Найденный язык

Когда-то Понду приходилось спрашивать у Тэя, как говорить с Пувином, как найти подход к нему, чтобы не вызвать отвращения. Со второй стороны была та же история.   Неопытность Тангсанкъюэна показывала себя, к сожалению, очень ярко, что вызывало смущение у обоих. У его нового, на тот момент, партнёра была идентичная ситуация, вот только опыта явно больше, но трепет в сердце останавливал резкие порывы и пути к разговору. А сейчас?  А сейчас Пувин чувствует тепло любимых рук на глазах, что перекрывают способность видеть что-либо. Он доверяет Понду. Доверяет, как никому другому. — Ты меня убить решил? — усмехается, слегка касаясь ладони парня.  Ответный смешок слышит, а через пару секунд оба останавливаются. Пувин опять может видеть всё происходящее. Перед ним — знакомая комната, где он почти поселился. Оглянувшись, подмечает, что свет выключен везде, лишь красные огоньки  от светодиодной ленты заполнил помещение. — Всё-таки я угадал, — продолжает уже тише Тангсакъюэн, говоря более завороженным голосом. Веки тут же опускаются: около уха ощутимо горячее дыхание, а после остаётся касание, оставившее после себя ощущение, точно ожог.   Пувин делает глубокий вдох, прикусывая нижнюю губу. Лёгкие словно оказались в плёнке, которая ограничивала доступ к тому, чтобы полностью набрать воздух. — А выглядел таким уставшим, пока домой ехали. Пу не любит разговоры. В такие моменты — особенно.  Но сейчас нужно хотя бы попытаться остаться в трезвом разуме, что уже, вероятно, будет даваться намного сложнее.  — А ты устал? — задает ответный вопрос Понд, отстраняясь, но руки, что уже так по-собственнически уложились на чужой талии, не убрал. — Нара, — шепчет младший, открывая глаза. Одной рукой касается указательного пальца партнера, чтобы в случае чего убрать их к чертям оттуда,  — Если решил играться со мной…  Очередной вдох. Более судорожный. Тот, что пустил дрожь до самых стоп. Спина моментально ощутила жар тела, находившегося сзади. — То что? — Явно дразнится Наравит, опять зубами захватывая мочку уха Пувина. — То я… Уже говорить не может. Никогда, ни перед  кем не покажет эту сторону — слабую, податливую. Но эта тварь, что стояла сзади, как назло всегда была рядом, благодаря чему наверняка знает, как растопить лёд.  — Ну? От уха спускается к шее, также захватывая тонкую кожу зубами, а после оставляя поцелуй и еле видимый след. Будь его воля, здесь бы появилась красивая метка. Отметка, что всеми любимый артист уже занят. Но работа не позволяет.   Эти действия вызывают приглушенный стон у Тангсакъюэна. Он матерится на английском , крепче закрывая глаза.   Рука его парня уже была под футболкой, медленно поднималась по боку вверх и спускалась вниз. — Не думал, что ты так легко сдаёшься, — увереннее проговаривает Понд, зная, как сильно это раздражает Пувина. Бесит, что выигрывает не он. Бесит, что манипулируют им. Бесит, что… — Заткнись, — слышно шипение, словно у злой кошки, которой кто-то помешал настроиться на охоту. — А то что? Пусто.  Пу вздрагивает, опять открывая очи.  Руки на собственном теле, что так беспощадно сводили с ума… Исчезли. Он вздыхает, пытаясь вернуть себя в чувства. — Только посмей, — быстро шепчет, опять ощущая, что чужое лицо находится опасно близко к нему. Хочет уйти, собирается сделать шаг вперед, но под кожей пролетает дрожь после… — Кончишь раньше, чем начнём? В комнате становится очень душно. Под ограничением своей деятельности находятся не только легкие. Все органы, всё тело целиком поглощено в отвратительную клетку.  — Я тебя придушу, — опять бормочет Пувин, соблюдая свой образ вечного осуждения всего существующего. — Как? — Понд. В ответ — интересующееся мычание.  Резко разворачивается к нему, понимая, что уже совсем не до смеха: хотелось содрать с себя одежду, будто это вторая кожа, без которой будет проще функционировать. И почему только не боится? Раньше только от одного взгляда уже пытался быть дальше от Пувина, а сейчас? А сейчас внаглую улыбается , да ещё и так, будто в бошке не прокручивает различные кадры, описание которых совершенно не обязательно. — Света нету, но вижу, что из без лампочек ты весь красный. Внутри всё переворачивается. Вот говорит такое и не краснеет.  — Какая же ты… — Стой, — останавливает его Наравит, что всё-таки приходится отрезветь на несколько секунд, — Ты так спать хочешь? Тупой намёк. Честно, на протяжении этих минут, руки так и тянутся сжать эту шею, надавить на неё так, чтобы дышать было невозможно. Но до этого — задеть плечи , руки, проработанные до мелочей в спортзале, ощутить вены, которые становились более доступными для обзора с каждым действием. А потом… Пувин сглатывает, облизывая губы. Перед глазами всё кругом, из-за чего приходится вцепиться в руку партнера, чтобы не упасть прямо сейчас и ещё сильнее не опозориться перед ним.  Долгожданный поцелуй связывает их губы, сразу пропустившие языки друг к другу,  сливая их в единый танец.   Момент. Под спиной — шелковое одеяло. Одежда уже раскинута по комнате, лишь бельё остаётся, являясь той самой назойливой запятой в предложении, которая не позволяет избавиться от напряжения. — Либо ты что-то, блять, делаешь, либо… Не заканчивает. Голову укладывает на подушку, опять видя лишь темноту перед собой. Рука Наравита скользит по внутренней стороне бедра, добираясь до самой чувствительной зоны.  — Не расслышал концовку. Тебе нехорошо? Может в душ и спать?  Действия не соответствуют словам: концы пальцев уже успели пробраться под ткань и сразу выйти обратно. Даже когда тела стали обнажёнными, желаемая свобода не ощутилась. По крайней мере для Пувина.  Ноги предательски поддавались умелым ласкам, подготавливающим его как нужно. Старается как может держать их, но воля быстро теряется, позволяя им раздвинуться. Тангсакъюэн оказывается в том нежелательном, унизительном для себя положении. Щёки пылают сильнее, что даже когда-то прохладная наволочка не спасает.   Пувину становится ещё хуже, ведь любимые губы задевают всё что можно, все доступные зоны тела, а сам он находится в чужой власти. Царапает кожу Понда, лишь бы удержаться, ну и показать, что эти поблажки были ему подарком только во время прелюдий. Не знает как, но оказывается сверху. Ощущает себя гораздо комфортнее. — Ты хочешь, чтобы я сам всё делал? — опять недоволен. Но, честно признаться, Наравиту так спокойнее. Слишком милое поведение возлюбленного очень пугает. На языке всё крутится только один вариант: — Мы можем пойти спать. Пувин опирается о чужую грудь, сжимает до боли губы, чтобы не издать ни единого звука сейчас. Его раздражает, что ему это нужно. Раздражает, что сам так активно лезет. — Какой-то ты молчаливый, — нарушает тишину словами Нара спустя мучительные минуты нужных страданий, ведь ранее в ней мелькали лишь стоны и тяжелые вздохи. — Если ты не закроешь рот, я лично прикуплю  кляп, чтобы больше тебя, сука, не слышать, — очередную добродушную улыбку дарит ему Пувин, пока сам насаживается глубже, себе же делая хуже. Столько матов даже на собственной коже вызывают чёртовые мурашки.  — А если я чисто по секрету всем расскажу, какой у тебя грязный язык? Не думаю, что кто-то будет рад узнать, что у их кумира и коллеги есть такие привычки. Позоришься, нонг’Пу. Вырвал бы ему язык, лишь бы забыть, что когда-то согласился встречаться с ним.  Тянет старшего на себя, заставляя оказаться в сидячем положении, поближе к себе. — Если бы сейчас оказался разложенный под тобой, может быть и согласился бы с твоими словами, — говорит спокойнее, нежно оглаживает щёку собеседника, после и по волосам проходит. этот контраст — их. Это та зона, где им комфортнее всего. — Но сейчас ты выглядишь очень симпатично для того, кого опять будут ненавидеть. Очередная тишина, нарушаемая лишь краткими причмокиваниями и остальными звуками, которые растворялись в этой квартире. Это всё кажется нереальным. Происходящее — сон. И точно тот, который способен вылечить любые болезни.