Поездка с Доктором

— Какой у нас вагон, напомни? — Дотторе вгляделся в расписание на стене здания. Солнце близилось к закату, как и время их посадки. — Четвертый с хвоста, — Панталоне чуть ближе подтянул к себе саквояж, словно защищая от толпы. — Скоро сядем. Сегмент поморщился и сухо сложил руки на груди: — Месяц готовился - и всё равно не хочу туда ехать. Дотторе кривился от мысли, что ему нужно сопровождение. Для кого-то это деловая поездка двух предвестников. Для них двоих — поездка Доктора и его подчиненного. Сам Феофан не до конца понимал, зачем понадобился в Мондштадте, но отказываться не стал. Любая возможность отплатить Омеге за годы лечения не оставалась без внимания. Даже если конкретная просьба в помощи так и не была озвучена. Размышления прервал нарастающий гул приближающегося состава Дотторе, боясь потерять и так не ясно видящего друга, подошел ближе, поравнявшись с ним, услужливо перехватывая его сумку в свои руки. — Вот это да, я не путешествовал уже доброе десятилетие, — изумился Делец. — Кто бы мог подумать, что поезда за это время стали еще роскошнее. Пока Панталоне сдержанно восхищался вагонами, щурясь и пытаясь разглядеть нужный номер, Дотторе неохотно плелся за ним. Но вскоре всё же встал рядом — чтобы направлять, делая вид, что ему просто лень идти впереди. Он молчал до самого купе. Внутри оказалось просторнее, чем они оба ожидали, — места хватило бы с запасом даже для двоих взрослых мужчин. Дотторе сложил саквояж на верхнюю полку, снял свой плащ и разложил несколько книг на столе, “хозяйчески” вытащив их из чужой сумки. Иными словами, старался занять себя хоть чем-нибудь, до отправления поезда. Феофан наблюдал за этим с легкой, затаенной иронией. Он прекрасно понимал причину нервозности Доктора, но ждал, пока тот признает свою слабость вслух. Пока о ней не сказано, он отказывается предпринимать какие-либо действия. «Так стараешься держать лицо, но совсем скоро грустно будет нам двоим», — прикинул Делец. Укачивание Дотторе всегда было сильнее, чем у обычных людей. Это была одна из немногих слабостей, известных ему. Поезд плавно отходит от станции. Дотторе, сев у окна, сначала смотрит на проплывающие дома, но через пару минут замечает, как тело начинает мутить. Он пытается переключить внимание на книгу или бумаги: “Путеводитель по Тейвату” - это была серия журналов, издаваемая гильдией искателей приключений, представляющая из себя краткие очерки женщины о её путешествиях по миру. — Путеводитель по Тейвату? — Панталоне поднял бровь. — Я не знал, что тебя интересует туризм. — Меня интересует всё, что может занять мои мысли, — буркнул Дотторе, перелистывая страницу. Не до конца понятно, каким образом эти нишевые текста понадобились самому Панталоне, но это может занять его на какое-то время. Дотторе открыл первую попавшуюся страницу, пока Феофан располагался напротив. Он был чем-то увлечен, складывая свой плащ и выправляя перекрученные серебристые вставки. По видимости, Доктор его совершенно сейчас не интересовал. Вероятно, это был второй журнал: по описаниям некоторых мест, можно узнать Ли Юэ: “В древних книгах сказано, что до Войны Архонтов в долине Гуйли процветала торговля. Местные лисы и дикие зяблики очень красивы, шерсть и перья у них блестящие. Говорят, эти хулиганы поедают подношения, которые местные из Ли Юэ приносят в жертву Гео Архонту. Любопытно, пахнет ли их мясо фруктами при готовке? Может, мне стоит здесь поохотиться.” Дотторе скривился. Его и так мутило, а от представления гнилых, переваренных фруктов внутри туши лисы ухудшили его состояние еще сильнее. Откинув посредственное чтиво, мужчина, сложив руки на груди, уложился головой к окну. Однако, он видит не пейзаж, а отражение Панталоне. Тот сидит напротив, облокотившись на руку, и смотрит на Дотторе с такой мягкостью, что у сегмента внутри всё переворачивается — причем сильнее, чем от укачивания. — У меня что-то на маске? — М-м? А, просто задумался, — лениво выходя из мыслей ответил Феофан. — Как самочувствие? — Отвратительно. Делец смешливо выдохнул. Эта “человеческая” часть его доктора была уморительна. Когда ему некомфортно, он терпит. Но стоит лишь немного напомнить о неудобстве, его настроение выливается наружу с неистовой силой. «Пытается казаться сильным — таковым и является — при этом настолько харизматичный, что даже минусы в характере кажутся мне его плюсом» Панталоне лениво провел пальцем по краю стола, провожая взглядом какую-то невидимую точку: — До Мондштадта мы доберемся лишь к утру. Что-то мне подсказывает, что дальше тебе будет становиться только хуже. — Это будет невыносимо. Если бы я подумал с утра что-то съесть, это бы уже давно вышло наружу. Ненавижу поезда. Сейчас в нем не осталось ни гордой осанки, ни привычной самоуверенности. Дотторе принял решение: пора притвориться мертвым. Он лег, скинув с себя маску. Сначала пытался держать лицо, думал даже поболтать с Феофаном о чем-нибудь отвлеченном, но… переоценил себя. Дотторе молча повернулся на бок, подтянул колени к груди и уткнулся носом в обивку сиденья, оставив Панталоне наблюдать за своей спиной. Делец перевел взгляд на друга — и задержался. В полумраке купе сегмент казался почти беззащитным в этот момент. Монотонный стук колес усыплял, унося мысли в другое время. Панталоне задумался. Когда-то, ещё до того как он вступил в Фатуи, он слышал истории о Зандике — учёном из Сумеру, который слишком любил свои эксперименты. Говорили, тот был безумным гением, что ради науки мог заставить страдать когда-то здоровых людей. Феофан тогда не придал этому значения. Мало ли безумцев в мире? А потом он встретил Дотторе. Осознание пришло почти сразу: слухи не врали - оригинал действительно был одержим. Но сегменты... сегменты всегда казались немного другими. Каждый из них ощущался отдельным человеком, заточенным в уже сформированной личности. Не было никаких надежд на то, что они когда-нибудь изменятся. Или они просто не хотели меняться? Впрочем, это всё равно имеет единый вывод: сегменты обречены плавиться в своем внутреннем мире до скончания веков. «Интересно, — подумал Панталоне, — Зандик вообще знал, что его копии зафиксированы в возрасте создания, как и их психика? Или ему было всё равно?» Если так судить, то можно ли сказать, что приземленные человеческие чувства никогда их не достигнут? Привязанность, ревность, любовь, забота - разве эти чувства когда-нибудь существовали в их жизни? Сможет ли прорасти росток, если ни одного семечка не было посажено? Когда он вернулся в реальность, в купе было тихо. Дотторе спал, полностью отдавшись подушке под головой. Панталоне смотрел на него несколько секунд. Потом медленно стянул плащ и накинул на спящего. «По крайней мере, “мой” Зандик знает чувство доверия. Это не может не радовать.» *** Дотторе открыл глаза. Стало непривычно тихо. Поезд не двигался - видимо, остановка. В купе было темно и тихо, лишь фонарь с Фонтейнского перрона минимально освещал вагон. Мужчина приподнялся на локтях - голова гудела, но тошнота наконец-то отступила. Напротив, вполоборота, спал Панталоне: ноги его были небрежно вытянуты, голова немного откинута на подушке, очки съехали почти на кончик носа. Одна рука безвольно свисала, второй он придерживал книгу, готовую выскользнуть из расслабленных пальцев. Дотторе хотел усмехнуться, но заметил, что укрыт. Одеяло и тяжелый плащ Панталоне — тот самый, в который Феофан кутался на перроне. «Как заботливо». Потянувшись, Доктор привстал и подошел к Дельцу, присев у его койки. Воротник Феофана расстегнулся, открывая бледную кожу, лицо во сне выглядит почти расслабленным - губы приоткрыты, дыхание ровное. Мужчина казался уставшим, зря он все таки взял его с собой, сам ведь может справиться… Дотторе смотрел на съехавшие очки секунду, потом протянул руку и аккуратно снял. Цепочка едва слышно звякнула. Он положил их к своей маске на стол: — Так и планировал спать в них? — практически беззвучно, но с весельем спросил сегмент у спящего. Почему-то это успокаивало: вот так сидеть и смотреть на умиротворенное лицо банкира. Словно небольшая награда за страдания в поездке. Взгляд упал на свисающую руку. Легким движением он поднял ее к лицу. Спасибо, что хотя бы снял перчатки перед сном. Руки Феофана были столь изящны, словно создавались лишь для пересчета золотых монет. А ведь когда-то эти руки неплохо использовались в бою. Стоит только вспомнить тот день, когда банкир пришел к нему израненный с простреленным плечом. Панталоне так и не рассказал, откуда появились все эти раны. До этого работа банкиром казалась простой и безопасной. Ошибался, видимо. Единственное кольцо на правой руке приятно дополняло картину. Дотторе притянул руку к щеке, словно ища прохлады на разгоряченную голову. — Тебе стало хуже? — Феофан приоткрыл глаза. Невозможно продолжать сладко спать, когда под боком что-то нашептывают и хозяйничают над твоим телом. Омега немного дернулся, только сейчас осознавая странную интимность своих действий. Но руку не отпустил. — Мы сейчас стоим, так что терпимо. Разбудил? — М-м, — лениво протянул Феофан, поднимая свою руку ко лбу Дотторе. Температуры нет… Хотя может ли она быть у аугментации? Дотторе со скукой прильнул к руке, прикрывая глаза. Ему явно было не очень хорошо в этот вечер. Возвращая тонкие пальцы в свои владения, Доктор притянул их к губам. Это не было поцелуем, но явно его подразумевало. — Вижу, настроение на игры у тебя есть. Будь добр, дай мне поспать в один из немногих вынужденных выходных, — взмолился Феофан, но руку не убрал. — Настроения нет, потому и играю. Дотторе привстал, облокотившись одной рукой на боковое сиденье Панталоне. Он навис над ним, коленом уже находясь на его койке: — Меня очень радует вид столь незащищенного подчиненного. Прикройся хотя бы, кто знает, какие хищники здесь могут водиться? — Единственный хищник, который может мне угрожать, это ты, — с мягкой ироничной улыбкой заключил Феофан. — Но мы не в тех отношениях, чтобы ты мог на меня накинуться и съесть. Ухмылка предвестника казалась столь вызывающей, что настроение Доктора поднималось лишь от одного её лицезрения. Дотторе склонился ближе к мужчине, с явным помешательским желанием сделать хоть что-нибудь. Панталоне поднял руку к его лицу, пальцами подкручивая самую длинную прядь. — Твои игры вводят меня в рамки борьбы с моралью. Но, думаю, еще не время. — Не время? — не успев закончить вопрос, Дотторе почувствовал движение. Поезд наконец-то тронулся, возвращая сегмента с небес на землю. К горлу сразу подступила тошнота. — Потому я и и говорю, что не время. Если ты в процессе своих неуместных заигрываний выблюешь на меня свои сегмент-жидкости, я следом выблюю свой желудок за компанию, — Пантолоне опустил ладонь на грудь Дотторе, пытаясь убрать нависающее над ним тело в сторону. Мужчины уселись на койке Дельца, которому, к несчастью, пришлось потеснить свои ноги. — Ну почему снова “неуместных”? Я же со всей искренностью. — Со всей искренностью, дружески, флиртуешь подставляя меня под опасность твоей подступающей рвоты? Это казалось столь абсурдным, но столь смешным одновременно. С начала движения поезда, Дотторе вновь потерял весь настрой и насупился. Не имея более сил на споры и отдав все резервы на справление с вестибулярным аппаратом, сегмент попросту облокотился на поджатые к груди ноги Феофана. — Такой мой вид не вызывает у тебя жалости? — Зандик явно искал внимания. Феофан мог лишь лениво пригладить его волнистые голубые волосы. Дотторе может казаться артистичным, но явно испытывал сильный дискомфорт. Самому Пантолоне было трудно представить, что тот ощущает, но по лицу явно можно сказать, что ничего хорошего. Сжалившись, он все же склонился к сегменту, подарив легкий утешающий поцелуй в макушку. Вот так всегда: они оба ходят по грани невысказанной симпатии, позволяя себе слишком многое для друзей, но слишком малое для… Дотторе, почувствовав прикосновение, неверяще поднял алые глаза. — Это мой максимум вызванной жалости, — признался Феофан. — А теперь дай мне поспать. Он так и откинулся обратно на подушку, оставив Дотторе лежать на своих согнутых, стоящих ногах.