Вечер в Боклере

      Таверна «Фазанерия» в Боклере — желанное место бардов. Она, как старая подруга, довольная встрече, встретила Лютика предвкушением вкусного ужина и ароматом розового масла.       Он остановился в дверях ровно настолько, чтобы охрана успела смерить его взглядом. Критично осмотреть его перья на берете и слегка запыленные от долгой дороги по сухим Туссентским улочкам сапоги. Но всё же неохотно отступила в сторону. Заходить в такие приличные заведения с парадного входа всегда было маленькой слабостью Лютика, даже когда кошелек звенел больше надеждой, чем чеканной монетой.       Зал «Фазанерии» был полон голосов. Несмотря на жаркий летний вечер, на дамских прическах покачивались перья. В бронзовых канделябрах колыхались пламени свечей, лакеи двигались с подносами между столиков, и вся эта размеренная Туссентская жизнь подчинялась музыке, которую кто-то играл на лютне в дальнем конце зала.       Лютик элегантно вытянул шею, всматриваясь поверх голов.       Узнал он её раньше, чем разглядел лицо.       Тёмные волосы и длинные музыкальные пальцы. Вот что он узнал первым. Быструю манеру перебирать струны, почти без замаха, кончиками пальцев. Он уважал и тайно завидовал такому мастерству. Так играли те, кто брал уроки в академии, а не на постоялых дворах и рыночных площадях, где стучать по струнам приходилось громко и напористо, иначе крестьяне не разберут пассаж.       Эту манеру игры он помнил отлично. Как и её очаровательную обладательницу.       Колетт де Сан.       Лютик прислонился плечом к колонне и скрестил руки на груди. Колетт сидела на высоком табурете. Спина её была прямой, словно она проглотила аршин. Бард даже не смотрела в зал, а замечала только гриф лютни и, наверняка, огонёк свечи, который отражался в лакированном дереве.       На удивление у Колетт было простое платье. Похожее на то, что носили дочери разбогатевших мельников, когда хотели выглядеть благородными: добротный бархат, но фасон от моды двухлетней давности. Да и кружева на рукавах слегка пожелтели от времени… Это Лютик рассматривал не без удовольствия. У него-то костюм всегда был с иголочки. Однако Колетт собиралась победить его в поношенных тряпках: играла она «Фрейю над Сансретуром». Старую балладу, которую в Боклере перебирали на каждом углу, но у неё она звучала свежо, будто только вчера написанная.       Лютик недовольно поджал губы. В этом Колетт была бесспорно хороша.       Он не видел её три года. И кажется, что в самый последний раз они пересеклись на празднике урожая в Новиграде, где она обошла его в конкурсе менестрелей с заунывной элегией, когда сам он приготовил целый номер. Лютик тогда хлопнул дверью трактира, пообещав себе никогда больше не выступать в одной программе с «этой выскочкой». Но знал, что она наверняка помнила тот вечер не хуже него.       Баллада так удачно закончилась, и в зале прошла волна сдержанных аплодисментов, как это бывало в благородной публике. Но к своему неудовольствию Лютик заметил, что эти аплодисменты были искренние и пропитаны радостью. Колетт же принимала овации с таким видом, будто делала одолжение, её взгляд скользнул по лицам гостей и она, наконец, заметила его.       Конечно же, при виде его мадам де Сан не вздрогнула и даже не уронила от неожиданности лютню прямиком на сцену, что было, несомненно, жаль — Лютику уже слышался грохот струн о деревянные помостки. Она лишь слегка улыбнулась уголком губ, и поди разбери, что это было: раздражение иль усмешка? Лютика не узнать было невозможно, и она признала его в мгновение ока. Он заметил перемену в развороте плеч и подбородке, который приподнялся ещё на полдюйма. Сколько помнил — Колетт всегда становилась выше ростом, когда чуяла приближение соперника.       Лютик улыбнулся самой обаятельной из арсенала своих улыбок и направился к сцене.       Пробираться через зал пришлось небыстро, дамы останавливали его то тут, то там, цепляясь за пышные фонарики рукавов. Какой-то князь с напудренным лицом смел придержать за локоть:       — Лютик, никак ты? В Боклере проездом?       И ему пришлось раскланиваться да отпускать пару выдуманных на ходу комплиментов его супруге, обещая развлечь песней их будущий званый ужин. В другое время Лютик бы задержался, послушал сплетни, может, напросился бы на скромное угощение, но сейчас его тянуло к сцене, как гончую на след.       Когда он наконец добрался до эркера, Колетт уже укладывала свой инструмент в футляр. Она обернулась через плечо, услышав его привлекающее внимание покашливание, и без промедления смерила взглядом, возвращаясь к бережному складыванию лютни.       — Бродячие музыканты теперь заходят через парадный вход? — она хлестко защелкнула пряжку. — Думала, вашего брата заводят через пыльный ход.       — Это только тех, кто плохо играет. Или не умеет себя вести, — Лютик присел на край сцены, будто она принадлежала ему тоже. — Я-то выступаю здесь не в первый раз. Здесь — это в Боклере, — уточнил он. — Город от меня без ума!       — Не льсти себе. Этот город без ума от всех, кто вовремя платит налоги.       Колетт выпрямилась и теперь смотрела на Лютика сверху вниз, что было с её стороны небольшим трюком, учитывая, что она была ниже его на полголовы. Просто Лютик сидел, а она стояла стояла на сцене. Хитро.       — Ой-ой, гляжу, ты всё ещё дуешься из-за Новиграда? — он покачал головой, и на его берете подпрыгнули перья.       Мадам де Сан рассмеялась так заливисто, что несколько гостей повернулись к ним, словно в ожидании сценки. От этого у Лютика чуть не засвербело в затылке. Она становилась на редкость невоспитанной особой, когда на кону стояла его репутация.       — С чего же мне злиться? Я тогда выиграла, — Колетт одарила его снисходительным взглядом.       — Ты выиграла, потому что жюри состояло из трех стариков, которые засыпают под всё, что медленнее адажио, — Лютик воспользовался случаем и забрался на сцену. — Они просто не дослушали мою балладу до конца.       Де Сан развернулась так резко, что её волосы, которые она укоротила до плеч, к вящему сожалению Лютика, прыгнули в стороны.       — Они не дослушали, потому что она была скучной, Лютик, — Колетт так по-матерински нежно сказала ему эту сущую правду, что ему захотелось упасть в её объятия. Точно ведьма! — У тебя была рифма «розы — слезы» в третьей строфе. И ты спел это при всём честном народе.       Лютик потупил взор, поскольку знал, что действительно схалтурил. Но кто бы на его месте старался подбирать изысканные рифмы, когда публика в Новиграде состояла из попрошаек да бывшего ворья?       — Это был оммаж, Колетт, — он щедро вернул ей снисходительность. — Такой художественный приём!       — Это была лень.       Коллет бросила эту наглость ему в лицо, как мокрую половую тряпку, и повернулась к нотам, продолжая складывать их… куда бы то ни было, Лютик особо не всматривался. Зато замечал, как на них уже начинали коситься. Лакей с подносом всего лишь делал вид, что поправлял за ближайшим от них столиком салфетки. А дама справа от них перестала обмахиваться веером и откровенно подслушивала.       Колетт это замечала тоже, но ей даже нравилось. Она явно наслаждалась тем, что их перепалка привлекала внимание. Дочь мельника из-под Боклера, которая всего добилась сама, на равных препиралась со знаменитым Лютиком. Неплохая сцена для скучающей публики.       Какой же позор для него!       Лютик уже тысячи тысяч раз пожалел, что пожаловал в Боклер без Геральта. Сейчас как никогда к стати пригодились бы два его меча — они всегда держали честный люд в страхе. Но увы, его друг ненавидел порталы, а Лютику требовалось испить туссентского вина именно сегодняшним вечером. В некоторой степени потому, что Колетт выступала здесь.       — Послушай, — он понизил голос и подался вперёд, — мы, безусловно, можем продолжать спорить и завтра весь Боклер будет говорить, что ты поставила меня на место, а я выглядел как дурак. Тебя это устроит?       — Вполне, — де Сан довольно кивнула.       — Или мы можем устроить кое-что получше.       Лютик перебил, и пауза затянулась настолько, что он успел заметить, какие были у неё ясные серые глаза. Как переливающаяся чешуя летучей рыбы в туссентских озерах… что было ужасным сравнением, но Лютику ничего лучше не пришло в голову, и он тайно радовался, что она не слышала, иначе обязательно высмеяла бы его на всеобщем обозрении. Такого позора не вынесла на себе даже его очаровательная манера.       — Что ты там собираешься предложить? — утомлённо спросила Колетт.       — Дуэт.       — Дуэт? — повторила она без интонации.       — Дуэт, — передразнил Лютик, довольствуясь секундным замешательством. — Здесь и сейчас. Ты и я. Импровизация на тему, которую задаст публика. Покажем этим разряженным фазанам, что такое настоящее искусство!       Он горделиво качнул головой и подбоченился, по таверне пошли шепотки.       — …я не ослышалась? Дуэт?       — Будет ещё выступление?       Колетт напряглась. Лютик знал, что публика Боклера её любит, и что де Сан не позволит себе её разочаровать, потому и повысил голос чуть больше положенного, чтобы суть сказанного улетела в зал. Он с наслаждением наблюдал, как в её голове щёлкали колесики. Она пыталась просчитать, кто кого затмит. Кому достанется больше аплодисментов? Ведь Лютик был непревзойдённым мастером импровизации! О, это был большой риск… Но азарт пересилил.       — Хорошо, — дерзко бросила она. — Но тему задам я, признав, что ты опытнее. Договорились?       — Договорились.       Лютик расплылся в довольной улыбке, перехватывая свою лютню, которая всегда находилась у него на ремешке за спиной. Колетт достала свой инструмент из футляра и пробежала пальцами по струнам. Повернулась к залу и хлопнула в ладоши.       Гул голосов стих.       — Дамы и господа, — её звучный голос разлетелся по притихшему залу, — редкая удача посетила Туссент! Знаменитый Лютик, оказавшийся проездом в нашем городе, вызвался составить мне дуэт. Прошу любить и жаловать!       Она отошла в сторону, предоставляя ему равное место на сцене. Зал взорвался аплодисментами, но Лютик их уже не слышал. Нацепив на лицо очаровательную улыбку, он театрально вышел на свою половину сцены, ощущая только древко лютни под пальцами.       Княгиня за центральным столом подалась вперёд, совершенно позабыв обмахиваться кружевным веером. Лютик отвесил публике слегка шутовской поклон и успел схватить у кого-то из лакеев стакан воды, дабы смочить горло.       Колетт села на высокий табурет и заиграла медленное, минорное вступление. Лютик узнал мотив. Старинная туссентская песенка про виноградную лозу, простая до примитивности. Но она играла так, словно это был реквием по утраченной любви, и у него на секунду ёкнуло сердце от того, как нежно она перебирала струны. Прекрасная в его представлении мадам Де Сан закрыла глаза и чуть раскачивалась в такт музыке, совсем позабыв про зрителей:       В Туссенте вызревал закат       В янтарных гроздьях винограда.       Я помню только пряный взгляд       И вкус непрошенного яда.       Сцедили осень в погреба —       Рубин густой, хмельной и терпкий.       Но в бочке — чёрная вода       И горький след на донной щепке.       Закончив щемящий сердце куплет, Колетт подняла веки и взглянула прямо на Лютика. Он видел, как горел её взгляд. Де Сан бросала ему вызов, полагая, что он станет выдумывать на ходу более изысканные рифмы.       Но Лютик не собирался поддерживать драму. Он был ярым противником всего, что заставляло сердце болеть.       И потому, сверкнув улыбкой, он даже не подхватил плачущую мелодию, а взял, да переиначил всё, что только мог. Лютня под его пальцами заиграла мажор, темп ускорился так, что из печального реквиема выбилась жизнерадостная искра:       Ты песню тянешь, как петлю,       А я петлю в венок игральный       Перекручу — я не грущу!       И раскрашу твой зов печальный.       Ну-ка, лоза, налей нам ладонь,       И не слёз, а хмельного броженья.       Что жизнь без пляски? Пустой огонь!       Узрите же наше преображенье!       Аплодисменты были его.       По залу прокатилась волна одобрительных голосов. Гости радостно хлопали в такт, и Лютик, довольный, заметил, как Колетт недобро сузила глаза. Он ведь сломал её песню! Но к его сущей радости де Сан даже не сбилась, а подстроилась под мотив, и теперь они пели в два голоса, словно вели давно назревший между ними разговор, родившийся из споров. Или даже парный танец.       Лютик сделал вид, что растанцевался да взял и шагнул к Колетт ближе. Что-то тянуло его к ней, как цветы тянет к солнцу. Он видел капельку пота, зависшую на её виске, и видел, как быстро вздымалась грудь под бархатным, таким старомодным платьем, что он с удовольствием помог бы ей избавиться от него. Колетт играла даже не смотря на струны, но следила за ним, не сводя глаз. Серых, как перелив чешуи летучей рыбы в туссентском озере.       Лютик усмехнулся, мысленно всё же даруя ей место первой поэтессы, ведь она, действительно, в этом была сильнее его. Вот и признался… Он взял последний аккорд и улыбнулся, смотря на де Сан.       Три года глупого соперничества, сцена и его проигрыш в Новиграде, его стремительный уход и её победа, которую он так и не признал. Всё это казалось таким бессмысленным в этот дивный летний вечер в насквозь пропахшем розовой водой Боклере. Разве могло хоть что-то быть важнее песни, спетой вдвоём?       Тишина, воцарившаяся в «Фазанерии», длилась всего пару секунд, и взорвалась аплодисментами, подобно фейерверку.       Им хлопали стоя. Хлопали сидя. Кто-то даже промакивал глаза салфеткой — Лютик успел выцепить белую ткань в толпе, но главной наградой в его глазах была она. На губах Колетт блуждала растерянная улыбка, и с ней не мог сравниться ни один дивный закат Туссента.       Он сжал лютню в пальцах и шагнул к ней так близко, что де Сан пришлось задрать подбородок, чтобы встретиться взглядом.       — Ну что? — шёпот Лютика был тихим и въедливым. — Все ещё злишься?       — Я не…       Колетт уже собиралась возразить, но Лютик схватил её за плечо и потянул на себя, впиваясь губами в покрытые алой помадой губы. Публика взорвалась очередным залпом аплодисментов, снося восторженными возгласами с ног или это поцелуй был настолько головокружительным? Определенно был. Лютик проводил языком между приоткрытых губ Колетт и пьянел без вина. Её тепло проникало в его тело сладко, как растопленный хмельной мёд. Её ладонь упиралась ему в грудь и не то отталкивала, не то призывала шагнуть ближе.       Она отстранилась первой, пока публика всё ещё выкрикивала их имена. Никто из присутствующих так и не понял, что поцелуй не был частью выступления. Или всего-то сделали вид? В конце концов, Боклер есть Боклер.       — Чудная вышла сценка, — прошептал Лютик и подмигнул Колетт.       Де Сан провела пальцами по струнам лютни, ставя для публики точку в представлении, и поклонилась в пол.       — Это ничего не значит, — сжато процедила она, улыбаясь гостям.       — А это мы ещё проверим, — Лютик подхватил её поклоны публике и улыбнулся во весь рот, чувствуя, как встревоженно колотилось сердце.       Томный летний вечер в «Фазанерии» продолжил жить своей жизнью: звенеть бокалами да шелестеть шепотками свежих сплетен даже когда двое бардов незаметно покинули сцену. Вдвоём.