Ревность по Хендерсону.

Если вы полагаете, что быть главным врачом крупнейшего в стране института скорой помощи — это сидеть в уютном кабинете, попивать кофеек и подмахивать бумажки, то вы глубоко заблуждаетесь. Это значит — вставать в половине шестого утра, к семи быть на планёрке, к восьми разгребать авгиевы конюшни бюрократии, а к полудню мечтать о бутылке валерьянки и билете в один конец куда-нибудь на необитаемый остров. Ирина Алексеевна Павлова знала это как никто другой, потому что прошла все круги административного ада — от рядового хирурга до главврача, а потом, стараниями Минздрава, обратно. Собственно, именно с Минздрава всё и началось. В тот вторник, когда секретутка Максим Юрич положил ей на стол конверт с гербовой печатью, Павлова ещё не знала, что её жизнь через сорок восемь часов треснет по швам. Она вскрыла конверт, пробежала глазами по казённым строкам и почувствовала, как внутри что-то обрывается. Коротко и сухо: «В связи с реорганизацией управленческой структуры… на должность главного врача назначен… Лазарев Константин Германович… Павловой И.А. предписано вернуться к обязанностям заведующей отделением экстренной хирургии…» Три раза перечитала. На четвёртый раз швырнула конверт на стол и расхохоталась — зло, лающе, нехорошо. Лазарев. Главный врач. Над ней. Тот самый Лазарев, который ещё вчера был её подчинённым, который постоянно опаздывал на планёрки, пререкался, хамил, срывал график операций, а потом смотрел на неё своими наглыми голубыми глазами и улыбался так, что хотелось одновременно влепить ему пощёчину и поцеловать в ответ. Тот самый Лазарев, с которым у них была — она даже мысленно не могла подобрать слова — какая-то химия. Нет, не химия. Алхимия. Гремучая смесь из ненависти, профессионального уважения и такого напряжения, что воздух в операционной искрил, когда они стояли рядом. И теперь он — её начальник. — МаксимЮрич! — крикнула она в селектор. — Да, Ирина Алексеевна? — Кофе. Двойной. И коньяк. — Коньяка нет, Ирина Алексеевна, — растерянно отозвалась секретарша. — Тогда валерьянку. Целый пузырёк. С меня премия. Она отключила связь, откинулась в кресле и уставилась в потолок. Светильник там был старый, ещё советский, с трещиной на плафоне — заменить руки не доходили. Теперь уже точно не дойдут. Интересно, он уже знает? Конечно знает. Небось сидит сейчас в кабинете заведующего — её бывшем кабинете, между прочим, с её любимым фикусом на подоконнике и её коллекцией медицинских справочников, — и лыбится. И крутит в пальцах ключи от её бывшей приёмной. И думает, что жизнь удалась. Ну ничего. Она ещё посмотрит, кто кого. Секретут принес кофе и пузырёк валерьянки. Павлова выпила и то и другое — первое залпом, второе закапала в стакан с водой, как положено, — и принялась за бумаги. Если уж её лишили должности, то хотя бы отделение она из рук не выпустит. Экстренная хирургия — её детище, её вотчина, её личный фронт. И горе тому, кто попытается туда сунуться со своими порядками. Особенно если этот кто-то — Лазарев. *** На следующее утро Павлова явилась в отделение ровно в семь ноль-ноль, как всегда. Пучок — волосок к волоску. Халат — хоть сейчас на обложку «Медицинского вестника». Лицо — непроницаемое, как у статуи с острова Пасхи. Никто не должен видеть, что она зла. Никто не должен знать, что она вообще способна на эмоции. Но персонал всё равно что-то чуял. Медсёстры перешёптывались в ординаторской, врачи прятали глаза, даже вечно невозмутимый анестезиолог Кравцов поздоровался с ней как-то особенно почтительно, что само по себе было дурным знаком. — Доброе утро, Ирина Алексеевна, — пропел он, прижимая к груди планшет. — Как вы сегодня? — Замечательно, Кравцов. Как никогда, — она улыбнулась так, что у анестезиолога волосы на загривке встали дыбом. — А что, есть повод для беспокойства? — Нет-нет, что вы, — он попятился. — Просто… ну, вы же знаете… перестановки там… — Я в курсе перестановок. Работаем в прежнем режиме. Она прошествовала в ординаторскую, раздала указания, проверила график операций. Всё как обычно, только теперь в углу сознания зудела мысль: он где-то рядом. В её бывшем кабинете. Сидит в её кресле. Дышит её воздухом. Лазарев появился в отделении через час. Она услышала его шаги раньше, чем увидела его самого, — тяжёлые, уверенные, с той особой разболтанной грацией, которая всегда её бесила. Он вошёл в ординаторскую, и разговоры мгновенно стихли. Выглядел он, надо признать, соответственно должности. Костюм, а не хирургичка. Галстук, а не расстёгнутый ворот. Волосы даже причёсаны, чудеса случаются. Но глаза — те же самые, голубые, нахальные, с искорками, которые обещали неприятности всем окружающим, а ей — особенно. — Доброе утро, коллеги, — произнёс он, окидывая взглядом собравшихся. — Как вы знаете, в нашей административной системе произошли изменения. Я назначен исполняющим обязанности главного врача. Пауза. Все замерли. — Ирина Алексеевна, — он повернулся к ней, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую она ненавидела больше всего: смесь уважения и насмешки. — Рад, что вы остаётесь в команде. Отделение экстренной хирургии было и остаётся гордостью нашего института. «Было и остаётся». О, он явно репетировал эту речь. Наверняка перед зеркалом. — Благодарю, Константин Германович, — ответила она тоном, которым обычно говорят «я тебя уничтожу при первой возможности». — Можете не сомневаться, отделение продолжит работу в штатном режиме. Я лично прослежу. Их взгляды скрестились, как клинки. Воздух в ординаторской наэлектризовался. Кравцов тихо отступил за спину ординатора, справедливо полагая, что находиться на линии огня небезопасно. — Не сомневаюсь, — улыбнулся Лазарев. — Зайдёте ко мне после обхода? Нужно обсудить график операций и кое-какие административные вопросы. «Кое-какие административные вопросы». Можно подумать, он всю жизнь просидел в начальственном кресле. — Непременно, — процедила Павлова. Он кивнул и вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и абсолютной тишины. Когда дверь закрылась, Кравцов выдохнул: — Ну, коллеги, кажется, у нас начинается эпоха великих потрясений. — Не дождётесь, — отрезала Павлова. — Работаем. Но внутри у неё всё кипело. *** Прошла неделя. За эту неделю Павлова убедилась в трёх вещах. Во-первых, Лазарев в роли начальника был невыносим. Он умудрялся появляться в отделении по пять раз на дню с идиотскими вопросами: «Как дела?», «Нужна помощь?», «Может, чаю?». Он согласовывал каждую мелочь, которую раньше она решала единолично. Он улыбался. Он пах так, что у медсестёр подкашивались ноги. И главное — он смотрел на неё. Постоянно. Так, словно ждал чего-то. Словно проверял. Словно играл в какую-то свою, одному ему ведомую игру. Во-вторых, она сама была на взводе. Неделя без настоящей власти далась ей тяжелее, чем три бессонных дежурства подряд. Она привыкла командовать, а теперь вынуждена была докладывать. Ей, Павловой, докладывать Лазареву. Абсурд. А в-третьих — в «Склиф» приехал профессор Майкл Хендерсон. Он возник на горизонте в среду, как возникают все значительные события в больничной жизни: внезапно и с помпой. Американский сосудистый хирург с мировым именем, автор революционной методики аортопластики, обладатель грантов, премий и, как выяснилось, безупречной улыбки. Хендерсону было сорок пять, он был высок, широкоплеч, седовлас и голубоглаз, а его хирургический опыт исчислялся тысячами операций в лучших клиниках мира. Департамент здравоохранения прислал его на две недели — обменяться опытом, провести несколько показательных операций и, вероятно, лишний раз напомнить местным врачам, что небосклон мировой медицины не заканчивается Садовым кольцом. Для Павловой это стало глотком свежего воздуха. Хендерсон оказался не только блестящим хирургом, но и приятным собеседником. Он говорил по-русски с лёгким акцентом, превращавшим каждое слово в комплимент. Он разбирался в литературе, любил Чехова и почему-то особенно выделял Павлову из всего персонала. На первой же планёрке он уселся рядом с ней, а после подошёл знакомиться: — Доктор Павлова, — произнёс он, задерживая её руку в своей чуть дольше положенного, — я читал вашу статью о малоинвазивной коррекции аневризмы аорты. Это блестящая работа. Я цитировал вас в своём прошлогоднем обзоре. — Благодарю, профессор, — она улыбнулась краешком губ. — Ваша методика, в свою очередь, вдохновила меня на несколько экспериментов. — Экспериментов? — его глаза загорелись. — Вы должны рассказать мне всё. И, пожалуйста, зовите меня Майкл. Она заметила, как при этих словах стоящий у окна Лазарев напрягся. Едва заметно, едва уловимо — но напрягся. И в этот момент в её голове, словно лампочка, зажглась идея. А что, если… Нет, это было бы слишком по-детски. Слишком глупо. Слишком… эффективно? Она покосилась на Лазарева. Он сверлил взглядом американца с выражением лица, которое она не могла расшифровать. Ревность? Раздражение? Просто профессиональная неприязнь? Как бы то ни было, это выражение ей понравилось. Она повернулась к Хендерсону и улыбнулась — на этот раз теплее: — Майкл, могу я пригласить вас на кофе? У нас в ординаторской стоит вполне приличная кофемашина. Заодно обсудим мои эксперименты. — Почту за честь, — просиял американец. Лазарев за их спинами сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Игра началась. *** Следующие три дня превратились для Павловой в увлекательный тактический эксперимент. Она, как заправский стратег, выстраивала кампанию по выведению Лазарева из равновесия, и надо сказать — получалось у неё блестяще. Хендерсон, ничего не подозревая, стал её главным орудием. В понедельник она провела с американцем совместную операцию — сложнейшую аортопластику, длившуюся шесть часов. Они работали в паре, и это было похоже на танец: Майкл подавал инструменты с грацией фокусника, она оперировала с ювелирной точностью, а ассистенты только переглядывались — настолько слаженно действовали эти двое. После операции Хендерсон в присутствии половины отделения поцеловал ей руку и назвал «лучшим сосудистым хирургом Европы». Лазарев, проходивший мимо с каким-то отчётом, споткнулся на ровном месте. Во вторник она пригласила Майкла на обед в больничную столовую и целый час просидела с ним за отдельным столиком, обсуждая Чехова. Американец цитировал «Вишнёвый сад» с ошибками, но с таким энтузиазмом, что она невольно смеялась. Лазарев, обедавший за соседним столом в компании Куликова, смотрел на них с видом человека, которому только что сообщили о неизлечимом диагнозе. В среду Хендерсон пригласил её на конференцию в Бостон. Пригласил официально, при всём отделении, вручил конверт с программой и сказал: — Доктор Павлова, я был бы счастлив видеть вас в числе наших спикеров. Более того, — он понизил голос, но недостаточно, чтобы Лазарев, стоявший в трёх метрах, не услышал, — Бостонский госпиталь ищет руководителя отделения сосудистой хирургии. Вы — идеальный кандидат. Подумайте об этом. Повисла тишина. Павлова медленно взяла конверт. Она чувствовала на себе взгляд Лазарева — тяжёлый, обжигающий, — но не обернулась. — Я подумаю, Майкл. Спасибо за доверие. Американец расцвёл. Лазарев, напротив, сжал кулаки в карманах халата и стремительно вышел из ординаторской. — Кажется, ваш главный врач чем-то расстроен, — заметил Хендерсон, глядя ему вслед. — Ему просто нужно привыкнуть к новой должности, — небрежно бросила Павлова. — Она ему не по размеру. Вечером того же дня она сидела в своём кабинете (уже не главврача, но всё ещё заведующей — и это было слабым, но утешением) и писала заявление. Не на увольнение — нет, она не собиралась сдаваться так просто. Это был черновик. План действий. Она ждала. Ждала, когда Лазарев сорвётся. Когда он придёт к ней и скажет то, что она хотела услышать. Когда он наконец перестанет изображать из себя большого начальника и станет тем Костей, который когда-то — ей казалось, что когда-то, — смотрел на неё не только как на коллегу. Но он не приходил. Она флиртовала с Хендерсоном всё откровеннее. Смеялась его шуткам, принимала его комплименты, позволяла ему задерживать её руку в своей. Она видела, как дёргается кадык Лазарева каждый раз, когда американец наклоняется к ней слишком близко. Она чувствовала его взгляд — злой, ревнивый, почти отчаянный. Но он молчал. И тогда она решила идти до конца. В четверг утром она положила на стол Лазарева заявление. Не черновик — настоящий документ, подписанный и заверенный. «Прошу освободить меня от должности заведующей отделением экстренной хирургии в связи с переходом на работу в Бостонский госпиталь». Пусть теперь попробует не отреагировать. *** Лазарев прочитал заявление в девять утра. В девять ноль пять он уже ворвался в кабинет Павловой без стука — впервые за всё время своего начальствования позволив себе ту бесцеремонность, которая раньше была его фирменным стилем. Дверь хлопнула о стену. Ирина Алексеевна сидела за столом и методично сортировала истории болезней. Она не вздрогнула. Она ждала этого. — Что это?! — он швырнул заявление на стол. — Бумага, — ответила она, не поднимая головы. — Гербовая. С печатью. Ознакомьтесь. — Я ознакомился! — он упёрся ладонями в столешницу. — Ты с ума сошла? В Бостон? С этим… с этим американским пингвином?! — Профессор Хендерсон, — поправила она ледяным тоном, — выдающийся специалист в области сосудистой хирургии. И он предложил мне должность, которую я заслуживаю. В отличие от некоторых. — Какую должность? — Лазарев сузил глаза. — Руководителя отделения? Деньги? Статус? — Свободу, — отрезала она. — Возможность работать там, где меня ценят по достоинству. А не там, где меня понижают до уровня подчинённой без объяснения причин. — Ира… — Ирина Алексеевна, — поправила она, выделяя отчество особенно отчётливо. Он смотрел на неё несколько секунд, тяжело дыша. Потом выпрямился и обошёл стол. Она напряглась. — Значит, так, — произнёс он негромко, и в его голосе зазвучала та самая опасная интонация, которую она слышала всего пару раз за все годы работы: интонация человека, дошедшего до точки кипения. — Сейчас ты встанешь. Посмотришь на меня. И скажешь правду. — Я не обязана… — Встань, — повторил он, и слово ударило как хлыст. Она встала. Не потому, что испугалась, — просто любопытно стало, что он будет делать дальше. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него снизу вверх (он всё-таки был выше на полголовы, и это всегда её раздражало). — Я слушаю. — Ты не летишь в Бостон, — сказал он. — Простите? — Ты не летишь в Бостон, — повторил он раздельно. — Потому что ты нужна здесь. Потому что это отделение развалится без тебя. Потому что я… — он запнулся. — Вы — что? — её бровь изогнулась в саркастической дуге. — Скажите это, Константин Германович. Я хочу услышать. — Я не дам тебе уехать, — выдохнул он. И шагнул к ней. В следующую секунду она оказалась прижатой к книжному шкафу. Его руки легли на её талию, пальцы впились в ткань халата. Лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица — такое близкое, что она видела, как бешено бьётся жилка у него на виске. — Ты добилась своего, — прорычал он. — Ты хотела, чтобы я сорвался? Я сорвался. Ты хотела увидеть, что мне не плевать? Мне не плевать. Ты довольна? — Я не понимаю, о чём вы, — солгала она. — Понимаешь, — он сжал её талию сильнее. — Ты всё прекрасно понимаешь. Ты специально крутила с этим Хендерсоном, чтобы вывести меня из себя. Чтобы я прибежал к тебе как мальчишка. Чтобы я признал, что ревную. — А вы ревнуете? — она посмотрела ему в глаза, и в её голосе прозвучал вызов. — Да! — выкрикнул он. — Да! Я ревную! Я чуть не убил его сегодня, когда он целовал твою руку! Я не мог оперировать, потому что думал о тебе и этом грёбаном Бостоне! Ты это хотела услышать?! — Именно этого, — тихо сказала она. И тогда он её поцеловал. Это был не поцелуй — это был взрыв. Его губы впились в её с такой силой, что она почувствовала вкус крови. Его язык протолкнулся в её рот, напористо и властно, не оставляя пространства для сопротивления. Она вцепилась в его плечи — то ли отталкивая, то ли притягивая ближе, она сама не знала. Он прижал её к шкафу всем телом, и она ощутила его эрекцию — твёрдую, недвусмысленную, упирающуюся в её бедро. — Костя… — выдохнула она, отрываясь от его губ. — Молчи, — он поцеловал её снова, потом в шею, потом в ключицу, расстёгивая верхние пуговицы её блузки дрожащими пальцами. — Ты никуда не летишь, слышишь? Я верну тебе должность. Я сам пойду в Минздрав. Я переверну эту бюрократическую машину вверх дном, но ты останешься здесь. Со мной. — Я уже слышала эти обещания, — прошептала она, откидывая голову, пока его губы прокладывали дорожку по её шее. — Алеников тоже обещал мне золотые горы, а потом… — Я не Алеников, — он оторвался от её шеи и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не он, Ира. Я тебя люблю, вообще-то. Она замерла. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. — Что ты сказал? — Я люблю тебя, — повторил он. — Я понял это, когда увидел тебя с этим Хендерсоном. Я понял это, когда ты положила заявление мне на стол. Я понял это, когда представил, как ты уезжаешь. Я дурак, Ир. Я столько времени упустил. Я не говорил этого раньше, потому что боялся. Боялся, что ты не ответишь. Боялся, что между нами только вражда и ничего больше. Но когда ты начала флиртовать с этим американцем, я чуть с ума не сошёл. Я не мог есть, не мог спать, не мог работать. Я понял, что скорее умру, чем отдам тебя кому-то. Она смотрела на него молча. В её глазах блестели слёзы — редкий, почти невозможный для неё признак слабости. — Стоило дожидаться какого-то американца, чтобы ты это сказал наконец? — спросила она дрогнувшим голосом. — Прости, — он прижался лбом к её лбу. — Я дурак. Я полный идиот. Но я люблю тебя. И если ты сейчас скажешь, что улетаешь, я… я не знаю, что сделаю. — Да, — сказала она. — Что «да»? — Да, ты дурак, — она усмехнулась сквозь слёзы. — Но я тебя тоже люблю. Давно. Очень давно. И поцеловала его сама. *** То, что произошло дальше, уже не имело никакого отношения ни к субординации, ни к медицинской этике, ни к здравому смыслу. Это было чистое, незамутнённое, отчаянное желание, копившееся годами. Лазарев подхватил Павлову на руки — легко, как будто она ничего не весила, — и перенёс на диван, стоявший у противоположной стены. Тот самый диван, на котором она дремала после ночных дежурств. Тот самый диван, на котором они когда-то сидели вдвоём, обсуждая сложный случай аневризмы, и их плечи случайно соприкоснулись, и она потом не могла заснуть всю ночь. Сейчас было не до разговоров. Он опустил её на прохладную кожаную обивку и навис сверху, заслоняя собой весь мир. Его руки скользнули по её телу, расстёгивая блузку, освобождая плечи, прокладывая дорожку к груди. Она выгнулась под ним, позволяя стянуть с себя халат, блузку, бельё. Он смотрел на неё так, словно видел впервые, — с жадностью, с восторгом. — Ты даже красивее, чем я представлял, — выдохнул он. — Ты представлял меня без одежды? — она усмехнулась, но голос дрожал. — Каждый день, — признался он. — Каждый божий день. Он стянул пиджак, сорвал галстук, расстегнул рубашку. Она смотрела на него — на его широкие плечи, сильные руки, твёрдый пресс, — и в низу живота разливалось тягучее, горячее томление. Когда он наконец освободился от одежды и лёг рядом, прижимаясь всем телом, она перестала дышать. Его кожа была горячей. Он целовал её медленно, с расстановкой. Шею, ключицы, грудь. Обводил языком соски, заставляя их твердеть и съёживаться, ловил губами её стоны. Спускался ниже — по животу, по бёдрам, по внутренней стороне бёдер. Она вцепилась в его волосы, когда его язык достиг промежности и начал творить там что-то совершенно непристойное. — Костя… — она застонала, подаваясь бёдрами ему навстречу. — Тише, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Кабинет всё-таки. Хотя мне плевать, если честно. Пусть слышат. И он продолжил с удвоенной силой. Оргазм настиг её быстро — она даже не успела подготовиться. Её тело выгнулось дугой, из горла вырвался сдавленный вскрик, и она забилась в его руках, пока он не остановился, довольно улыбаясь. — Один-ноль в мою пользу, — прокомментировал он. — Хвастун, — выдохнула она. — Реалист, — он поднялся и потянулся за презервативом, который извлёк из бумажника. — Всегда ношу с собой. — Самоуверенный хвастун. — Я просто надеялся, что этот день настанет. Она рассмеялась, и смех перешёл в стон, когда он вошёл в неё — одним мощным, плавным движением. Заполнил до предела, до сладкой боли, до ощущения полной, абсолютной наполненности. Она обхватила его ногами и руками, прижимая к себе, и они задвигались в едином ритме, сливаясь в одно целое. Он шептал ей в ухо всякую чушь — про Минздрав, про должность, про то, что он выбьет для неё хоть министерское кресло, только бы она осталась. Она смеялась и стонала одновременно. Он двигался в ней всё быстрее, всё глубже, и она чувствовала, как новый оргазм подкатывает — на этот раз вместе с ним. — Давай, — выдохнул он, — кончай, любимая. Я хочу это видеть. И она кончила — громко, содрогаясь всем телом, выкрикивая его имя. Он последовал за ней через несколько секунд, уткнувшись лицом в её волосы и издав тот самый низкий, утробный рык, который она запомнила на всю жизнь. После они лежали молча. Дышали. Приходили в себя. Его пальцы рассеянно поглаживали её плечо, а её голова покоилась на его груди. — Я не лечу в Бостон, — сказала она наконец. — Я знаю, — ответил он. — С Хендерсоном ничего не было. Я просто хотела тебя разозлить. — Я знаю, — повторил он. — Но если он ещё раз поцелует тебе руку, я его лично прооперирую. Без наркоза. — Это незаконно, Константин Германович. — Я главный врач, — он усмехнулся. — Мне можно. Она стукнула его кулаком в грудь, но беззлобно, и он поймал её руку и поцеловал в ладонь. В этот момент за дверью раздались шаги, и голос Куликова взволнованно произнёс: — Константин Германович! Ирина Алексеевна! Там профессор Хендерсон собрался в аэропорт, говорит, что понял ситуацию и желает вам счастья, но просил передать, что статья Павловой всё равно лучшая в Европе! Лазарев и Павлова переглянулись и расхохотались. — Передайте профессору, — крикнула Ирина Алексеевна, не вставая с дивана, — что я приму его приглашение на конференцию. Но лететь в Бостон буду не одна. Лазарев поперхнулся: — В смысле — не одна?! — В смысле — в качестве главы делегации, — она чмокнула его в нос. — А делегация, естественно, включает главного врача. Если он, конечно, не боится летать. — Я? Боюсь? — возмутился он. — Да я… — Вот и славно, — она перебила его. — А теперь вставай. У нас через час операция. И попробуй только опоздать, Константин Германович. Он встал, подал ей руку, помог подняться и, пока она запахивала халат, тихо произнёс: — Я всё равно верну тебе должность. — Конечно вернёшь, — она поправила пучок и оглядела себя в зеркало на двери шкафа. — Я в этом не сомневаюсь. Но знаешь что? — Что? — Сейчас мне это уже не так важно. И она вышла из кабинета, оставив Лазарева стоять посреди комнаты в расстёгнутой рубашке, босиком, с дурацкой счастливой улыбкой на лице. Главный врач «Склифа». Её начальник. Её мужчина. Её личное стихийное бедствие. Она не променяла бы его ни на какой Бостон. *** Через два месяца Павлова вернулась в кресло главного врача. Лазарев сдержал слово — он поднял все связи, перелопатил кипу документов, написал десяток апелляций и в конце концов доказал Минздраву, что лучше Павловой с этой должностью не справится никто. Сам он вернулся в хирургию — к радости Кравцова, который уже устал объяснять новому начальству, почему график операций трещит по швам. Их отношения перестали быть тайной примерно через неделю после того самого дня в кабинете. Медсёстры заметили засос на шее заведующей, Куликов застукал их целующимися в ординаторской, а Дубровская, заглянув однажды утром в кабинет, молча поставила на стол бутылку шампанского и два стакана. Никто ничего не спрашивал. Все всё понимали. Хендерсон улетел в Бостон, увозя с собой тёплые воспоминания, лёгкое разочарование и подписанный экземпляр статьи Павловой с автографом. Через месяц он прислал открытку: «Дорогая Ирина, вы разбили мне сердце, но я утешаюсь мыслью, что оно попало в хорошие руки. Приезжайте на конференцию — вы и ваш несносный главврач. Будете моими почётными гостями. Майкл». Павлова повесила открытку на холодильник. Лазарев, прочитав, фыркнул и приписал внизу корявым почерком: «Руки не распускать. К.Л.» Она засмеялась и поцеловала его в щёку. Они по-прежнему скандалили на планёрках, спорили до хрипоты над историями болезней и конкурировали за лучшие показатели отделения. Но теперь каждый вечер они возвращались домой вместе, и это было лучше любой должности, любого гранта и любой конференции. А записки, которые когда-то стали их тайной почтой, по-прежнему появлялись в самых неожиданных местах. Последняя, обнаруженная ИринЛексевной в кармане операционного костюма, гласила: «Ты — мой диагноз. Всё ещё неизлечимый. Навсегда. Твой Костя.» И она написала в ответ: «Взаимно, главврач. Лазарева И.А.»