Тепло

Ателье встречает их теплом. За окнами давно стемнело, ветер гоняет по двору сухие листья, но внутри уютно, будто всю комнату обложили грельными камнями. Дрова в камине потрескивают, отбрасывая на стены пляшущие тени, пахнет можжевельником и старыми свитками. На низком столе, заваленном книгами, чернильницами, перьями, Кифри освободил пятачок — как раз на три кружки и тарелку с яблоками, которые Алайра принесла с собой. Девочки спали наверху. Иногда доносился приглушённый шорох — Коко уронила подушку на пол, Агата, похоже, во сне повторяла заклинания. Кифри прислушивался краем уха, но в целом был спокоен: ученицы накормлены, напоены чаем, укрыты. Можно выдохнуть. Он разливает вино. Первая кружка уходит Алайре — женщина берет её без лишних церемоний, кивает и делает глоток, даже не поморщившись. Вторая — Оругио. Тот принимает её так, будто ему вручают церемониальный кубок на приёме у мудрецов. Пальцы аккуратно обхватывают глину, спина распрямляется, а лицо приобретает выражение благоговейной серьёзности. Кифри наблюдает за этим с непроницаемым лицом, но внутри всё колышется от смеха. — За что пьём? — Алайра берет одну дольку горного яблока и откусывает. — У тебя был повод, Кифри. — Это благодарность, — торжественно объявляет Кифри. — Алайра, дорогая, спасибо тебе за ту партию трав. И за молчание. И за то, что терпишь нас. — Терпеть вас — отдельная плата, — спокойно отвечает Алайра, поднимая кружку над столом. — С тебя ещё бутыль. — Я принёс две. — Значит, две. Оругио чокается тоже — сдержанно, по-своему и отпивает. На секунду его лицо теряет всю аристократичность. Глаза чуть округляются, скулы напрягаются. Он глотает, пару раз моргает, а потом снова принимает невозмутимое выражение — будто ничего не случилось. — Хорошее вино, — говорит он ровным голосом. — Очень редкое, — Кифри подавляет смешок. — Мой любимый сорт. Кисляк с горных лугов. Пьёшь и понимаешь: жизнь прекрасна. — Я его узнал, — сухо отвечает Оругио. — Не в первый раз пью. — И каждый раз делаешь такое лицо, будто тебя лимоном угостили. — Я не делал лица. — Ори, ты сейчас скривился так, что у тебя усы дёрнулись. Алайра не выдерживает — фыркает в кружку. Оругио бросает на неё короткий взгляд, полный достоинства, которое уже начало трещать по швам. Он допивает остатки одним глотком, видимо, чтобы не растягивать удовольствие, и ставит кружку на стол твёрдой рукой. — Налей ещё. Кифри поднимает бровь. — Ты уверен? У нас есть запас. Но если ты продолжишь пить с таким видом, будто это лекарство, я обижусь. — Я пью как обычно. — Ты пьёшь как человек, который боится показать, что ему нравится. — Мне не нравится. Я терплю. — Ради компании? — Ради принципа. Алайра вздыхает, протягивает свой стакан. — Вы оба невыносимы, — она мельком кидает взгляд на слишком быстро опустевшую кружку Кифри. — Кифри, наливай. Оругио, расслабь лицо. Это не заседание совета, здесь никто не смотрит, как ты держишь мизинец. — Я не держу мизинец, — возражает Оругио. — Ты его оттопыриваешь. — Неправда. — Сейчас оттопырил, — подтверждает Кифри, разливая. Оругио смотрит на свою руку. Кружка. Мизинец немного в стороне. И тут же прячет его в кулак. — Это ничего не значит, — ворчит он. — Я просто… держу кружку удобно. — Конечно, удобно, — Кифри улыбается, и в его улыбке на миг мелькает что-то тёплое, не обычно вежливое. — Ладно. За что пьём дальше? — За то, чтобы твои ученицы не подожгли ателье раньше времени, — Алайра поднимает кружку и даже привстает. — Очень смешно, — наигранно обижается Кифри, но тут же усмехается и хочет соприкоснутся кружками, но Оругио резко перебивает обоих. — За то, чтобы Кифри перестал мешать мне спать по ночам, — он хмуро смотрит в сторону Кифри. — Ты опять ходишь по ателье в темноте и роняешь вещи. — Я тренирую бесшумность. — Ты разбил чернильницу. — Один раз. — Три раза за неделю. — Ты считал? — Я не спал. Повисает пауза. Алайра переводит взгляд с одного на другого, на её губах застывает странная, коварная улыбка. — Вы как старые супруги, — мягко замечает она. Огонь в камине успел прогореть и вновь разгореться — Алйра подбросила дров, когда Кифри отвлёкся на очередную шутку Оругио. Пламя взметнулось, жарко лизнуло кирпичи, и по комнате разошёлся новый круг света. — …но совет в любом случае не имеет права… — Оругио начинает очередной аргумент про что-то, уже потерявшее смысл и громко ставит кулак на стол. — Ори, — мягко перебивает Кифри. — Мы не на заседании. — А где мы? — За столом. С вином. Расслабься. — Я расслаблен. Он говорит это слишком громко. И слишком прямо. Дверь в спальню девочек приоткрывается, и оттуда показывается сонная голова Коко. — Учитель?.. — Всё в порядке, — Кифри улыбается, прикладывая палец к губам, — но попадая куда-то левее, на румяную щеку. — Просто взрослые разговоры. Спи. Коко моргает, глядя на красного Оругио, который сидит с каменным лицом и явно борется с желанием икнуть. Потом дверь закрывается. — Ты её напугал, — тихо говорит Алайра, укладывая голову на ладони. — Я никого не пугал, — Оругио обиженно сжимает кружку. — Я констатировал факт. Оругио садится ближе к огню. Его лицо, обычно хмурое и собранное, сейчас кажется мягче — отсветы пляшут на скулах, убирают резкость теней. Кружка в его руке опустела уже в третий раз, но он держит её так же аккуратно, будто она была сделана из тонкого фарфора. — Ты смотришь на огонь, как кот, — замечает Кифри. Голос у него становится тягучим, чуть насмешливым. — Я не смотрю как кот. — Оругио даже не поворачивает голову. — Я наблюдаю. — Разница? — У котов нет чувства прекрасного. — А у тебя есть? — Больше, чем у тебя. Кифри хмыкает и тянется за новой бутылью. На четвертом наливе его рука чуть дрожит — вино плескается на стол, оставляя тёмное пятно. — Осторожнее, — Алайра сидит напротив, поджав под себя ноги. Пьяной она не выглядела — разве что чуть более расслабленной, чем обычно. И улыбалась чаще. — Если ты разольёшь всё на сигилы, тебе же перечерчивать. — Бумаги в стороне, — отмахивается Кифри. — Я предусмотрительный. — Ты налил мимо кружки. — Потому что темно. — Камин горит. — Значит, темновато, — Кифри неуверенно пожимает плечами, дергая рукой с бутылью так, что Алайра чуть поднимается с места, готовая её ловить. Но все обходится. Оругио молча тянет свою кружку. Кифри наливает ему — на этот раз почти без потерь. Ори встаёт с полной кружкой поправить поленья в камине — его тотчас ведёт в сторону и пару капель падает на деревянный пол, Кифри не выдерживает и громко хихикает, уложив голову на стол. Алайра лишь довольно улыбается, стараясь не поставить Оругио в ещё более неловкое положение. Ори бросает испепеляющий взгляд на Кифри, который должен быть грозным, но из-за того, что он слегка косит, выглядит умилительно. — Прекрати казаться серьёзным. Будь веселее. — Кифри задерживает взгляд синих глаз слишком долго. Но отводить, кажется, не собирается. — Ты сегодня какой-то… — начинает Оругио и замолкает, подбирая слово. — Какой? — Кифри смотрит с лёгким любопытством. — Не знаю. Разговорчивый. — Я всегда разговорчивый. — Нет. Ты обычно… — Оругио шевелит пальцами в воздухе, пытаясь ухватить нужное определение, но слово теряется, язык заплетается, Ори замолкает так ничего и не сказав, и гневно усаживается на место. Кифри улыбается. Не насмешливо. Как-то… настояще. — Может быть, — говорит он. — Может быть, просто вино хорошее. — Оно отвратительное, — честно признается Оругио. — Значит, дело не в вине. Оругио долго смотрит на Кифри. Огонь отражается в его глазах, делая их заметно глубже, чем обычно. Он хочет что-то сказать — но вместо этого икает. Громко. Неожиданно. И замирает с ужасом на лице. Кифри фыркает. Алайра прикрывает рот рукой, но трясущиеся плечи выдают её с головой. — Не смейтесь, — деревянным голосом произносит Оругио. — Это был единичный случай. — Он икает, — выдыхает Кифли. — Оругио икает, — он переводит взгляд на янтарные глаза Аларии, наполненные тем же блеском. — Я не… — Оругио снова икает. — Проклятье. — Ори, — Алайра уже не скрывает улыбки. — Ты пьян. — Я абсолютно трезв. — Ты икаешь. — Это несварение. Кифри хохочет — громко, свободно, откинувшись на подушки. Оругио смотрит на него с видом, будто его обесчестили, но и у самого уголки губ предательски дрожат, намереваясь поползти наверх. Он отворачивается, чтобы никто не увидел. Но все видели. Алайра встает — плавно, без лишних движений — и подбрасывает последнее полено. Искры летят, шипят, потом гаснут. — Наверху тихо, — замечает она, прислушиваясь. — Хорошие девочки. — Лучшие, — тихо, но гордо говорит Кифри. — Спит кто-то из них с Кисточником в обнимку. Я проверял. — Ты проверял? — удивляется Оругио. — Они тайком таскают его под одеяло. Я делаю вид, что не замечаю. Пусть греется. — Ты слишком мягок с ними. — Я слишком мягок со всеми, кто мне дорог, — отвечает Кифри просто. И резко прерывается. Повисает неловкое молчание, и Оругио смотрит на пламя, будто ищет там ответы, как у своего верного друга — долгие минуты, не моргая. — Ори, — зовет Кифри. Голос у него тянется, чуть хрипит. — Ты заснул с открытыми глазами? — Нет. Я думаю. — О чём? — О том, почему ты принёс именно это вино. — Оругио наконец отводит взгляд от огня. — Ты же знаешь, что я его не люблю. — В самом деле? — Кифри возмущенно ставит руки на стол, но долго в таком положении все равно не держится — один из локтей сгибается. — Ори, я принёс его не потому, что оно вкусное. А потому, что оно есть. И потому, что мы пьём его… С каких пор? — он задумывается. — Это память, Ори, она важна, — но предыдущую мысль он все же заканчивает, только спустя пол минуты, заторможено. — Лет восемь… или, может, десять. — Не считал, — сухо отвечает Оругио с какой-то рассеяностью. — Я тоже. — Кифри оставляет кружку и тянется поправить сползший воротник плаща Оругио. Движение не быстрое, но почти незаметное. А пальцы задерживаются на ткани на секунду дольше, чем нужно. — Ты вечно кутаешься, как старик. — Мне холодно. — Тебе не холодно. Ты просто привык, что кто-то должен заботиться о твоём комфорте. — Кифри убирает руку, но садится чуть ближе. Плечо почти касается плеча. Алайра смотрит на них поверх кружки. Щёки у неё порозовели ещё больше — то ли от вина, то ли от жары камина, то ли от этой сцены. — А ты, — вдруг поворачивается к ней Кифри. — Ты сегодня какая-то особенно красивая. Алария выгибает бровь. — Это вино говорит? — Нет, — серьёзно отвечает он. — Это я. У тебя волосы отливают медью, когда свет падает. Ты знала? — Знала, — сухо отвечает она, но улыбается краешком губ. Будто что-то объясняет ребенку. — Потому что я их крашу. — Всё равно красиво. Она качает головой, но отодвигается, когда Кифри пытается тронуть выбившуюся прядь. — Не трогай, — Алайра говорит беззлобно. — Причёску собьёшь. — У тебя и так причёска… как после драки с ветром. — Это называется «небрежный шик». — Это называется «мне лень собирать волосы». — Тоже вариант. Кифри снова смеется — так часто за этот вечер — коротко, тепло. И вдруг опускает голову на плечо Оругио. Тот будто превращается в статую, даже дышать перестаёт. — Ты тяжёлый. — Сам такой. Это мышцы, Ори. Атлетическое телосложение. — Под твоим плащом — одни кости. — Зато красивые. Оругио не нашёлся, что ответить. Он просто сидит, не шевелясь, боясь спугнуть этот редкий момент, когда Кифли позволяет себе быть уставшим и уязвимым. А потом сверху раздаётся тихий шорох — и из-за лестницы показывается мохнатая мордочка. Кисточник. Проснулся. Потянулся. Спрыгнул с последней ступеньки и потрусил к ним, собирая за собой пыль. — А вот и третий мужчина в доме, — комментирует Алайра. Кифри мгновенно оживает. Выпрямляется, хлопает по полу рядом с собой. — Иди сюда, маленький воришка. Грелку из тебя сделаем для мистера мерзляка. Кисточник не заставляет себя ждать — прыгает на подушку, утыкается носом в ладонь Кифри, а тот в свою очередь запускает руку в его шерсть. — Ты с ним как с ребёнком, — замечает Оругио. — А он и есть ребёнок. — Кифри улыбается, глядя на мохнатого зверька. — Все мы дети, когда даём волю чувствам. Он говорит это будто невзначай, но Алария и Оругио переглядываются. Потому что для Кифри это слишком откровенно. Огонь трещит, вино в кружках темнеет в полумраке. Алайра смотрит на них обоих — и в её глазах есть что-то тёплое, почти материнское. — Я схожу ещё за дровами, а то они закончились. — Негоже делать это женщине! — Оругио хочет встать — да так резко, что Кисточник юркает с его плеча в угол кресла, но Алайра одним взмахом и частичкой магии садит Ори на место. — Подлец, какая я тебе женщина! — Алайра шутливо бьёт указательным пальцем ему по носу. — Я хотя бы могу стоять на ногах. Никому точно не нужно, чтобы ты разбил себе голову, спотыкаясь об порог. — Ты уходишь? — Кифри приподнимает голову. — Я оставляю вас вдвоём. — Она хлопает его по плечу, проходя мимо. — Не подеритесь без меня. — Мы не деремся, — бурчит Оругио. — Знаю. Поэтому я и ухожу со спокойной душой. Кифри молча смотрит, как она выходит, но у двери все-таки оборачивается. — И, Кифри… У тебя красивые глаза, когда ты не притворяешься. Дверь за ней тихо закрывается. Шаги шуршат по мокрой траве за стенами. В комнате остаются только двое — и камин, который прожигает ночь. Кифри остался сидеть, уставившись на огонь, а Оругио молчал. Он умел молчать — это было его главное умение, может быть, одно из тех, в котором он превзошёл Кифри. Но сейчас это молчание было другим. Не выжидательным, не напряжённым. А каким-то… пустым. Оно точно ждало слов. — Ори, — наконец говорит Кифри. Голос его сел — то ли от алкоголя, то ли от чего-то другого. — М? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет… после? — После чего? — После всего. После нас. После того, как мы сделаем всё, что должны. Оругио поворачивает голову и смотрит на профиль Кифри, освещённый пламенем — острый нос, впалую щеку, пряди волос, закрывающие правый глаз. — Нет, — честно. — Я никогда не думал о «после». Потому что сначала надо сделать «сейчас». — А если «сейчас» никогда не закончится? — Тогда будем делать вечно. Кифри усмехает — коротко, беззвучно, но на этот раз как-то грустно. — Ты всегда такой… прямой. — А ты всегда такой… — Оругио снова запинается, подбирая слово. — Скрытный. — Это не секрет. Я сам это знаю. — Тогда почему не меняешься? Кифри замолчал. Надолго. Так надолго, что Оругио уже пожалел о вопросе. Потрескивают дрова. Где-то наверху скрипит половица. — Потому что, — наконец отвечает Кифри, — если я начну меняться, мне придётся признать, что всё это время я был неправ. А я не хочу быть неправым. Я хочу… — он понижает голос почти до шепота. — Я хочу хотя бы в одном быть уверенным. — В чём? — В том, что вы все будете в безопасности. Даже если меня не станет. Слова падают в тишину, как камни в воду. — Ты пьян, — глухо выносит вердикт Оругио. — Да. — Не говори такие вещи, когда ты пьян. — А когда их говорить? Когда трезв? Я трезвым никогда не скажу. — Кифри поворачивает голову, и в его глазах, стеклянных от вина, мелькает что-то острое, настоящее. — Ты знаешь. — Знаю. — И всё равно сидишь здесь. — А где мне ещё сидеть? Кифри не отвечает. Он смотрит на Оругио долгим, тяжёлым взглядом — будто видит его впервые. Или в последний раз. Потом вдруг тянется — медленно, неуклюже — и роняет голову ему на грудь. Оругио не двигается. Рука замирает в воздухе на секунду, не зная, куда деться, — и всё же опускается на затылок Кифри, поверх спутанных волос. — Дурак. — Знаю, — шепчет Кифри, уже закрывая глаза. — Знаю. Оругио гладит его по голове — жёстко, неловко, но упорно. Будто пытается этим движением сказать всё то, что не умел выговорить. — Не умирай, — его голос сливается со стрекотом сверчков за стеной. — Понял? Не смей. Оругио сидит неподвижно, боясь пошевелиться. Плечо затекло, шея ноет, но он терпит. Смотрит на огонь, который медленно умирал, превращаясь в груду тёплого пепла. Оругио вздыхает. Осторожно, чтобы не разбудить, перехватывает Кифри за плечи — он был тяжёлым, неподатливым, как мешок с картошкой, но Оругио привык таскать тяжёлое. Он кое-как укладывает его на подушки, суёт под голову свой собственный свёрнутый плащ — плащ же Кифри, запачканный в багряных пятнах снимает и бросает куда-то прочь. Кифри мотает головой, что-то бормочет — не разобрать — и затихает. Оругио находит плед — тот самый, клетчатый, который Кифри стащил неизвестно где — и набрасывает на него, укутывая плечи. Край пледа свисает до пола. Оругио подтыкает его со всех сторон, будто боится, что Кифри замёрзнет. Он садится рядом и выпрямляет ноги к камин. Угли все ещё дышать жаром. Оругио не хотел спать. Он хотел следить за огнём, за дыханием Кифри, за тем, чтобы никто не вошёл и не нарушил эту странную, хрупкую тишину. Но веки тяжелели. Вино давало о себе знать — тянуло вниз, в тёплый мутный омут. Он закроет глаза только на минуту. Минута растягивается в вечность. Когда дверь скрипнула, Оругио не услышал. Он спал — сидя, уронив голову на макушку Кифри. Плед съехал набок, но Кифри было тепло, а сам Оругио, должно быть, замёрз, но не просыпался. Алайра вошла бесшумно — она умела ходить так, чтобы её не слышали даже маги. В одной руке она держала кружку с мятным отваром, в другой — пару полен, которых хватило бы для создание этого безупречного треска тлеющей древесины. Она остановилась на пороге. Постояла. Потом улыбнулась — той особенной улыбкой, которую не показывают никому, кроме самых близких. Она подошла к камину, бесшумно подбросила дров — полено, второе, угли вспыхнули, оживая. Свет стал ярче. Она убрала со стола кружки — осторожно, чтобы не звякнуть. Протёрла пятна от вина краем собственной шали. Поправила плед на Кифри. Потом накинула овечью шкуру, которую захватила из чулана на плечи Оругио — тот вздохнул во сне, но не проснулся. Алайра села в кресло — то самое, которое стояло у камина с тех пор, как она себя помнила. Поджала ноги, укуталась в шаль и взяла кружку с чаем из мяты. Пламя лизало поленья. Кифри пошевелился, прижался ближе к теплу — и затих. Кифри и Оругио спали сейчас так беззаботно, как дети, уставшие от долгого дня. — Храни вас небо, — тихо сказала она. — Вы у меня одни такие. Она не ждала ответа. Камин горел. Ночь тянулась долго. Но в ателье было тепло.