Abyssus

Лёгкий ветер, тянущийся из приоткрытого окна машины и мягко оглаживающий открытую, порядком затёкшую от дороги шею, значительно упрощает существование в дни резко обрушившейся жары, которую многие уже и не ждали, смирившись с дождём, что без остановок лил первые недели лета и ловил людей в самые неподходящие для промокшей одежды моменты. Но Тэхён — не смирившийся. Тэхён последние две недели был тем, кто, преисполнившись, откровенно, с несдерживаемыми смешками в сторону прохожих, что опять ругали себя за забытый дома зонт, наслаждался. Наслаждался, когда просыпался в их с Чонгуком спальне, что за ночь вобрала и на весь день зафиксировала в воздухе густой запах дождя, осевший на стенах комнаты, предметах мебели и на их обнажённой коже. Наслаждался, когда засыпал с горячими руками на талии и мерным мокрым шёпотом за окном. Наслаждался, выходя по десять раз за день на балкон или улицу, чтобы ловить кожей остужающие внутренности капли и использовать объём лёгких на максимум, дыша так глубоко и много, как может и умеет только в дождливые дни. Потому что сейчас, когда солнце совсем не щадит его мигом краснеющую под жаркими лучами кожу, а Чонгук, сидящий рядом на водительском сиденье, что до этого был в команде смирившихся мучеников, откровенно, прилетевшей по Тэхёну кармой, забавляется над его страдальческим видом и шумными вдохами-выдохами как единственными потоками воздуха в салоне машины, — забавляется, но мягко гладит рукой согнутую на сиденье коленку Тэхёна, который каждые пять минут говорит о том, что это совсем не помогает, потому что рука у Чонгука такая же горячая, как всё вокруг. Но руку, очевидно, не спешит убрать ни один из них. Спустя два часа езды по пустой трассе, по которой они никогда до этого не ездили и где ориентироваться помогает настроенный в телефоне навигатор, периодически разбавляющий приятную тишину салона своим механическим голосом, они съезжают на продавленную годами дорогу в пушистом лесу, что слепит глаза оттенками зелёного: всё от ярко-салатового до изумрудного, переплетающегося с ветками строгого коричневого. Несмотря на горячий воздух, что не даёт полноценно вдохнуть, Тэхён наслаждается их поездкой. Наслаждается своим мужчиной рядом, что периодически проверяет его состояние, зная, как тяжело Тэхён переносит высокие градусы. Он любит только те, что поднимаются в их спальне с той же скоростью, с которой они вдвоём остаются без одежды. В этих градусах хочется оставаться, хочется забываться и самозабвенно отдаваться. Но сейчас… Сейчас густой лес с проложенными путями от колёс машин других людей, когда-либо посещавших это место, наконец выводит их к уютно притаившемуся домику, что несколько дней назад забронировал им Чонгук. Приятного теплого коричневого оттенка двухэтажный дом с небольшой открытой террасой на верхнем этаже, с плетёным небольшим столиком и двумя креслами с мягкими графитовыми подушками на них, и крытое крыльцо на нижнем — главный вход. И сразу от крыльца, под небольшим наклоном вниз, выложенная из серых и светло-коричневых камней дорожка в десять метров, тянущаяся к небольшому пирсу из деревянных досок, что напоминает сплюснутую букву «Т». И обрывается он в круглое и, как их заверил хозяин, неглубокое озеро с водой красивого синего цвета, что похоже сейчас на поле со светлячками из-за палящего солнца. Сама территория не ограждена забором, тут и там — шелестящий лес. Выйдя из машины и облокотившись о приоткрытые двери, каждый из них смотрит: на дом, что, они надеются, вернёт им ощущение крепких стен; на озеро, что красиво переливается в лучах заходящего солнца; на пролетающих мимо стрекоз и бабочек в разных цветовых палитрах, а после — друг на друга. Тэхён коротко, задорно смеётся, предвкушая. Чонгук ему ласково улыбается, тихо выдыхая. И они действительно рады быть здесь. Любому человеку, что существует сам по себе, хотя бы раз в тридцать походов в один и тот же магазин у дома, хотя бы раз в сто часов, проведённых перед экраном рабочего ноутбука, хотя бы раз в пятьдесят циклов домашней рутины, нужна смена обстановки, что предполагает минимум один новый магазин и новый маршрут к нему, пару дней сидения за столом не в кабинете, а на кухне и попытку изменить порядок выполнения домашней рутины. Но когда человека два, смена обстановки подразумевает под собой что-то куда более глобальное. Особенно когда вы и так порядком затянули с этим. Особенно когда вы вдвоём понимаете, что тех несчастных двух часов между работой и сном вам совсем не хватает друг на друга. Иногда почти до не по-мужски стойко слезящихся глаз от невозможности провести вдвоём чуть больше времени. И даже если все эти сто двадцать минут, что удаётся в день отвоевать у взрослой жизни, вы ни в какую не отлипаете друг от друга, переплетясь всеми конечностями, соприкоснувшись всем телом и физически и ментально полностью погрузившись в другого человека до состояния, когда за пределами двух метров кровати, на которой вы расположились, не существует больше ничего, а вы сами будто в дымчатом коконе спрятались от мира, — этого всё ещё недостаточно. Друг друга недостаточно. И иногда от этой нехватки другого человека тебя будто телом выворачивает, всё внутри сопротивляется выполнению нужных для пополнения банковского счёта задач и рвётся только в вашу квартиру, по которой перманентно скучается. С каждым днём вы устаете всё больше. От жизни, от невозможности провести время с тем, кого сердце уже давно-давно записало в список самого родного, того, с кем вы уже соединились будто в одно целое. Но в эти дни вы всё ещё выгрызаете у жизни время. Вы тратите часы, нужные для организма, сна друг на друга, потому что вам мало, потому что без другого всё вокруг начинает видеться в грязных тёмно-серых тонах. Бессонные ночи на время становятся вашим спасением. Потом наступают дни, когда тело выдыхается, вы всё ещё не засыпаете, не дождавшись вашего человека рядом в кровати, вы мягко держитесь друг за друга в ночное время суток и относитесь к жизни и друг к другу с полным пониманием. Ночи с вернувшимся сном становятся спасением для уставшего организма. Они же становятся разрушением ваших отношений. Вы падаете в кровать без сил, успев обнять другого, но не успев ему напомнить о своих чувствах. Завтракая в спешке, вы не успеваете снова. Периодически интересуясь по переписке, как у кого проходит день и сколько раз за несколько часов вас успели достать начальник и коллеги, вы снова упускаете эту деталь. Важную, очень важную деталь. Жизнь сжимается до размеров комнаты со спертым воздухом, где нет окон, чтобы избавиться от удушающего ощущения, и нет двери, чтобы оттуда сбежать. Вы в этой комнате — клубок пыли в одном из четырёх углов. Ваш партнёр — угол второй по диагонали от вас. С каждым днём вы устаете всё больше. От жизни и того затягивающего, но глобально не имеющего смысла круговорота, на который она теперь похожа. А ещё вам начинает казаться, что вы устали от человека рядом. Теперь вы позволяете себе резкие ответы в сторону того, кому обещали никогда так не делать. Внутренний диссонанс. Вы обижались на жизнь за то, что не можете провести время со своим человеком. Вы злились на неё. Никуда не выплёскивали эти эмоции в надежде, что скоро всё изменится, в голову придёт альтернативное решение, будет по-другому и вы больше не допустите такого запущения. Сроки на перемены, что вам давала вселенная, истекли. И теперь вас внутренне шатает из стороны в сторону, как тонкую берёзу, гнущуюся в грозу. Теперь все ваши обиды, злость, упрёки решают найти свой выход в вашем человеке. В человеке, ради и для которого вы пытались зарабатывать больше, стараться усерднее, жить лучше. Вы перестаёте тянуться в вашу диагональ. Она кажется вам проблемой, от которой надо избавляться. Углом, уборку с которого надо начинать. Упавшую ложку, порог, за который зацепился нос рабочих туфель, сломавшуюся машину и после долго ехавшее такси — во всём этом мозг начинает обвинять то самое трепетно любимое и, на самом деле, всем существом оберегаемое из того, что у тебя есть. Вы устаете так сильно, что забываете: вы друг для друга — дом. И вам надо держаться друг за друга, как держатся в доме стены. Вас не заперли в комнате, просто вы забыли смазать в ней дверь и не заметили, как собственноручно заколотили все окна. Вам избавляться нужно не от своего человека, а от всего, что мешает с этим человеком быть. Но ничего в жизни не приходит сразу. Иногда надо подойти к пропасти, у грани которой случаются моменты куда более разрушительные, чем забитый график работы и вещи, падающие из рук. …Тело подскакивает от резко зазвонившего с другой стороны кровати будильника, громкий звук которого вырвал из долгой тяжёлой темноты, в которой, по ощущениям, Тэхён ни разу так и не провалился в нормальный сон. Только в тревожную пропасть, фрагменты которой тяжело собрать в единое целое и вспомнить, что конкретно мозг показывал ему долгие семь часов. Голова ощущается как сломанное радио, что уловило все частоты одновременно. В них не отыскать конкретики, но и остановить не получается. Несущееся куда-то за пределы грудной клетки сердце и сбившееся дыхание не помогают тоже. — Тэ? Что такое? — хриплый голос Чонгука — владельца будильника, что начал просыпаться только когда мерзкий звон зашёл на третий круг, но сразу уловивший странные звуки рядом. — Сон… плохой сон, — с тяжёлым выдохом и кулаками, сжавшими постельное бельё на очередной вспышке головной боли. Шорох одеяла, голова на бёдрах всё ещё мелко подрагивающего Тэхёна и обнимающие талию руки. — Ты как? Расскажешь, что снилось? — обеспокоенно заглядывая в глаза. Плохой сон — явление для них не новое за последнее время. Но Чонгуку грустно каждый раз за Тэхёна и отсутствие у того нормального отдыха. Ещё более грустно — такое начало утра: полтора часа, что они стараются тратить не только на сборы, но и на друг друга. — Я в порядке, — теперь, когда чувствует горячие руки на своём теле. Потому что: — Помню, что было холодно, и дождливо, и… вокруг вообще как будто была одна вода. А ещё был страх. Не разобрать за что конкретно. Только паника и смазанные кадры. — Пойдём в душ? Там вода тёплая. Чонгук понимает, правда. Понимает, насколько от этого устаёшь, как сильно это выматывает нервную систему и как после таких ночей дни начинают становиться бесконечно тревожными. И ему очень хотелось бы сделать для Тэхёна что-нибудь в этой ситуации. Но он может просто быть рядом. Они правда очень стараются. Вода в душе правда приятнее той, что была во сне. Она согревает тело, умудрившееся продрогнуть в тёплую летнюю ночь. Не меньше помогают горячие руки, обнимающие сзади, крепкое плечо, удобно держащее голову, что, кажется, тихо сходит с ума, и родной голос у самого уха: — Тэ, — тихим голосом. — Точно всё хорошо? Я чувствую, что твоё сердце готово куда-то выпрыгнуть сейчас, — и поглаживание где-то в районе этого разогнавшегося сердца. Тэхён знает. За пятнадцать минут, прошедших с его резкого «пробуждения», тревога так никуда и не ушла. Как бы он ни старался расслабиться и перестать об этом думать, потому что, в конце концов, такая ночь не первая и не последняя, даже, наверное, уже привычная, он всё равно будто задыхается каждую секунду. Как будто что-то настойчиво прибивает его к земле, и держится он только благодаря рукам Чонгука, в кольце которых поворачивается к нему лицом, положив руки на плечи, и только и может что: —  Это оно к тебе рвётся, — с улыбкой настолько правдоподобной, насколько это сейчас возможно. И это Чонгук видит тоже. Видит всполохи беспокойства в этих очень красивых глазах, что посветлели от капель воды. Или потому что слезятся от недосыпа. А может, и не поэтому. Он так устал испытывать это колющее ощущение безвыходности, как будто в одну из таких изматывающих ночей их двоих засосало в чёрную дыру, из которой нет выхода. В ней нет ничего вообще. Даже их в ней теперь нет. Только иллюзия. Так что он тоже только и может, что мягко улыбнуться и оставить поцелуй на мокрых губах. На губах и ещё десяток по любимому, сегодня сильно грустному лицу, что упрямо не хочет признаваться в своём состоянии. Но что Чонгук сможет по-настоящему сделать, если ему скажут правду о своём самочувствии? Стоя у раковины и наблюдая за Чонгуком, что в спешке пытается найти выглаженную рубашку и собрать рабочую сумку, Тэхён как никогда отчётливо понимает, что не хочет сегодня отпускать того в «всего на два дня, очень срочно» командировку. Не хочет очень упрямо, а внутри иррационально страшно, от чего он не знает, как преподнести ему эту информацию. И когда тревога достигает своего пика, ощущаясь как вязкая слизь, облепившая внутренние органы, что вот-вот закупорит дыхательную систему, и когда Чонгук подходит к нему, чтобы всё в такой же спешке попрощаться на ближайшие двое суток, Тэхён ловит его за плечи мокрыми от воды и пены руками, что получается совсем не мягко в этот раз, и: — Чонгук, стой. Чонгук, — хрипло, останавливая того руками, портя рубашку, с желанием прикрепить к земле ногами, чтобы не смог сдвинуться с места. — Что? Что такое? Первая реакция — ласковая улыбка, что по умолчанию уже много лет адресуется только одному человеку, и руки, на автомате обнявшие в ответ. Реакция вторая — нахмуренные брови, передающаяся из глаз в глаза тревога и понимание, что это не объятие, внутри которого ему пожелают хорошей дороги и удачной рабочей сделки. Чонгуку на грудь падает голова с пушистыми, рассыпчатыми после душа волосами, сгибаясь в спине, чтобы оказаться на уровне сердца, что тоже начинает сбиваться со своего привычного спокойного ритма, искренне не понимая, чем сейчас вызвано такое поведение Тэхёна. — Я тут, тут. Что случилось? — в ответ молчание и руки на плечах, неконтролируемо сжимающие кожу ещё сильнее. — Ты… ведёшь себя странно, — и вопрос этот хочется затолкнуть обратно в себя. — Я? Я веду себя странно? — не повышая голос, но с прорывающимися в него злыми нотами, и отрываясь от тела, которое, казалось, должно было вызвать эмоции обратные. — Тебе не кажется, что последние полгода странно всё?! Напротив — тяжёлый долгий выдох, что выводит Тэхёна ещё больше. Это тяжело — объяснить, что в эту минуту происходит в его голове и теле. Это сложно — отстраняться сейчас от родного тела, у которого всегда было спокойно, и тратить последние минуты на выяснения отношений. Это невыносимо грустно — терять связь. Не потому что вы стали друг другу безразличны, не потому что не любите больше. А только потому, что в течение последних шести месяцев так часто забывали про важные детали, что наполняли ваши отношения, что не давали вам забыть, как много вы друг для друга значите на самом деле. Это давяще — смотреть на человека и разрываться между оттолкнуть и притянуть обратно. Эти мерзкие сдавливающие спазмы внутри — болят. Глаза напротив пытаются словить в свои глаза Тэхёна — от чего-то снова слезящиеся. И их мир снова сужается до размеров замкнутой комнаты. Но Тэхён так сильно старается себя сдерживать, чтобы Чонгук не стал тем углом, уборку с которого мозг настаивает начинать, что зубы вот-вот превратятся в пыльную крошку, которую потом можно будет красиво развеять в знак их завершения. Чонгук стоит рядом, пытаясь обозначить своё всё ещё присутствие тихими поглаживаниями плеч Тэхёна, дрожь которого передаётся от тела к телу. Дрожь, которую не видно со стороны, но которая заставляет напрячься. Ещё больше заставляет напрячься сам Тэхён, что после своего вопроса, ответа на который нет ни у одного из них и который одновременно слишком очевидный и пугающий, чтобы произносить его вслух, так и застыл с напуганным взглядом. Застыл, не реагируя ни на Чонгука и его вопросы, ни на зазвонивший телефон, ни на продолжающую течь воду и высохшие руки, что теперь неприятно стягивает от пены. Только дыхание двух тел, громкая мелодия поступающего третий раз за две минуты звонка — Чонгука ждёт коллега, Чонгук опаздывает — и остаточные капли с крана, до которого он дотянулся, чтобы остановить поток воды. Ничего из этого не звучит в один ритм. Дирижёр их жизни растерял весь профессионализм. — Я не хочу, чтобы ты куда-то летел, — твёрдо ровно настолько, на сколько получилось собрать силы за минуты молчания. — Почему? Тэхён, объясни нормально, что происходит. Я не могу сейчас позвонить всем этим людям и сказать, что никуда не еду только потому, что мой муж этого не хочет. И по-детски капризно хочется, чтобы во взрослой жизни именно так всё и работало. — Мне тревожно, очень тревожно. Ещё с вечера, — тихо заглядывая в глаза, в надежде, что этих объяснений будет достаточно. Других у него нет. — Я чувствую, что тебе не стоит ехать куда-то сейчас. — Ты понимаешь, какая основа у всех этих переживаний? — сил на то, чтобы удерживать тон голоса в пределах мягко-успокаивающего, остаётся всё меньше. — Ты плохо спал сегодня и вообще в последнее время. Тебе просто нужно отдохнуть. — Чонгук, ты не понял, — у Тэхёна заканчивается терпение тоже. — Не едь сегодня никуда. Позвони, попроси, перенеси. Что угодно делай, но останься дома. Останься хотя бы в пределах города. А мелодия звонка телефона заходит на свой пятый круг, становясь последней мелодией-мнимым спокойствием в этом дне. И кран продолжает капать. Капать на нервы. Чонгук должен был ответить на звонок в первые три секунды первой попытки его коллеги. Чонгук уже давно должен быть на пути в аэропорт. — Ты ведёшь себя сейчас совсем не по-взрослому, Тэхён, — окончательно отстраняясь. — Это всё твой сон. И это было последним. — Я же сказал, что это началось ещё вчера вечером, причём тут чёртов сон?! Ты не слышишь меня! Ты не хочешь слышать! Вдвоём понимают, что этот их навык они потеряли не сейчас. Они теряли его постепенно в течение нескольких месяцев. — Тэхён, хватит! — ответно взрываясь и идя ко входной двери. — Я не понимаю, слышишь? Я не понимаю, что происходит, не понимаю, что ты хочешь донести до меня и как я должен сейчас разорваться между тобой и своими обязанностями. Он устал. И он опаздывает. Очень и очень сильно. Также сильно он сейчас хочет остаться дома с Тэхёном и больше никогда не наблюдать картину, что открылась ему при повороте головы. Он никогда в своей жизни не хотел видеть подобную палитру эмоций в родных глазах. Он никогда в своей жизни не желал оказаться в ситуации, когда всё по-настоящему ценное, что у тебя есть в этой жизни, смотрит на тебя со смесью обиды, страха, злости. Один чувствует, что в этот момент его предают. Другой считывает это в побледневшем лице напротив. Чонгук снова подходит в попытке обнять, но его руки перехватывают, оставляя держать перед собой в согнутом положении и больше ничего не говоря. Такое у них впервые тоже. Что-то внутри медленно разъедается шипучей кислотой. Ещё один долгий выдох и такие же ответно потухшие глаза. Чонгук не понимает. Ничего не понимает. Звонок в дверь обрывает ещё одну попытку приблизиться к Тэхёну, потому что: — Чонгук! Ты в квартире? — голос коллеги с оттенками злого беспокойства и обеспокоенной злости. Тэхён молчит. Молчит Чонгук. Только поворот ключа и громкий голос Рина, как завершающий композицию яркий звук дирижёра жизни: — Какого черта, Чонгук?! Почему я не могу дозвониться до тебя? — не проходя внутрь квартиры, но в секунду тишины, что так сильно контрастировала с его криком, уловив странную атмосферу: — Привет, Тэхён. У вас всё хорошо? Тэхён реагирует только кивком головы. И Рин подумал бы об этом чуть больше, если бы они опаздывали не так сильно. — Извини. Иди к машине, я сразу за тобой, — в спешке обуваясь и хватая со стола телефон, звон которого всё ещё отдаёт эхом в голове. Полный диссонанс от происходящего и тупая тревога, передающаяся по воздуху. Отчаянное непонимание, что именно и в какой момент между ними пошло не так. Его ждёт работа — настойчиво в голове. Его ждёт Тэхён. Всегда ждёт — ещё настойчивее. Поднимая с пола рабочую сумку и подходя к Тэхёну, что тихо смотрит на всё вокруг. Наклон головы к макушке всегда мягких волос в надежде уловить хотя бы родной запах перед тем, как покинуть квартиру на два дня, и смазанный поцелуй на виске. Смазанный потому что — у Чонгука ноет сердце — от него, кажется, хотели увернуться. Укол яда внутри, опускающиеся руки и попытка выдержать хотя бы нейтральный тон перед тем, как переступить порог дома: — Я позвоню тебе, когда мы приземлимся. Тэ, всё будет хорошо, слышишь? Я, ты, мы устали. Так что, пожалуйста, бери выходные, мы вдвоём знаем, что тебе разрешат. Я на связи каждую минуту. Ничего плохого не случится, просто не может. Уже случилось. — Мой свет, скажи что-нибудь. Я не могу вот так уйти, — руки ложатся на бледные щёки. В этот раз от касания не уходят. — Тэхён? Мягко склоняясь своим лбом к чужому, прикрывая в этом положении веки хотя бы ещё на минуту рядом. — Я понял. Езжай, — смиренно отзываются в этом полуобъятии, не говоря ничего из того, что хочется сказать на самом деле. — Всё нормально. Ничего не нормально. Просто тревога у сердца за столько часов уже кажется не такой резкой. Тупой. Тянущей. Надоедливой. Но не резкой. Думается, что с ней можно справиться, что она правда просто следствие общей усталости. А к мелким разрядам молний по телу можно привыкнуть. — Точно? — открывая глаза. — Точно, — с кивком-мазком и почувствовав мягкие губы на своих. И это успокаивает. Успокаивает на ближайшие пять минут, за которые Чонгук уходит из квартиры, садится в машину, получая дорожку матов в свою сторону от коллеги, потому что вероятность того, что они всё-таки успеют на свой рейс — минимальная, и отъезжает от их дома. А гирлянды у сердца тускнеют. Разрывающее ощущение, что тянет тебя одновременно к земле и вверх. Всполохи буйного ветра, что не может найти выход своему воздушному пламени и пытается уместить всю свою мощь в одном уставшем человеческом теле. Через руки прорываются порывы, те, что приказывают прямо сейчас позвонить Чонгуку и заставить того любыми аргументами не садиться на самолёт. Те, что подбираются выше к горлу, рождают крик. Крик глухой, внутрь себя. Те, что текут вниз по ногам, пригвождают его к земле, одновременно требуя сделать хоть что-то. За следующие двадцать минут, что ощущаются как конец всего чёртового мира, Тэхён трясущимися руками строчит сообщение начальнику с просьбой о невыходе сегодня на работу по причине плохого самочувствия. По причине плохого предчувствия. Испытываемый ужас сужает пространство до жалкого метра, в котором только он и замыленная входная дверь впереди. Ощущение, будто кто-то поставил таймер и повесил циферблат перед его лицом. И стрелки на нём бегут всё быстрее. И только кран за его напряжённой спиной: кап, пауза, кап. Тишину режут на куски. Внутренний шёпот, что разрывает голову, говорит взять телефон в руки. Взять и написать, позвонить, узнать. И, не доходя до приложения контактов, дёрганые движения онемевших пальцев обрываются о строчку новостных уведомлений. «Крушение при взлёте: есть пострадавшие». Кап — пауза — кап. И внутри выключается свет…