Fallout Equestria: Bloodstar

Я опустила взгляд вниз. Моя никогда обычная нога, стала грубым протезом, холодный металл, который никогда больше не почувствует тепла или боли. Но мне было плевать. Пусть хоть всё тело заменят на железки — это не вернет того, что у меня отняли. После того как меня выписали из лазарета, я, тяжело прихрамывая на новую опору, добралась до своей комнаты. С тех пор как я покинула её с Мари, здесь ничего не изменилось. Те же запчасти, те же точильные камни, та же стопка книг, ставшая теперь абсолютно бессмысленной. Я рухнула на узкую койку. В этот момент весь мой ледяной фасад, который я строила годами, просто рухнул. Внутри не осталось ни рыцаря, ни машины для убийства, ни командира — только раздавленная кобылка. Я не пыталась быть сильной. Я не пыталась сдерживаться. Я зарылась лицом в подушку, на которой всё еще, казалось, улавливался слабый запах Мари, и закричала. Это был не крик ярости — это был надрывный, животный вой. Я рыдала так, что грудь разрывалась от боли, а легкие горели, будто я надышалась пепла Пустоши. Слезы жгли морду, оставляя дорожки на пыльной шерсти. Я была одна в этом холодном, пустом пространстве, которое мы когда-то называли домом. Теперь это была просто камера, в которой я была заперта наедине с эхом её смеха и тяжестью осознания того, что больше никогда, ни в одной из реальностей, я не увижу её глаз. Каждое моё рыдание было попыткой выплеснуть ту пустоту, что поселилась в груди, но её становилось только больше. Я рыдала, пока не выбилась из сил, пока горло не стало саднить от крика, а сознание не начало туманиться от истощения. Впервые за всё время службы я позволила себе быть слабой, потому что больше не было никого, ради кого стоило притворяться броней. Я лежала на койке, глядя в потолок, и медленно, с какой-то отстраненной обреченностью разглядывала свои передние ноги. Металл протезов тускло отсвечивал в скудном свете лампы. Они были холодными, чужими, лишенными жизни. В голове царила выжженная пустошь. Каждая мысль, подобно отравленной стреле, метила в одно и то же место — в желание поставить точку. Зачем всё это? Зачем тренировки, зачем эта железная дисциплина, если единственная причина моего существования лежит в холодной могиле? Смерть казалась не пугающей, а единственным выходом, тихим местом, где больше не нужно чувствовать эту невыносимую, рвущую душу пустоту. Я была готова просто перестать дышать, позволить тьме окончательно поглотить меня, как вдруг тишину комнаты прорезал резкий, неприятный треск. Встроенный в стену динамик ожил. — Рыцарь Кристалл, — сухой, лишенный эмоций голос штабного офицера заставил меня вздрогнуть. — Немедленное прибытие в штаб. У нас есть новое распоряжение для вас. Вызов обязателен. Я зажмурилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с апатией. Даже умереть спокойно мне не давали. Этот голос, этот приказ... они тянули меня обратно в ту жизнь, которая больше не имела смысла. Я сжала зубы, чувствуя, как протезы скрежетнули по металлу койки. Я медленно поднялась. Ноги, тяжелые и непривычные, с металлическим лязгом ударились о пол. Каждое движение отдавалось в глубине сознания, но я всё равно двинулась к выходу. Если Братство хочет от меня чего-то, пусть получат. Но пусть они знают: той Кристалл, которая была готова вывернуться наизнанку ради их целей, больше не существует. Осталась только оболочка, жаждущая одного — чтобы её, наконец, оставили в покое. Мой голос, пропущенный через искажающий вокодер брони, звучал как лязг железа о железо — холодный, лишенный всякой теплоты, но пугающе отчетливый. Я сама не ожидала, что слова польются так легко, словно я доставала их из самой глубины своей израненной памяти. — Я не буду с вами нянчиться! — пророкотала броня, заставив строй новобранцев вздрогнуть. — Вы все — будущие бойцы Братства Стали и защитники мира! Там, в Пустоши, никто не будет считать вас героями, ведь там каждый просто пытается выжить! Я сделала шаг вперед, и тяжелый гул сервоприводов подчеркнул каждое мое слово. — Я — Кристалл Стар. Я пришла из Пустоши в Братство Стали и стала палладином. Чем же вы хуже? Вы рождены в уюте и тепле, и, что важнее, вы готовы физически, но абсолютно не готовы морально убивать врагов Братства! Вы должны почитать таких, как мы! Рыцари, палладины — каждый день мы сражались за то, чтобы чудовищ, населяющих Пустошь, становилось меньше, чтобы технологии, способные уничтожить всех нас, не попали в плохие копыта! Я замолчала на мгновение, и тишина на плацу стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец. — Мы — свет в этой нескончаемой тьме, — продолжила я, и в глубине моей груди, за слоями титана и композитной брони, что-то болезненно дернулось. — И мы будем бороться, пока хоть один из нас останется жив. Когда мой голос стих, растворившись в гуле ветра, я замерла. Я чувствовала себя опустошенной. Эти слова — они не были моими, они были её. Мари всегда верила в высокие идеалы, в то, что мы — не просто бойцы, а защитники. Она бы гордилась этой речью. Эта мысль, словно раскаленный клинок, вонзилась прямо в сердце, проворачиваясь там, напоминая о том, чего я лишилась. Я стояла перед новобранцами, безликая и монолитная, а внутри меня всё горело от жгучей, невыносимой тоски, которую не мог скрыть даже самый совершенный доспех. По плацу прокатилась волна одобрительного гула, переходящая в искренние, пусть и немного сдержанные овации. Новобранцы смотрели на меня уже не как на холодную статую, а с тем фанатичным блеском в глазах, который бывает только у тех, кому дали надежду. Старый Артур Вестли стоял чуть поодаль, сложив копыта на груди; он смотрел на меня с нескрываемым уважением, словно видел не просто солдата, а наследницу того самого идеала, за который он когда-то проливал кровь. А внутри меня всё сжималось от ядовитого отвращения к самой себе. Овации бились по моему герметичному шлему, как удары молота, усиливая давящую головную боль. Я не хотела их вдохновлять. Я не хотела быть их идолом. Каждое их «ура» было для меня как насмешка, как напоминание о том, что я до сих пор дышу, хотя должна была остаться там, в логове, рядом с Мари. «Сопляки», — пронеслась в голове горькая мысль. Они смотрели на меня с обожанием, не понимая, что перед ними стоит не герой, а пустая оболочка, которая сама мечтает о том, чтобы поскорее перестать чувствовать этот мир. Мне предстояло возиться с этим молодняком, обучать их тому, как выживать, как держать оружие, как не дрогнуть, когда перед ними окажется смерть — и всё это в то время, когда единственным моим желанием было просто закрыть глаза и никогда их не открывать. Я выдержала паузу, позволив шуму стихнуть, и снова посмотрела на них сквозь черный визор. — Достаточно, — мой голос через вокодер прозвучал сухо и резко, обрывая овации, как нож. — Слова — это ничто. В Пустоши вас не будут спасать речи. С этой минуты — никакой пощады. Начинаем подготовку. Я развернулась на тяжелых сервоприводах и зашагала к тренировочному полигону. Каждый шаг отдавался глухим стуком металла о бетон, и с каждым движением я чувствовала, как петля на моей собственной шее затягивается всё туже. Я стала палладином, который учит жить тех, кто — если им повезет — умрет быстрее меня. Я превратилась в машину, безжалостную и беспощадную. Моя «маска» строгого учителя стала для меня единственным способом не сойти с ума. Каждый день я загоняла новобранцев до изнеможения, заставляя их отрабатывать одни и те же маневры тысячи раз, пока они не начинали действовать на уровне рефлексов. — Ошибка! — мой голос через вокодер звучал как приговор. — В реальном бою эта «ошибка» стоила бы тебе головы, а остальным — жизней всей группы. Ты думаешь, это тренировка? Нет, это твоя предсмертная агония, если ты будешь так медлить. Я не знала жалости. Я показывала им, как именно их небрежность ведет к потрошению, как отсутствие концентрации превращает их в корм для тварей. Я была для них не кобылкой, а безликим воплощением устава и суровой реальности Пустоши. Броня никогда не снималась при пони — я не могла позволить им увидеть, что за этим стальным чудовищем скрывается кто-то, кто едва ли старше них самих. Пусть лучше видят во мне тирана, чем видят ту, кто срывается в слезы при упоминании имени Мари. В нашем инструкторском блоке были и другие: рыцари, списанные по ранениям, другие палладины, сосланные сюда за неуставные отношения или просто за то, что их психика не выдержала фронтовых мясорубок. Мы редко говорили друг с другом. У каждого из нас была своя причина быть здесь, в этом «детском саду», и каждый из нас просто доживал свой срок, выполняя приказ. Когда наступала ночь, я запиралась в своей комнате. Снимать броню было физически больно — словно я сдирала с себя кожу, обнажая незаживающую рану. Я доставала запасы спиртного, которые доставала через связи пилотов «Вентокрылов», и пила. Пила не для того, чтобы забыться в веселье, а чтобы провалиться в забытье, где нет ни этих «сопляков», ни приказов, ни боли в протезах. Только черная пустота без снов. А утром — снова ритуал. Затянуть ремни, проверить герметичность сочленений, включить вокодер. Я надевала стальную маску, выходила на плац и снова становилась тем самым палладином, для которого нет ничего, кроме долга и смертоносной эффективности. Я жила по инерции, механически отрабатывая каждый день. Каждое занятие, каждый крик на новобранцев были попыткой заткнуть ту внутреннюю тишину, которая вопила о бессмысленности всего происходящего. Я была жива, но я была уже мертва — и это было единственное, что помогало мне продолжать. Алкоголь больше не помогал — он лишь превращал реальность в мутный кисель, не принося спасения от призраков. Я перестала пить. Теперь, ложась на узкую кровать, я просто закрывала глаза, позволяя тьме поглотить меня. И в этой тьме, вопреки всему, я нашла её. Во сне я снова была маленьким, испуганным жеребенком, затерянным в бесконечной серой пустоши. А потом она появилась. Мари — молодая, сияющая, какой я помнила её в лучшие дни. Она подошла ко мне, и я, не помня себя от радости, бросилась к ней. Я прижалась всем телом, чувствуя её тепло, такое реальное, что хотелось закричать. — Не убивайся, моя звёздочка, — прошептала она, придерживая меня за плечи. — Ты сильная кобылка. Я встретилась с твоей бывшей, с ребятами... нам здесь спокойно. — Я не хочу быть сильной! — рыдала я, вцепляясь в неё, словно боялась, что она сейчас растворится в воздухе. — Я хочу быть с вами! Я так хочу обнять вас всех... сказать, как сильно я вас люблю. Мари ласково улыбнулась. Её глаза светились тихим, нездешним светом. Она мягко подхватила меня телекинезом, удерживая в воздухе перед собой, как самое дорогое сокровище. — Кристалл, ты должна жить ради нас, — её голос прозвучал как истина, не терпящая возражений. — Ты должна спасти всех, кого еще можно спасти. Только так ты искупишь грехи перед невинными... перед теми, кого ты отняла у этого мира. В этот момент резкий скрежет динамика, вызванный вызовом штаба, вырвал меня из сна. Я проснулась. Но впервые за всё это время то гнетущее, ядовитое чувство, которое шептало мне о смерти, исчезло. Внутри осталась тихая, почти холодная решимость. Я знала: я не одна. Мари наблюдает за мной, и моё дыхание — это продолжение её веры в меня. Я поднялась, движения мои были точными и выверенными. Надела броню, чувствуя, как каждая деталь сливается с моим телом, как вторая кожа. Выйдя из здания, я направилась прямо на взлетную площадку, где меня уже ждал «Вентокрыл». Вернувшись на главную базу, я прошла через гулкие коридоры бункера прямо в штаб. Мне зачитали приказ о переводе в элитный отряд Братства — группу, выполняющую самые опасные и критические операции. Мне было всё равно, в каком звании или отряде служить. Титулы больше не имели значения. Я шла по коридорам, чувствуя на своих плечах не тяжесть брони, а груз ответственности перед теми, кто ушел. Мари хотела, чтобы я жила. И теперь, когда я знала, ради чего, я стала инструментом, который не мог сломаться, пока не выполнит свою последнюю задачу. Я буду спасать. Я буду выживать. Я буду жить ради них. Я вошла в отсек, где уже собрались бойцы элитного отряда. Среди них я сразу узнала ту самую кобылку — капитана, что встретилась мне в больнице. Она стояла без шлема, её взгляд был тяжелым, пропитанным опытом сотен таких же смертельно опасных вылазок. Она посмотрела прямо на меня, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на признание. — Прости за запоздалое поздравление, Кристалл, — произнесла она ровно. — С повышением. Я лишь молча кивнула. Лишние слова здесь были не нужны. Капитан перевела взгляд на остальных, её лицо мгновенно стало каменным, а голос превратился в холодный приказ: — В «Вентокрыл»! Цель — база Анклава. Действуем быстро и жестко. Работаем на уничтожение. Мы погрузились с отточенной до автоматизма скоростью. Каждый из нас был профессионалом — здесь не было случайных жеребцов или кобылок. Но когда мы высадились и вступили в огневой контакт, стало ясно: это не прогулка. Окопавшийся Анклав встретил нас стеной огня. Их броня... это были высокотехнологичные доспехи, созданные уже после падения бомб, когда наука и жестокость слились в одно целое. Их системы защиты работали на пределе, превосходя лучшие образцы Братства. Каждый выстрел, каждое столкновение превращалось в затяжную, изнурительную схватку. Я чувствовала, как сервоприводы моей собственной брони перегреваются, отражая шквальный огонь. Вокруг нас взрывалась земля, воздух был пропитан озоном и гарью. Бой превратился в хаос, где каждый метр давался кровью, а преимущество в технологиях противника заставляло нас выкладываться на все сто, работая на пределе физических возможностей. Я двигалась вперед, впечатывая противников в бетон, пока мой вокодер транслировал лишь короткие, отрывистые тактические команды. Я не думала о страхе. Я помнила слова Мари. Я была инструментом, который должен был сломать этот Анклав, чего бы это ни стоило. Каждое мое движение было направлено на то, чтобы очистить этот путь, чтобы оправдать то, что я всё еще дышу. После того как мы зачистили точку Анклава, забрали все ценные данные и прилетели на базу, цикл замкнулся. Сдача отчетов, короткий брифинг, заслуженный отдых — и снова в пекло. Так прошел целый год. Весь этот год я провела в составе отряда Марселин. Она была жестким, но справедливым командиром, а наш отряд стал для меня единственной семьей, которую я могла позволить себе в этом мире. Мы прошли через всё: жуткие, пропахшие гнилью тоннели, кишащие гулями, где свет фонарей выхватывал лишь оскаленные морды в темноте; заброшенные довоенные бункеры, в которых всё еще работали автоматические системы безопасности, готовые превратить нас в решето; опасные зачистки мест, где предположительно находились ценные довоенные технологии. Моя жизнь сузилась до примитивных потребностей и выполнения задач. Я успевала лишь поесть, поспать и наскоро обслужить свою броню и протезы. Времени на раздумья не оставалось, и это было к лучшему. В ритме бесконечных миссий Мари казалась чем-то далеким и светлым, чье присутствие я ощущала только в редкие минуты тишины перед боем. Каждая зачистка была проверкой на прочность. Мы стали действовать как единый механизм, почти не общаясь голосом — только жестами, короткими фразами по рации и тактическим чутьем. Кристалл Стар, какой меня знали остальные, была лишь идеальным солдатом, машиной, которая не задает вопросов и никогда не отступает. Но где-то глубоко внутри, в те моменты, когда я наконец снимала шлем в своей каморке, я знала: я продолжаю жить. Каждый убитый враг, каждая спасенная технология, каждый пройденный бункер были моим способом сказать «спасибо» за шанс, который она мне дала. Я не была счастлива. Я была эффективна. И для Братства, как и для самой себя, этого было достаточно. Неделя отдыха казалась невообразимой роскошью, но даже в тишине казарм я не находила покоя. Я сидела на краю своей кровати, когда дверь тихо скрипнула. Вошла Марселин. Я тут же жестом приказала своему оруженосцу выйти, и в комнате повисла тяжелая, почти электрическая тишина. Марселин не торопилась. Она медленно подошла к кровати, где я сидела, словно застывшее изваяние, и опустилась рядом. Её присутствие было непривычно близким — без брони, без суеты штаба, без приказов. Она долго молчала, глядя куда-то в стену, а потом тихо, почти неуверенно произнесла: — Я знаю, что вы с Мари... были небезразличны друг другу. Эти слова ударили по мне сильнее, чем любой снаряд. Я напряглась, готовая в любой момент вскочить, но она не шелохнулась. — И я понимаю, что в твоем сердце, после такой потери, вряд ли найдется место, — продолжила Марселин, и в её голосе впервые прорезалась та самая человеческая хрупкость, которую она так тщательно скрывала на службе. — Но я хотела бы сгладить твои холодные ночи своим теплом. Ведь я проходила через это. Я знаю, Кристалл. Твоя самоотдача — это лишь попытка отвлечься от того, что внутри тебя уже давно поселилась смерть. Я замерла. Внутри всё похолодело. Она видела меня насквозь. Видела не палладина, не машину смерти, а ту самую сломленную кобылку. В комнате было тихо, слышно было только наше дыхание. Я смотрела на неё, пытаясь осознать сказанное. Я смотрела на Марселин, и впервые за долгие годы этот взгляд не был холодным. Моя решимость, которую я так бережно выстраивала, рассыпалась под тяжестью правды. Я тяжело вздохнула, прикрыв глаза, и слова, которые я так долго держала за зубами, наконец вырвались наружу. — Ты права, но не совсем, — прошептала я, чувствуя, как предательская влага скатывается по щекам. — Мне снилась Мари... когда я сама искала смерти. Она сказала мне жить. Она следит за мной. Я люблю её, так же, как люблю Мисти, но они все... они все умирают у меня на копытах! Я не могу их защитить! Никого! Понимаешь?! Я жила ради выживания, но какой в этом смысл? Я каждый день жи... Я не успела договорить. Мой крик боли захлебнулся в тот момент, когда Марселин подалась вперед и прильнула к моим губам. Сначала я инстинктивно дернулась, пытаясь отстраниться, оттолкнуть её — во мне еще теплился страх перед новой близостью, перед новым предательством памяти. Но Марселин не отступила. Её объятия стали только крепче, увереннее, и в этом жесте было столько отчаянной нежности и понимания, что мой внутренний протест начал таять. Она целовала меня так, словно пыталась вытянуть из меня всю ту горечь, что отравляла меня годами. Я чувствовала себя такой хрупкой, такой бесконечно изломанной в её сильных копытах. Когда она перешла к ласкам, я не нашла в себе сил сопротивляться. Всё, что осталось от моего «панциря», рухнуло. Она обращалась со мной с пугающей, почти благоговейной нежностью, словно я была драгоценностью, которую легко разбить неосторожным движением. Каждое прикосновение Марселин было как исцеление — болезненное, но необходимое. Я понимала, что это неправильно, что где-то глубоко внутри это ощущается как предательство моих чувств к Мари, но у меня не было ни воли, ни сил, чтобы бороться. В ту ночь я перестала быть палладином Кристалл Стар. Я была просто сломленной, безвольной кобылкой, которая наконец-то позволила кому-то увидеть её без брони. Марселин дарила мне это тепло, и я, тонущая в собственной боли, просто позволила себе быть ведомой, растворяясь в этом акте близости, который был для меня не столько удовольствием, сколько отчаянной попыткой почувствовать себя снова живой. Эта неделя превратилась в размытое, душное существование. Моя комната стала клеткой, в которой я просто ждала. Я ела, пила, покорно подставляла себя, когда приходила Марселина, и снова ложилась, глядя в потолок, пока силы медленно возвращались лишь для того, чтобы снова быть растраченными. Внутри меня разверзлась бездна отвращения к самой себе. Я чувствовала себя грязной, использованной вещью. Казалось, что где-то там, в недосягаемой вышине, призраки Мари и тех, кого я не смогла защитить, смотрят на меня с укором. Я представляла их глаза, их молчаливый вопрос, и от этого становилось невыносимо. Но чем дольше я тонула в этой ненависти к себе, тем сильнее во мне крепло то самое оцепенение, которое я знала так хорошо. В какой-то момент я просто махнула копытом. Какая разница? После всего, что со мной делали в Пустоши — после тех ночей, когда жеребцы использовали меня как кусок мяса, не спрашивая согласия, — этот «добровольный» плен был лишь очередной итерацией моего падения. Я больше не искала смысла. Я была шлюхой, палладином, машиной для убийств — кем угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Если Марселине нужно мое тело, чтобы заткнуть свою собственную дыру в душе — пусть берет. Я всё равно была мертва внутри, а пустоту нельзя оскорбить. Я просто лежала, закрыв глаза, позволяя происходящему случаться, дожидаясь конца недели, когда снова можно будет надеть броню, скрыть лицо за черным визором и вернуться к тому, что я умела лучше всего — к войне, где всё было просто и понятно. Я вошла в штаб, ощущая лишь звенящую пустоту. Мой выбор был сделан: никакие уговоры, обещания элитных заданий или призывы к долгу не могли меня удержать. Марселин и остальные смотрели с недоумением, но я была непреклонна. Их слова разбивались об мою решимость, как пули о пластины брони. Братство не стало препятствовать. В обмен на время службы — все те зачистки, рейды в зараженные туннели и выживание в забытых богом объектах, которые я прошла, — мне позволили уйти на моих условиях. Броня, основное вооружение, пять тысяч крышек и запас провизии. Вся цена моей сломленной жизни поместилась в седельные сумки. Я вышла за ворота базы, и впервые за долгое время гул сервоприводов моей брони был единственным звуком в этой тишине. Я не обернулась. Прощаться было не с кем. Мой путь лежал в Эпполузу. В тот пыльный, забытый уголок, где, как мне казалось, еще можно найти хоть немного тишины, не пропитанной гарью и запахом смерти. Я шла по растрескавшемуся асфальту, и мерный стук моих копыт отдавался эхом в пустоте. Свобода оказалась тяжелее любого приказа. Я шла вперед, не зная, что меня ждет — покой или очередное место для смерти. Но где-то глубоко внутри, в той части души, что я отчаянно пыталась скрыть, теплилась слабая, почти угасшая надежда: если я дойду, если я просто остановлюсь, призраки прошлого наконец оставят меня в покое. Я двигалась к Эпполузе, надеясь, что в этом городе песка и солнца я смогу — хотя бы на мгновение — перестать быть тем, во что меня превратила эта жизнь. Я шла по Пустоши, как вдруг мне в голову пришла идея — самая тупая и очень рискованная: стереть себе память. В Пустоши я всякого навидалась и точно знала: учёные прошлого могли создать что-то подобное. Я обходила ближайшие поселения, чтобы узнать у барменов, продавцов оружия или просто у пони, которые могли что-то слышать о таком устройстве. Я долго была в пути, посещая разные места, пока в какой-то момент у одного торговца оружием не нашла то, что мне было нужно: странный на вид пистолет. Никто его покупать не хотел, и продавец отдал его мне за 500 крышек; в принципе, я бы и за тысячу купила, лишь бы избавиться от страданий. Затем я искала дружелюбное фермерское поселение, где могла бы остаться жить. Я отдала свою броню лидеру этого поселения в обмен на дом и работу, написала себе целую инструкцию, как жить дальше, направила пистолет на себя, нажала на курок — и в мгновение ока забыла абсолютно всё. Я проснулась, даже не зная своего имени или кто я такая. Оглядевшись, я увидела блокнот со странным названием «Прочти меня». Я взяла его, открыла и начала читать — и была сильно удивлена. Там было написано, что я — Кристалл Стар, бывшая наёмница, где я сейчас нахожусь и как мне жить дальше. Я отложила блокнот; для меня этот мир был совершенно новым. Я посмотрела на свои передние железные ноги и вздохнула. Я не помнила даже, что случилось с ними, но там, в блокноте, было написано большими буквами: «Не пытайся вспомнить свою прошлую жизнь!». Я вышла из своего дома и осмотрела поселение. Я не знаю, что ждёт меня в будущем, но я просто хочу жить.