Семейные ценности

Весь день Генрих был как на иголках. Ходил из угла в угол, задымил сигаретами квартиру, бросал взгляды на будильник каждые полчаса. Но на вопрос: — Волнуешься? Отвечал неизменным: — Нет. Вроде бы и впрямь, чего тут такого. Суетиться надо, если растут показатели производственного брака. А посиделки с семьёй это вообще не причина лезть на стенку. Иоганн ему ещё во время войны обещал знакомство с отцом, но обещания имеют свойство не выполняться с гибелью того, кто их наобещал. Поэтому он выслушал и не поверил. Теперь же в срочном порядке надлежало уверовать. Потому что Шварцкопф в Москве и у Белова выходной. И потому что родители пригласили их в гости. Наличие в жизни сына Генриха для них сенсацией не было. Друг и товарищ упоминался в письмах, разговорах и в связи с этим, действовала негласная резолюция о том, что затрагивание весёленького прошлого офицера СС им не к чему. Поэтому характеристика состояла из трёх аспектов — немец, заводской, на войне состоял в Сопротивлении. Приставшая к нему нервозность от этого не стихала. Двор на Соколе в Ленинградском районе заполнял летний шум. Детский гомон, брань рабочих, менявших на смежной улице асфальтовое покрытие, чей-то радиоприемник на балконе. В розоватого цвета небе плыли эшелонами низко висящие облака. Из гостинцев они раздобыли коробку конфет и букетик лилий для матери Генрих проматывал все русские слова, которые он надеялся, что выучил. — Я буду переводить. И отец знает немного, — пытался успокоить его Саша. — Спасибо, конечно, твоему отцу, но легче не стало. — Всё пройдёт нормально, тебя никто не укусит. Они задержались у подъезда и Генрих, состроив огорченный вид, поинтересовался многозначительно. — Даже ты? Саша щёлкнул ему по лбу, но не скрыл намека на улыбку. Квартира размещалась на втором этаже кирпичного дома в переулке. Стук в дверь и через несколько минут им отворила невысокого роста пожилая дама — Елена Анатольевна. Собранные в косу седые волосы, шаль на плечах поверх неброского ситцевого платья, а глаза — голубые, как у сына — такие жалостливые и заплаканные. Морщинистое лицо её осветилось радостью, стоило ей увидеть Сашу. Она взяла его щёки в ладони, повертела, расцеловала попеременно. — Сыночек! Родненький мой! Мы уж заждались вас! Елена Анатольевна лепетала, не давая и слова вставить. Генрих стоял с этими конфетами на площадке, не зная, куда себя деть. Из коридора вышел глава семейства — Николай Матвеевич. С тростью и солдатской выправкой. Усы как у Сталина, только белые полностью. Карие цепкие глаза устремились в обход сына сразу на гостя. Сузились недобро, ставя под прицел. — Руки вверх, фриц, — произнёс он спокойно. На немецком. Генрих опешил. Не от фразы как таковой, а от родной речи. Корявой, но речи. — Отец, — голос Саши прозвучал почти с такой же интонацией. — Не шути так. — Коля! — воскликнула мать, хватаясь за шаль. — Ради Бога, мальчики, простите дурака старого! Она отошла в сторонку, пропуская их в квартиру. Приняла цветы и конфеты, убежала за вазой, шепнув мужу что-то возмущенное, оставив их втроём. Обстановка стала какой-то менее доброжелательной. Саша, умышленно или нет, загораживал его своим плечом, будто они здесь перестреляться решили. Генрих прочистил горло, намереваясь сказать уже что-нибудь, как Николай Матвеевич стукнул тростью о пол и разразился громким гоготом. — Вы бы себя видели! — крякнул он от смеха, утирая слезы. Подошёл к ним, прихрамывая на левую ногу. Хлопнул сына по плечу так, что тот поморщился. — Лицо попроще сделай, Сашка. Повернулся к Генриху, чуть ли не вросшему в дверь. Пожал крепко протянутую руку, пригрозив пальцем у носа. — Ты, парень, не сердись. Не со зла я. Шварцкопф растянул губы в дёрганной улыбке. Знакомство обещало пройти не скучно. Планировка смахивала на Сашину квартиру, но повернутую и однокомнатную. На стене, прибитая гвоздём, висела казачья шашка и атаманская шапка. Дощатый пол устилали самодельные половики. Из ниши сделали склад и оттуда тянуло керосином. В углу лежал когда-то трёхколёсный велосипед, но без одного колеса. На полках в разброс стояли книги, со сломанными корешками, как дореволюционные, так и современные. Меж страницы сушенные травы. И там же среди книг, обернутые ниткой, расположились церковные свечи. Дабы не тесниться на кухоньке, стол под русскую ругань и немецкие команды вынесли в более просторную комнату, которая служила и гостиной, и спальней. Елена Анатольевна расстелила клеенчатую скатерть, каждому положила связанную пряжей подставку под посуду. Посреди поставили фарфоровую вазу, исписанную голубым орнаментом, с принесенными лилиями. По бокам от неё — кувшин с компотом и хрустальный графин, на котором осел конденсат. Жидкость в нём прозрачная, маслянистая. Водка. Советская. Николай Матвеевич сел за стол с таким видом, будто на карте местности собирается объяснять операцию. Саша помогал матери на кухне. Генриху разрешили ничем себя не утруждать, хотя ему очень хотелось утрудиться, чтобы не отходить далеко. В итоге подвернувшимся занятием ему стало разглядывание антресолей. Благодарственные грамоты от руководства завода. Георгиевские кресты на бархате в рамке под стеклом. Фотография полка, свадебная снимок-карточка. И Саша уже в майорском мундире. Детских не нашёл. — А есть ещё фото? — Сашкины? — Николай Матвеевич причесал свои усы, глядя на снимок. Помрачнел как-то. Полез в карман, извлекая оттуда мешочек с махоркой и спички. Скатал самокрутку. Запыхтел над столом. Обратил взор опять на фотографию. — Мать убрала. Спрятала, — изобразил руками ящик. Призадумался, вспоминая слово. Сделал ещё затяжку. — Боялась. Понятно? Генрих кивнул. Лицо собственной матери он представить чётко уже не мог. Русые волосы у неё доходили до плеч и улыбка была такой... На сохранившихся фотографиях она не улыбалась. А цвет глаз у неё каким был? А как голос звучал? А боялась бы она за него? Саша вынес супницу, пахнущую свеклой, чесноком и чем-то солёным — борщ —, поставил на стол. Посмотрел сначала на него, потом на отца. — Вы чего? — спросил настороженно. Николай Матвеевич кашлянул, ударил себя по колену и произнес басисто, возвращая себе суровый вид. — Форточку открой, сынок, а то мать моросить начнёт. — Я всё слышу! — крикнула ему Елена Анатольевна с кухни. Генрих не понял ничего, но по тому, как рассмеялся отец семейства и как Саша, фыркнув, подошёл к окну, стало ясно, что печаль в этом доме надолго не задерживается. Он и сам чуть улыбнулся, чувствуя как что-то давно забытое встрепенулось под коркой пыли и пепла. За столом сидели каждый на своей стороне, Саша напротив него. Ели удивительно молча. Борщ наваристый, с плавающими разваливающимися кусками говядины — откуда у них такое мясо оставалось только додумывать. Соленья, зелень, ржаной хлеб, в котором рожь почти всю убили мукой, густая сметана, сало. Целое пиршество. Генрих смотрел в тарелку, разморенный двумя стопками водки, выпитых строго под контролирующим взглядом Саши. И теперь над ним порхало такое ненавязчивое ощущение готовности сворачивать горы, если приспичит. Или ненавязчивое ощущение готовности урвать себе поцелуй. Он поднял голову и осек свои мысли, осознав, что всё это время в него всматривался Николай Матвеевич. Тот разлил им ещё по рюмке и, не глядя на сына, приказал. — Переведи ему... — Что ты думаешь о коммунизме? — закончил за ним Саша. Вопрос врасплох не застал. Это скорее само собой разумеющееся. Генрих подобрался весь, как на экзамене. И заговорил четко, без запинок. От него ждали честности — он давал эту честность. — Я не знаток матчасти и любая идеология мне претит, — выдержал паузу. Старик в лице не изменился. — Но коммунисты спасли мою страну, помогли миллионам людей... И мне, в том числе. Он мельком глянул на Сашу и тут же опять на его отца. — Поэтому дальше по жизни я хочу идти вместе с ними. Николай Матвеевич выслушал, затем перевод. Усмехнулся в усы. Поднял рюмку, кивнул ему. Стеклянные стопки звонко чокнулись. — Будь здоров. Под столом его лодыжки коснулась Сашина нога. Генрих, не смотря на него, погладил носком по голени в ответ. И вечер продолжился. Чаепитие прошло благополучно, в той же тишине, заполнять которую, выходит, и не нужно было. Не все семейные застолья предполагают длительные разговоры. Беловы изредка обменивались друг с другом небольшими фразами и Генриху не казалось своё нахождение здесь чем-то лишним или выделяющимся. Он разглядывал их по отдельности. Как Елена Анатольевна держит кружку двумя руками и никак иначе. Как Николай Матвеевич добавляет в чай мёд и улыбается жене через стол. Их с Сашей взгляды пересекались не так часто, но ему хватало, чтобы увидеть в них всё то, что они не могли в присутствии родителей выразить словами. Убирать посуду вызывался Генрих после долгих уговоров Елены Анатольевны с посредничеством Саши. Он хотел ей помочь, а не устраивать из себя господу. Влияние некого советского разведчика достало его и в таком ключе. Николай Матвеевич вновь кропотливо сидел над самокруткой. Хозяйке это не понравилось, поэтому она погнала мужа в подъезд. — Со мной пойдёшь, — бросил он сыну, выходя из квартиры. Саша застал его на кухне, пока мать рылась где-то в шкафу в гостиной. — Справишься? Генрих привалился бедром к раковине, вытирая полотенцем вымытую посуду. — Не провалюсь. Иди. Взгляд в коридор на проверку свидетелей. Шаг. Кончики пальцев дотронулись щеки, а поцелуй пришелся на другую. — Хрусталь не разбей, — в шутку предупредил Саша, прежде чем оставить его на кухне. Разношёрстный чистый сервиз он расставил по деревянной отшлифованной доске, служившей подносом. Выжатое от лишней воды полотенце отправилось само сушиться на чугунную батарею-гармошку, хоть и не отапливаемую. Прошёл в гостиную с чувством выполненного долга и остановился в дверях. Елена Анатольевна разбирала на диване фото и фотокарточки из коробки. Их было немного, но она смотрела на них, складывала в рядки словно перед ней лежали драгоценные камни из музея. Завидев Генриха, поманила его жестом, усадила рядом. Первый черно-белый, выцветший от времени снимок. Тощий как осиновая ветка малец в шортах и великоватой ему кепке и платком на шее изображал пионера с пёстрых плакатов. Однако если на плакате нарисована труба, то у него в руке палка. — Шурочка мой, — назвала она ласково и показала ему на пальцах. — Десять лет ему тут. Генрих попробовал проговорить имя и это та ещё задачка оказалась. — Шур?.. Елена Анатольевна повернулась к нему и, артикулируя, проговорила медленно, по слогам. — Шу-ро-чка. Шурочка. Он повторил за ней беззвучно, шевеля ртом. Взял другой снимок, где этот же самый мальчишка на школьной линейке и всё с тем же платком смотрит куда-то в небо. — Шуроска. В нем боролись исследовательский азарт от открытия новой грани Сашиной жизни и всеохватное, поглощающее умиление тому, каким он был до всего. И Генриху позволили это увидеть. Фотографии были разными. Получение значка октябриста, какое-то комсомольское мероприятие, выезд студентами на картошку. С картинки, где Саша подростком сидит на каком-то заборе с оравой детей, ему захотелось засмеяться. Смотрящий на него хулиган никак не сочетался с майором. Хлопнула дверь и из коридора, колотя тростью, Николай Матвеевич рассержено вещал о чем-то. — Он мне: «Давайте сделаем перерасчёт». Я ему: «Милочка, детали отлили уже». Какой ещё перерасчёт?! Они зашли в гостиную и речь оратора прервалась от картины. Саша перевёл взгляд с матери, на него, изогнув бровь. Генрих улыбнулся. Вот и горы, которые приспичило таки свернуть. — Шуроска, — растягивая гласные, ликующе наблюдая за тем, как уши выдают его смущение. Николай Матвеевич засмеялся громом, хлопнул Сашу по спине. — Смотрика-ка! А фриц смышленный! У порога прощались долго. Елена Анатольевна, чуть ли не плача, всучила им авоську с продуктами, хотя сын её отнекивался как мог. Николай Матвеевич начал рассказывать байки про Гражданскую войну, хотя для гостя эта русско-немецкая тирада звучала как помехи. Уже стемнело. В Московской городской выси звезды не проявились. Шли, не торопясь, от метро до дома. Саша закурил и, смотря перед собой, произнёс как-то задумчиво. — Ты им понравился. Генрих рассмеялся про себя, помятуя о трёх рюмках. — Тем, что молчал? — Нет, просто понравился. Он пинал по дороге камень, неся авоську. Фонари работали от столба к столбу, но это не мешало. Прохожих на их пути не было и он сделал страшное — взял за руку прямо на улице. — И они мне. У тебя хорошая семья. Семья. В которой отец не замыкается от остальных. В которой мать во взрослом сыне видит всё ещё десятилетнего ребенка. Семья, подарившая ему этого человека. Саша выбросил окурок в подвернувшуюся урну. Сжал ладонь в своей, останавливая их в тени фонаря. — У нас тоже есть семья, — напомнил он, — Другая, но есть. Мы. Генрих смотрел в эти проницательные глаза, обладатель которых сказал ему сейчас, возможно, самое важное за прошедшие года. Он обнял его за плечи. — Да, мы — семья, — прошептал в губы. И урвал положенный себе по праву поцелуй.