитить себя и Джисона. Они сидели в тишине. Кровь растекалась по полу. От одного взгляда на неё - Джисону хотелось рыдать. Он не мог контролировать себя. Руки слабели. Джисон чувствует рвотные позывы. Он прикладывает ладонь ко рту, второй рукой обвивая живот. Джисон сворачивается пополам. Это не помогло. Джисона вырвало прямо на пол. Прямо возле тела Юны. Он тяжело дышит, но его слезы капали прямо в отвратительное мессиво на полу. Джисон не чувствовал такой слабости даже когда его держали на допросе. Наверное, потому что тогда он знал о своей невиновности. Сейчас Джисон был свидетелем, а его единственный любимый человек... Об этом было больно даже думать. Джисон захлебывается в рыданиях. Минхо, наконец, выпрямляется, отпуская нож. Он смотрит на свои запятнанные кровью ладони. В горле застревает вина. Он убил Юну. Подругу Рюджин. Их общую подругу. Да, она сошла с ума, но Минхо- Минхо не хотел, чтобы- Чтобы она- – Почему... - доносятся до него всхлипы. Минхо отмирает. Он здесь не один. Он защищал Джисона. Минхо кладет ладони на плечи второкурсника. Мягко, отчаянно. Минхо должен быть сильным. Для него. – Джисон. Джисон, послушай меня, - просит Минхо, встряхивая его. Джисон поднимает на него свои стеклянные глаза, - Джисон, об этом никто не должен узнать, слышишь? Это была самооборона. Я хотел защитить тебя и себя. Я хотел защитить нас, понимаешь? Я не хотел этого, - адреналин нещадно тряс их обоих, - прошу, послушай. Джисон, ты самое дорогое, что у меня есть. Я не хочу тебя терять, пожалуйста. Молит Минхо. Джисон не знал, что ему ответить, но он знал одно: Минхо не бросил его, когда все считали его убийцей. Минхо готов был принять его даже убийцей. Минхо врал на допросе, потому что ему доверял. Джисон обнимает себя за плечи. Юна всегда так делала. От этого болит сердце. Но так и правда легче. Он делает глубокий вздох и судорожно кивает. Хотя неизвестность пугала. – Д-да. Я знаю, - с надрывами отвечает он, - я... Я не уйду. Но что нам... Что нам делать, Минхо? Как же Рюджин? Йеджи? Черён? Чан? Минхо чувствует, как критически работает его мозг. Что им остаётся делать в такой ситуации? Минхо не сможет смотреть в глаза никому из их друзей. Он потерял брата. Он потерял друга, который тоже сошёл с ума и набрасывался на него, обвиняя в смерти Феликса. Он потерял подругу, которая тоже потеряла рассудок. Он не готов был потерять Джисона. Все эти жертвы из-за Чонина. Из-за гребанного Ян Чонина. И он дал им шанс. Минхо должен спасти хотя бы Джисона. – Будем бежать, - решает Минхо, - и как можно скорее. Остальные вряд ли нам помогут. – Но они наши друзья, - слабо возражает Джисон, - они должны хотя бы знать. – Я не хотел бы, чтобы кто-то об этом знал, - болезненно произносил Минхо, хотя понимал, что этому суждено случиться. И именно в этот момент дверь в комнату открывается. Минхо считает свою чуйку проклятой. *** – Отец прибудет с минуты на минуту, - Йеджи нервно кусает губы, - подниматься наверх опасно, но я- - она делает глубокий вздох, - я так переживаю за остальных... Все закончилось почти хорошо. Девушки втроем стояли на первом этаже возле консьержи, что уже висела на трубке с директором, касаемо произошедшего. Рюджин нашла Черён, и они побежали искать Йеджи внизу. Теперь они держались вместе. – Мы точно знаем, что это не я, не ты, не Рюджин, не Минхо, не Джисон и не Юна, - пытается её успокоить Черён, а затем поворачивается к Рюджин, - кстати, а почему... Они не пошли с тобой? – Минхо и Джисон? - Рюджин медлит. Затем на её лице медленно появляется ужасающее понимание. Она теребит края футболки, - Чёрт, я же Юну оставила одну. Они наверняка остались с ней. Я услышала об убийстве и совсем забыла про неё, - девушка хватается за голову, коря себя и чертыхаясь, - мне нужно вернуться. Они знали, что я не оставляю её одну и остались с ней, а я? Просто сбежала. Какой позор... – Будь осторожна. Я так рада была тебя увидеть, что я... Не хочу тебя терять так скоро, - переживает Йеджи, теребя пальцы, - мы подождем полицию здесь, хорошо? Возвращайся поскорее, пожалуйста. – Я приведу их всех, - обещает Рюджин и разворачивается, уходя в сторону лестницы. – Аккуратно! - вслед громко произносит Черён, но потом осекается. Убийца где-то наверху. Она переглядывается с Йеджи, - Когда Рюджин пришла за мной, мы никого не видели вокруг. Йеджи делает неуверенный выдох. – Я... Я не знаю. Он мог засесть где-нибудь в комнате. Чонин сказал мне, что слышал звуки борьбы в 22-ой комнате. Я не хочу рисковать, - признаётся она, опуская голову, - если умрёт ещё кто-то... Я уже буду считать это своей виной, что я проигнорировала это и ничего не сделала. Лучше перестраховаться. Сама я бы не пошла туда проверять. Черён кивает и замолкает, сложив руки в замок. Какое-то время они стоят в неловкой тишине, сгорая от нервов и переживаний. Затем девушка вновь говорит: – А Чонин... Где? Йеджи глупо моргает, не ожидав такого вопроса. Она задумывается. – Он... Кажется, он остался наверху, - она хмурится, - странно, что он не пошёл со мной. Хотя он сказал, что не хочет находиться на нижних этажах, потому что здесь опасно. Но не мог же он просто стоять в коридоре? - Йеджи задумчиво прикладывает палец к губам, - И Минхо с Джисоном дошли до Рюджин, значит, они встретили его в коридоре. – Это... И правда странно, - соглашается Черён. Йеджи тяжело выдыхает. – Да, но я не имею ни малейшего понятия, что это нам даёт. Типа... Чонин всегда был немного... Другим. Может, это нормальное для него поведение, - пытается подбодрить подругу она. Черён слабо улыбается. – Может, он решил предупредить остальных? – Было бы хорошо. Главное, чтобы он не навёл лишнего шуму. Не хочу, чтобы люди переживали по пустякам, - качает головой Йеджи, - может, это он и сказал Джисону и Минхо о произошедшем, а они сорвались проверять нас? – Да, наверное, - кивает Черён. Им обеим становится немного легче, - надеюсь, все наладит- – Девочки, - спешно вмешивается в диалог консьержа, - там полиция приехала. Они сказали, что нашли труп под окнами общежития. Йеджи и Черён переглядываются. Что-то болезненное оседает под их сердцем. Йеджи оправляется первая. – Труп? В смысле... – Твой отец, Йеджи, опознал её. Это Чхве Джису, - с соболезнованием произносит она, - скорая помощь уже едет. Черён издаёт писк. Они обе застывают на месте, не в силах переварить информацию. Йеджи чувствует слёзы, текущие по щекам. Черён хватается за её руку. – Мне нужно- Мне нужно увидеться с отцом. Йеджи срывается с места. Черён бежит за ней. *** Стены рушатся. Всё здание шатается. За дверьми раздается мешающий шёпот. Люди. – Ты это слышал? – Там что-то происходит. Наверное, стоит проверить. – С ума сошёл?! А если это опасно?! – Лучше, чтобы нас завалило обломками?! Тень нависает прямо над дверью. Ждёт. Щелчок. Любопытная голова высовывается в комнату. Парень с бритой головой смотрит на монстра перед собой. Его глаза округляются. Легкие перекрывает страх. Он делает шаг назад – Отростки пронзают его насквозь, вбивая в стену. Доносится крик соседа. Тело падает на пол с застывшей гримасой ужаса. Монстр беспорядочно заходит внутрь. Темные щупальца сжимают чужие руки и ноги. – Прошу, не надо! - он смотрит на окровавленную тушу своего напарника, - Я не хочу умирать! - срывается он на отчаянный крик. Но никто его не слышал. Отростки превращаются в жгуты, сжимая человеческие конечности в своей пустоте до истошных криков и слёз. Монстр поднимает ладонь. – Нет-нет! Он разжимает пальцы. Щупальца рвут его напополам. Алая кровь разливается по всей комнате, вытекая за порог. Отростки бросают тела без разбора. Монстр уходит дальше. За ним остается кровавый след. Монстр знал свою цель. Он направлялся на третий этаж. *** – Ты переживаешь? Ханна вздрагивает, не ожидав такого вопроса от соседки по комнате. Хотя, это было ожидаемо. Последние полчаса Ханна просто пялила в стену, поджимая к себе колени. Её мозг был заполнен мыслями о Хёнджине. Что-то казалось ей неправильным в их взаимодействии. – Да, это... Из-за Хёнджина. Он сказал мне, что сердце Чана занято, но они никогда не общались так близко. Ханна решает не упоминать, что её еще смутил его рост. Хёнджин в её памяти был несколько выше. Но это невозможно. Значит, ей просто показалось. – В общем, не знаю.. Он странно разговаривал, вот и всё, - качает головой Ханна, прикусывая палец, - да и с ним я тоже не виделась все это время... "Локдауна". Он даже ничего не сказал мне. Это почти... Обидно. – Ты можешь пойти увидеться с ним и спросить всё сама, а не сидеть здесь и грузить себя, - по-доброму усмехается её соседка по комнате, параллельно наводя порядок на рабочем столе, - знаешь, всегда лучше знать наверняка. Может, у них и правда какая-то супер важная встреча, - смеётся она. – Тогда мне лучше не лезть, разве не так? - Ханна сомневается, прижимаясь лбом к коленям, - Я не хочу им навязываться. Мне нравится их компания – они мои первые друзья здесь, но... Хёнджин ясно дал мне понять, что не рад меня видеть. – Это совсем на него не похоже. Соседка Ханны тоже занималась в художественном клубе. Она знала Хёнджина. Ханна знала Хёнджина. Он явно никого никогда от себя не отталкивал. – Я тоже об этом подумала, - тихо признаётся Ханна. – Значит, сходи и узнай! Что бы там важного у них не было – вы же сдружились, да? Друзья заслуживают знать правду, - решительно заявляет подруга. – Ты ведь не отстанешь, да? - Ханна тяжело выдыхает и встаёт с кровати, - Я схожу, так и быть. Но если они вдвоем меня прогонят – это твоя вина. – Конечно-конечно, - улыбается она, - Хёнджину-оппе привет. – Обязательно. Ханна вновь выходит в коридор. Она шаркает кроссовками по полу, пиная попадающиеся на пути камни. Их наличие здесь даже её не смущают. Общежитие было не лучшим – здесь часто падала подделка со стен и местами проглядывались трещины. Наверное, следовало бы напрячься, живя в таком ужасе. Ханна останавливается возле двери с номером "31". Она проводит пятерней по своим свежепокрашенным серо-синим волосам, а затем подносит кулак к двери. С лестницы доносится надрывный крик. Ханна замирает. Почему-то у неё дежавю. Только полчаса назад крика не было. Была чужая усмешка. Она чувствует чье-то присутствие. Опять. И что сейчас, она повернется и опять увидит Хёнджина? Или... Кого хуже? Проклятая дверь с номером "31". Ханна сухо сглатывает. Сердце забилось сильнее. Она медленно поворачивается и видит... Ничего. Пусто. Девушка глупо моргает, вглядываясь в тёмный коридор вдали. Кто кричал? Ей следует сходить проверить? А что она одна сделает? Если кто-то нападёт. – Надо позвать Чана и Хёнджина, - решает она, уже увереннее прижимаясь кулаком к двери. Горло внезапно обжигает. Девушка не останавливается. Тук-тук-тук. Ханна откашливается кровью. Она медлит, видя свою дрожащую руку. Перед глазами всё шатается. Она опускает голову, видя чёрное нечто, пронзающее её насквозь. Это было похоже на хвост скорпиона. И это впитывало в себя её собственную кровь. Ханна сгибается пополам. – Б-блять, - хрипит она. Второе щупальце обвивается вокруг неё, сжимая хрупкое тело до треска костей. Ханна издаёт болезненный стон, а затем отросток нещадно кидает её в стену. Монстр смотрит ей вслед, пока она не издаёт последний вдох. Затем он подходит к двери с номером "31". Злость 99% Монстра шатает. Его грудь хаотично вздымается, а изо рта идёт натуральное рычание. Всё под оболочкой закипает. Хочется содрать второе лицо с себя. Тьма просится наружу. Из-за дверей кто-то выглядывает. Отростки без разбора пронзают глупые души, пока стены и пол коридора не наполняются густым тёмно-красным цветом. Тела падают без разбора. Кто-то кричит. Где-то доносятся раздражающие звуки. Но монстра волновала только дверь с номером "31". Он хватается за голову, вжимаясь пальцами в оболочку с такой силой, что почти дырявит её. Отростки хаотично двигались, реагируя на любой звук и опасность. Стены ломались. Потолок медленно падал. Злость 100%. Щупальце выбивает дверь. Цифры "31" падают на пол. Монстр не контролировал отростки. Они буянят, встревая в разных направлениях, но он шёл дальше. Монстр заходит внутрь, потеряв всякий контроль. *** Повисает тишина. Глаза Рюджин застыли на бездыханном теле Юны. Она стоит на месте, и крайне медленно переваривает происходящее. Нет. Этого просто не может быть. Рюджин отводит взгляд через силу, но потом смотрит снова. Она не может заставить себя отвернуться на долго. Рюджин должна понять. Она должна действовать рационально. Криками не поможешь. Она поднимает глаза на Минхо и Джисона. Она смотрит на кровь на руках Минхо, на нож в его руке, на его предплечья, что были покрыты увечьями. Она смотрит на Джисона, который трясся как осиновый лист, рыдал, сидя на заблеванном полу. Она не морщится. В её сердце застыл ужас, а не отвращение. Рюджин сухо сглатывает. – Что вы наделали?.. Хриплым голосом спрашивает она, опуская голову. Слёзы не идут. Просто не получается. Рюджин подходит к телу Юны, переступая через книги, валяющиеся на полу. Она опускается на колени, пока Минхо и Джисон сидят, затаив дыхание. Они не знали, чего ожидать. Рюджин сама не знает, чего от себя ожидать. Но она не позволяет себе срываться на друзей. Даже если в руках Минхо нож. ... Минхо правда убил её? Рюджин поднимает неуверенный взгляд на парней. Ещё раз она смотрит на них. Молча пытается понять. Сделать выводы. Мозг работал неправильно. Он вспоминал всё произошедшее до. Это её вина, что Юна осталась такой. Рюджин знала о её состоянии. Знала, но ничего не делала. Она только понимала, что Юна опасна, но больше этому не препятствовала. Только срывалась на неё. И Рюджин лучше всех знала, на что была способна Юна. Она игнорирует кровь, липнущую к коленям. Вместо этого Рюджин делает глубокий вздох: – Она напала на вас, да? - тихо спрашивает она. Юна держала себя в руках только из-за присутствия Рюджин. Но Рюджин ушла, и Юна сорвалась. Девушка сжимает руки в кулаки. Джисон, наконец, находит в себе голос. – Да, - выдыхает он, - она вырубила меня, а потом начала драку с Минхо. Когда я очнулся, то думал, что всё кончилось. Я ослабил бдительность, и она напала снова, и тогда Минхо- Договорить он не успевает. Рюджин тянется к нему и обнимает, крепко прижимая к себе. – Я понимаю. Это моя вина. Если бы не я, тогда вы бы не были ранены, а она... - Рюджин проглатывает горький ком, не в силах договорить, - Я бы хотела, чтобы у вас был другой выбор. Я понимаю, что его нет. Я несла за нее ответственность, когда она сошла с ума. Я провалилась. – Ты сделала всё, что могла, - хрипло возражает Минхо, но все понимали, что это не так. Джисон утыкается в плечо Рюджин. – Прости, пожалуйста, прости. Она была тебе дорога. Мы хотели просто присмотреть за ней, но- – Джисон, правда. Хватит оправдываться, - просит она, сжимая футболку парня на спине, - я не глупая. Я знаю. Я жила с ней. Я тоже на неё срывалась. Один раз я даже защищалась, когда она сорвалась. У меня просто не было ножа под рукой. Я могла оказаться в такой же ситуации. Все могли. Хватит, прошу. Юна была мне дорога, но это- - Рюджин делает глубокий вздох, отпуская Джисона и опуская голову, - Это не та Юна, которую я полюбила. Она сломалась. Я её не починила. Оставила такой. Так что в этом можно винить только меня. Все замолкают. Минхо поджимает губы, смотря на нож в своих руках. Он хотел скрыть это от Рюджин, но теперь понимает, насколько бы это несправедливо было по отношению к ней. Джисон неопределённо смотрит на него, а затем смотрит на Рюджин. – Мы хотели сбежать с Минхо, - честно произносит он. Девушка молчит, а затем кивает. – И вы сбежите, - решает она. В одно мгновение Рюджин выхватывает нож из рук Минхо, оставляя свои опечатки по всей рукояти. Минхо вздрагивает, рефлекторно потянувшись вперёд. – Что ты делаешь- Рюджин поднимает ладонь Юны и кладёт её поверх рукояти ножа. Она пачкает руки и футболку кровью. Алая жидкость быстро впитывается в ткань, оставляя следы. Рюджин выпрямляется. – Мы все оборонялись. Я скажу полиции, что это несчастный случай. Скажу, что она сошла с ума. Я жила с ней эти недели. Я знаю лучше, - твёрдо произносит она, - а теперь уходим. Все. Полиция уже должна была приехать. Отец Йеджи меня знает. Он поверит мне. Убийца по-прежнему где-то здесь. И я не про вас. В этой ситуации вы - жертвы. Джисон и Минхо переглядываются, а затем встают. – Спасибо, Рю, - тихо произносит Джисон, - надеюсь, ты сможешь нас простить. – Себя не смогу. А вас – вполне. Сверху раздаётся несколько глухих стуков. Здание начинает трястись где-то над ними. Все трое переглядываются. – Что за херня? - не понимает Минхо, рефлекторно хватаясь за плечо Джисона, чтобы прижать его к себе, - Обвал? – Сматываемся, - четко решает Рюджин, - быстро! Втроем они выбегают из комнаты под периодические шатания стен. *** Чану опять снился кошмар. Он просыпается в пустой кровати и понимает, что Джису уже ушла. Он кладёт ладонь на грудь, чувствуя, как ускорился пульс. Парень уже особо ото сна ничего не помнил, но в голове застряла одна конкретная фраза: "Тебе не следовало лезть туда, где тебе были не рады." Безликий монстр, который произнёс это не был похож ни на один ужастик, который смотрел Чан из любопытства. Длинные когти на руках были направлены прямо на Чана. И он действительно испытал страх. Существо было могущественным и массивным. Когда Чан смотрел на свои трясущиеся пальцы, то чётко понимал свои чувства в этот раз. Страх. Опять. Ему снились кошмары всё детство, но до недавних дней он их не видел. Теперь это было замкнутым циклом. Он засыпал и видел монстров, которые тянут своих руки к нему, которые пытаются его убить, раз за разом. Чан не знал причину. Он встаёт с кровати в одних шортах и усаживается за стол, пытаясь прийти в себя. Джису ушла. Чан догадывался, что она не останется. К тому же, она сказала, что сегодня уезжает. Ей нужно собирать вещи и со всеми попрощаться. Чан бы тоже хотел попрощаться с ней нормально, а не... Так. Он чувствовал себя непривычно пусто, когда думал об их с Джису ночи. Если раньше он находил отголоски чувств в своих физических ощущениях, то мысли о Джису просто все затыкали. Он решал не думать об этом. Позже отправит ей сообщение. Вряд ли им удастся нормально поговорить после этого. Чан наугад выбирает книгу на полке. Он смотрит на обложку. Безымянная. Чан знал, что это за книга. Научный журнал его родителей. Он нашёл её у бабушки, когда поступал в университет и съезжал в общежитие. Он взял её с собой. Это последнее, что досталось ему от родителей. И хотя бабушка запретила ему поступать на учёного – Чан со своим интересом к науке ничего поделать не мог. Он тяжело выдыхает и листает знакомые страницы. Его родители что-то изучали. Бабушка не любила говорить об этом. Сколько бы Чан не читал их записи – он ничего не понимал. Где-то был шифр. Где-то неизвестные термины. Познаний не хватало из-за вырванных страниц, но попытка разгадать это... Занимала. Надолго. Чан погружался в это с головой и тратил на это всё свое свободное время. Он достаёт блокнот с собственными записями и догадками. Когда он потерял возможность чувствовать, то осталось полагаться лишь на собственный мозг, который начал работать усерднее. Чан берёт руки в карандаш и продолжает. Он по-прежнему чувствовал себя далёким от разгадки, но он не сдавался. Он переводит взгляд на собственные записи. "Изучение жизни. Нетрадиционной? Внеземной?" Это была главная догадка. На это наводило много вещей. Его родители описывали в журнале различные биологические процессы, строения тканей, физические показатели и прочие детали. Чан не мог назвать ни одного животного или человека с такими показателями. "Биологическая/метафизическая аномалия" "Способность к мимикрии" "Внутреннее содержимое является автономной кинетической сингулярностью" "Все ткани - временное проявление основной субстанции" "Делится на две фазы: внешняя оболочка и внутренняя полость" "Температура внутренней пустоты стремится к абсолютному нулю" "Нестабильные физические показатели" "Вес определяется весом внешней оболочки" "Объект способен к "Тканевой метаморфозе на лету" " "Гемо-метаболизм" Записи были потертыми, местами оборванными, так что Чан имел мало. Но то, что он читал и выделял – вводило в ужас. Его бабушка верила в мифологию, а родители... Словно изучали её. То, чего не существует, если верить рациональным мыслям. Но его родители изучали. Они пробовали ставить эксперименты на кусочке "внутренней полости". Его родители определили её как "Абсолютную Пустоту" "ЭКСПЕРИМЕНТ №1: ИЗМЕРЕНИЕ ГЛУБИНЫ Методика: В разрез тканей объекта ////////////////////////////////////////////////////////Фиксация прекращена через десять секунд. Результаты: Сигнал ////////////////////////////////////////////////ускорился ///////////////////////////////////////////////////////////// в зону притяжения ядра) /////////////////////////////////////////// Сигнал поглащён //////////////////////////// ///////////////////////////////////////////////// Глубина не зафиксирована. Вывод: Полость не имеет дна или ////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////" Это почти раздражало. Ну, если бы Чан умел чувствовать. Все словно было засекречено, скрыто или специально уничтожено. Он ломал голову над этим, но не имел ничего, кроме маленьких фактов. Все эксперименты обрывались на полуслове. Чан перечитывает выводы. "ЭКСПЕРИМЕНТ №2: ТЕРМИЧЕСКАЯ ДЕГРАДАЦИЯ" "Вывод: Пустота //////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////// Попытка "сжечь" сингулярность изнутри привела к её "кормлению". Нет ////////////////////////////" Был ещё один эксперимент. Тот, который приводил в ужас. "ЭКСПЕРИМЕНТ №3: ПОПЫТКА ВВЕДЕНИЯ ИНОРОДНОГО СОЗНАНИЯ" "Вывод:" Вывод был пустым. Была расписана цель и методика, но результаты обрывались на середине. Словно эксперимент был не закончен или оборвался по неизвестным причинам. Возможно, существо не терпело интервенции. Где-то с краю листа было написано карандашом: "Разрушать оболочку категорически запрещено." Это была последняя запись в журнале. До этого - сплошные догадки и малое количество информации. Чан устало выдыхает. Он действительно не понимает. Если подобное нечто действительно существует – это опасность. Самая настоящая. Ему достаточно было одного взгляда на записи, чтобы понять, что подобное существо не убить и не уничтожить. По крайней мере - не так просто, а он не видел, что это пытался изучить кто-то, кроме его родителей. Словно всё стёрто о них в этом мире. Его родители занимались чем-то опасным, возможно, в какой-то степени, незаконным. Чан от этого испытывал холод по всему телу. Что-то было не так во всей этой истории. Ведь смерть родителей в автоаварии никогда не была подтверждена. Чан знает, как говорил его психиатр: "по источникам". Он читал свою медицинскую карту. Он знает. Всё вырисовывалось в зловещую картину. Чан берёт карандаш и пишет все свои догадки в блокнот. Он не торопится, потому что всё равно планов на день не имел. Смерть родителей и их деятельность были теми вопросами, на которые он хотел иметь ответы. И журнал – это всё, что у него есть. Где-то раздается несколько глухих стуков. Крик. Что-то рушится. А затем стук в дверь. Чан напрягается. Он встаёт со своего места и идёт к двери, но что-то его останаливает. Он прислушивается. – Б-блять. Это был голос Ханны. Чан вздрагивает, тянется к ручке, но слышит сильный грохот. Он пятится назад раньше, чем успевает подумать. Дверь выбивают. Чёрные отростки заполняют его комнату, кружась вокруг него, а по их центру был... Чонин. Нет, не Чонин. Что-то хуже. Монстр с остатками лица Чонина. Его кожа разодралась местами и было видно лишь чёрную непроглядную пустоту. Его глаза горели чем-то красным, неживым и жутко пугающим. Вся его кожа покрылась чёрными пятнами - он был похож на сломанную куклу. Чан пятится назад, спиной прижимаясь к стеклу окна. Его трясло. Сердце лихорадочно билось. В голове не было ни единой трезвой мысли. Если раньше он думал, что испытывает страх, то сейчас он испытывает самый настоящий ужас. Монстр делает несколько тяжелых шагов к нему. Нечеловеческий взгляд скользит к журналу и записям. Монстр рычит. В следующее мгновение щупальце заталкивает бумаги в пустоту на груди монстра. Все растворяется там, где у человека были бы рёбра. Чан напрягается. Неужели перед ним...? Чан бегает глазами, судорожно пытаясь сопоставить факты, пока монстр трясся перед ним как перед главной и самой желанной добычей. Он делает шаг вперёд. Чан вжимается в стекло. "Внешняя оболочка и внутренняя полость" "Абсолютная пустота" "Полость не имеет дна" Все факты объединяются в это. Чонин никогда не был человеком. Он им притворялся. Он был монстром. Одним из тех, кого пытались изучить его родители. Вероятнее всего, они погибли от его же рук. И тоже самое ждёт Чана. Чан тянется к оберегу на своей шее, сжимает его, но не может произнести ни слова. Монстр смотрит на оберег и по-животному усмехается. Голос монстра лишь отдаленно напоминал голос Чонина. – Наконец-то, - рычит он, оказываясь в двух шагах от Чана. Парень не успевает среагировать. Плотные и невероятно холодные отростки сжимают его со всех сторон, лишая возможности шевелиться, - я ждал этого. Я жаждал этого. Знаешь, как отвратительно существовать, когда из-за какого-то человека ты теряешь над собой контроль? Чан оказывается навесу. Монстр поднимает на него голову и его лицо искажается в зловещем оскале. Подобие губ изгибается не по-человечески сильно. Все его тело было запачкано чьей-то кровью. Чан не мог отвести глаз. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но оторопело понимает: У него больше нет голоса. – Я заберу тебя с собой. Ты мне нужен живым, - рычит монстр, вжимая Чана в себя. Щупальца крепко обвиваются вокруг них обоих. Парень сопротивляется, но уже было поздно. – Создатель будет рад. Я исполнил указ. Удовлетворённо завершает монстр, а затем отростки скрывают их в плотный кокон, лишая доступа к миру. Чан теряет сознание, задыхаясь от нехватки кислорода. *** Комната допроса пестрила серыми оттенками, давящими на сознание. Здесь ломалась психика и уверенность, а люди сходили с ума и рыдали. Отец Йеджи тяжело выдыхает, смотря на Йеджи и Черён. Он уже допросил Рюджин и двух парней, которые ранее наблюдались в участке. Дело Шин Юны предположительно закрыто. Он выразил соболезнования её родителям, объяснив ситуацию. Их дети дружат недавно, но все близко знакомы, и от этого это ситуация становилась ещё больнее. Йеджи и Черён не могли остановить слёзы с момента нахождения тела Джису. Потом, они узнали о смерти Юны, и пошла вторая волна горя. Отцу Йеджи было больно на это смотреть. Он любил всех подружек дочери как родных, но сейчас нужно было продвигаться по делу. На столе лежала предсмертная записка Джису. – Мои парни нашли её в комнате на полу. Окно было открыто. Предположительно, Джису совершила самоубийство. Вы можете опознать её подчерк? Пауза. Черён опустошённо опускает голову вниз, не в силах как-то содействовать делу. Тогда Йеджи дрожащими пальцами берёт листок и несколько раз кивает, всхлипывая. – Да, это её, - на грани истерики подтверждает она, - мы... Мы можем прочитать? Её отец неоднозначно кивает. Он знает, что они имеют право прочитать записку, потому что там есть обращение и к ним, но... Он переживал за их ментальное состояние. "Сегодня меня уже не станет. Я хочу сказать спасибо всем, кто был со мной. Это моё решение. Я знаю слишком много. Это невыносимо. Жизнь потеряла для меня краски. Хочу обратиться к каждому отдельно: Джисон, мне жаль, что я не успела с тобой сблизиться настолько, насколько хотела. Ты хороший парень. Я знаю, что ты ни в чём не виноват. Минхо, спасибо, что заботишься о Джисоне. Мы тоже не так много общались, но вы, ребята, хорошие. Я это знаю. Чан, ты через многое прошёл. Я хочу сказать спасибо за всё то, что ты для меня сделал. Ты лучший друг, который у меня был. Ты не испытываешь чувств к людям, но ты смог стать самым близким для всех. Жаль, что ты не стал частью студсовета. И жаль, что тебе не так долго осталось. Я не знаю, чем именно ты это заслужил, но ты в опасности. Надеюсь, ты успеешь это прочитать. Мам, пап, я надеюсь, что вы теперь перестанете меня игнорировать. И, наконец, самые дорогие мне люди: Юна, мне жаль. Я слышала, что ты очень мучаешься сейчас и не можешь прийти в себя. Я любила проводить с тобой время. Все коты и кролики в моём приюте любили тебя. Надеюсь, ты восстановишься и поиграешь с ними снова. Я знала тебя только этот год, но ты так легко влилась в нашу компанию, что, как будто, всегда принадлежала здесь. Рюджин, ты очень ценный друг. Ты всегда была опорой и стержнем для всех. Надеюсь, ты продолжишь быть такой же светлой. Девочкам будет тяжело, они будут много плакать. Ты никогда не плачешь. Ты держишься. Для всех. Позволь кому-нибудь тоже позаботиться о себе, и разберись, наконец, с Юной. Я видела, как вы смотрите друг на друга. Черён, я очень скучаю. Я знаю, что мы не виделись эти недели, но я не могла по-другому. Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Как там пекарня? Пожалуйста, если у тебя будет время, то займись моим приютом. И не забрасывай танцы, у тебя большой талант. Даже, если ты считаешь, что в кулинарии у тебя больше успехов (Что, конечно, тоже правда). Это я тебе как хореограф говорю. Скучаю по твоей выпечке! И, наконец, Йеджи. Прости. Это первое, что я хочу тебе сказать. Я не буду рассказывать всё, что произошло со мной. Я знала слишком много и не хотела подвергать опасности вас. Я долго не знала, чью сторону мне занять и паранойя сказилась на мне. А потом было слишком поздно. Ты, наверное, самый лучший человек, которого я когда-либо встречала. Не перетруждайся, прошу. Работай и отдыхай равноценно. Найди себе людей, которые будут тебя ценить. Живи счастливо. И я буду счастлива тоже Спасибо." Йеджи с трудом дочитывает записку. Слёзы заслонили ей обзор еще на середине. Она спешно их вытирает и шмыгает носом. Черён рядом прижимается к ней, пытаясь не плакать, но проваливаясь в этом. Отец Йеджи тяжело выдыхает. – Вот, попейте, - негромко, но не раздраженно произносит он. Он не умеет заботиться от всего сердца, но больше не мог смотреть на их страдания. Он протягивает им два стаканы воды, которые принес кто-то из его коллег, пока они читали. Они принимают их с тихой благодарностью и залпом осушают. Черён говорит первая: – Я не знала.. Никто не знал, - честно говорит она, - Джису перестала поддерживать контакт с кем-либо из нас. Йеджи искала её по всем комнатам каждый день. Я не знаю, где она была. И я не знала, что она планировала... – В этой записке много улик, - тяжело вдыхает отец Йеджи, - но было бы проще, если бы Джису действительно написала все, что знала. Она предугадала смерть Бан Чана. Но она не знала о смерти Юны. Значит, это точно разделенные случаи, и показания Рюджин это подтвердили, - рассуждает он, - если верить записке - она узнала все недавно. Остальные умершие в этот день к вам отношения не имеют, хотя предыдущие жертвы были связаны напрямую с Чаном. Бан Ханна, к слову, тоже погибла. И Хван Хёнджин. Мне сообщили, что они дружили с Чаном. Это так? – Да, они занимались в одной секции, - подтверждает Йеджи, вытирая слёзы, но вслушиваясь в слова отца. Они обе хотели быть полезными. – Кроме них ещё десять жертв. И всё общежитие было разгромлено. Выжившие сообщают, что те, кто выходил из комнат - моментально погибали, потому что из коридора постоянно доносились крики. Больше похоже на сокрытие свидетелей, - он задумчиво трёт подбородок, - но есть ещё кое-что.. Мы заметили странную деталь. Посмотрите в угол листка, - кивает он на записку. Йеджи и Черён берут листок в руки, опуская взгляд вниз. "Ян Чонин, я всё равно люблю тебя." – Ян Чонин? - первая спрашивает Черён. Они с Йеджи переглядываются, - А это... Кто? Отец Йеджи хмурится. – Я надеялся, что вы знаете ответ на этот вопрос.. Мои люди проверили все архивы университета, но человека с таким именем не нашли. Директор и завуч разводят руками. – Оно... Кажется мне знакомым, но, вероятнее всего, я просто выдумываю, - качает головой Йеджи, безнадёжно кладя листок обратно, - прости, пап.. – Ничего, - мужчина показывает ладонь, чтобы они остановились, - не ваша вина. Это уже мои проблемы. Будем изучать ближайшие районы, но есть ещё кое-что. Йеджи и Черён вопросительно поднимают головы. – В вашем общежитии была найдена одна... Странная комната. Консьержа утверждает, что там никто не жил, но... - полицейский прочищает горло, - Там висело много фотографий на стене. Ваши в том числе. И даже Джису. По центру была фотография самого Бан Чана, и... Все его друзья. Умершие до этого момента - тоже. Они зачеркнуты. Даже Джису. Юна - нет, значит, маньяк не ожидал её смерти, но про Джису знал. Поэтому мы и подумали, что этот Ян Чонин имеет какое-то отношение к делу. Отец Йеджи тяжело выдыхает, и в его усталых глазах появляется облегчение. – Не знаю, что этот Бан Чан сделал ему, там даже его медицинская книжка лежала, но отпечатков ноль. Однако, если бы он не добрался до него, то вы, вероятно, погибли бы следующими. Мне жаль ваши утраты, но я искренне счастлив, что вы живы. Это главное для меня, - мужчина выглядит погрустневшим. Йеджи чувствует страх, но кивает. Черён следует её примеру. Они могли быть следующими, если бы кто-то не добрался до Бан Чана. И вероятнее всего, это был Ян Чонин. Что это за имя такое? .. *** Кладбище встречает холодом и гнетущим ощущением ответственности. Возле какой-то могилы плакали родители, коря себя за то, что не присматривали за ребёнком, игнорировали его существование и не обращали внимания на сигналы. Старушка задерживается, разглядывая могилу со стороны. "Чхве Джису 20ХХ-20ХХ" Молодая. Рядом, видимо, стояли её родители и горько оплакивали утрату. Неподалёку стояло двое юношей и девушка, возле двух могил. "Ли Феликс 20ХХ-20ХХ" "Шин Юна 20ХХ-20ХХ" Они выглядели потрёпанными. Девушка говорила что-то о смене города, и парни ее поддержали. Сказали, что тоже планируют уезжать прочь. Старушка неверяще качает головой и идёт к тому, к кому шла изначально. Но связь между происхоядщим она, конечно же, уловила. Она слышала новости. Много подростков погибло в это злосчастное утро. Её интересовал только один, находящийся рядом с могилами собственных родителей. "Бан Чан 20ХХ-20ХХ" – Эх, Чан-и, - тяжело выдыхает женщина, кладя несколько цветочков возле твёрдого надгробия, - я же просила тебя не лезть в это. Она присаживается рядом, просто смотря на могилу внука, пока позади доносились различные голоса, оплакивающие другие утраты. Бабушка не плакала. Она почувствовала это ещё во время визитов Чана. Обереги, которые она ему давала – не отталкивали неизбежное, но плохо влияли на монстра, охотящегося за ним. Старушка ставит одну свечку возле цветов и поджигает её. Она здесь надолго. Можно помедитировать и почтить память своего единственного и любимого внука. Последний родственник погиб. Голоса на фоне затихают, люди уходят. Ни у кого не было столько времени стоять над могилами, сколько было у неё. В любом случае, она ощущала и собственную смерть скоро. Не долго ей осталось. Годы забрали всю жизненную энергию. И не только они. Старушка открывает глаза ровно через два часа, когда свеча догорает наполовину. Можно было подумать, что она решила вздремнуть, но дело было в другом. Возле могилы её внука стояло чудовище. Пожалуй, худшее, которое она видала за всю свою длинную жизнь. И тем не менее, она его узнала. – А вот и Смерть пожаловала, - смеётся она, - давно стоишь, ась? – Тебе было велено смотреть за своим внуком, раз за детьми не сумела, - укоризненно начинает безликий монстр с когтями на руках и очками поверх белой переносицы. Он был длинным, худощавым - определённо пугающим и устрашающим. Но не для старушки. – Ты поучи меня еще людей воспитывать, - плюётся она, - я не знала, что он украл у меня журнал и начал изучать их дело. – Внимательнее надо быть, он не должен был погибать так рано. И он, и остальные имели долгую судьбу, - монстр скрещивает руки на груди. Женщина обиженно отворачивается. – И чья вина? Твоё дитя погубило лишние жизни. Может, это ты детей воспитывать не умеешь? - дразнит она. Монстр явно начинает злиться. Он стискивает свои когти в тёмные кулаки, норовясь прям здесь убить старушку, но он этого не делал. – Я ошибся, - признаёт он, - при его создании я добавил ему ошибку, чтобы он не забывал о своей цели и добрался до твоего внука. Он сам выбирал путь. – Как звать-то его хоть? Уже погубил, небось, - качает головой она. Смерть тяжело выдыхает. – Y-19. Ян Чонин, по вашему, - сообщает он, - я забрал у него сознание на время. Оно требует правок. Он хороший экземпляр, но не идеальный. Твоего внука жизни я уже лишил. – И меня хочешь, да? Я чувствую это. Еще и появился предо мной. Те, кто увидели Смерть - долго не живут потом. Я-то знаю. – Это уже твоя судьба. Я не вмешивался в неё. Время подошло, а у нас есть разговор, так что я здесь, - защищается он, - так что лучше скажи мне, что пошло не так. Ты же делала с ним что-то, чтобы он не лез в дела родителей, или я не прав? – Алекситимия, знаешь? - уже серьезничает она, но говорить давалось тяжелее из-за возраста, - Я, между прочим, вам на угодья - внука чувств лишила и запрещала ему в науку лезть. Всё равно ослушался, вот и поплатился, - она кивает на могилу, - совсем бабулю не слушает. – Твой ребёнок полез туда, где ему были не рады, - злится монстр, - и тоже самое, касаемо твоего внука. Проклятый род. – Все в меня, - гордо произносит она, - чего-то ещё хотел? – Нет, - он выпрямляется, - надеюсь, что вы, людишки, со смертью больше играться не станете. На этот раз я уж точно стёр всем память. Ты осталась последняя, но и ты скоро умрёшь. – Знаю-знаю, - качает головой она, - у меня нет намерений передавать это кому-то. Уже намучалась с этим, а ты меня на том свете потом встретишь. Как мне тебе в глаза смотреть? – У меня их нет. – Вот именно, - издевается она, - теперь иди, мне внуку погадать надо. Я ему обещала, что в среду это сделаю. Смерть бесится, но позволяет ей, потому что уже знает, что старушке осталось недолго. Она сделала всё, что могла для своего рода, но этого оказалось недостаточно. Нельзя людям знать про иные миры. Это ведёт к непоправимым последствиям. Бабушка Чана умерла ровно через три дня. Смерть заперла всё их семейство в своём миру, больше никому не позволяя изучать их тайны. Все улики были стёрты. Дело о мертвых студентах закрыто.