Участь марионетки

В четверг вечером Винсент задержался в офисе допоздна. Здание на Манхэттене пустело после семи — секретарши разбегались по домам, техники заканчивали настройку оборудования, и только в кабинете Уиттмана горел свет, напоминая остальным о том, кто здесь на самом деле главный трудяга. Он сидел за столом, перебирая заявки на следующий месяц, когда радиоприемник в углу ожил сам собой. — Какой усталый вид! Неужели власть так тяжела? Винсент слегка вздрогнул, но быстро сделал вид, что просто поправляет ручку в пальцах. Уже не в первый раз, когда этот голос звучал неожиданно, внутри что-то сжималось, и он ненавидел эту дурацкую физиологическую реакцию на существо, которое даже не находилось в одной с ним комнате. Он отложил ручку, откинулся в кресле и скептически посмотрел на приемник ручной работы — старую модель тридцатых годов, которая появилась в этом офисе сама собой. Винсент мог поклясться, что раньше её здесь не было, но спрашивать у демона, притащил ли он её сам, было бесполезно. — Аластор, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не мог бы ты являться в более удобное время? Я работаю, если ты все ещё не заметил. Из динамиков донесся смех — не тот, что в первую встречу, полный безумия, а мягкий, почти ласковый, от которого становилось не по себе еще больше, потому что Винсент не мог понять, когда Аластор издевается, а когда говорит серьезно.  — Mon cher, ты забываешься. Я тебе не слуга — подстраиваться под твой график. Как идут дела? Винсент сжал челюсть. Как же он ненавидел это слово, означающее, что есть кто-то могущественнее, умнее и опытнее него. Но он промолчал. Пока что. — Дела… идут прекрасно, — терпеливо сказал он, поднимаясь из кресла и подходя к приемнику, чтобы не говорить в пустоту, хотя понимал, что Аластору все равно, откуда исходит звук — тот слышал его везде. — Дэйв подписал всё, что нужно. В течение года я планирую сделать эту компанию своей. Он остановился в полуметре от приемника, засунув руки в карманы брюк — жест, который он использовал, чтобы казаться расслабленным. Сейчас это выглядело комично: он пытался казаться расслабленным перед радиоприемником.  — Браво, — голос Аластора сочился иронией. — Но я спрашиваю не об этом. — А о чем же? — спросил он, хотя ответ уже знал, и внутри все сжалось от неприятного предчувствия. — О душах, Винсент. Мне помнится, ты обещал мне поставки, а пока мы имеем одну жалкую болванку. Я разве похож на филантропа? — голос опасно понизился на октаву. Внутри Винсента кольнула досада. Как бы он не хотел думать иначе, демон был прав. Он так увлекся проверкой новых возможностей, так заигрался с Дэйвом и контрактами, что забыл об условиях сделки. Не забыл, конечно, — вытеснил и отодвинул на задний план, потому что мысль о том, что он теперь должен поставлять души в ад, казалась ему чем-то далеким, не имеющим отношения к его обычной жизни. — Мне нужно немного времени. — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.  Винсент прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Мысли складывались в стройную картину — он видел её целиком, как шахматную доску, где каждая фигура знала свое место. — Как я и говорил, я хочу создать… Группу.  — Культ. — насмешливо произнес Аластор. — Можешь называть это культом, если хочешь, — сказал он, поворачиваясь к приемнику. — Вот что я планирую: я создам контракт для наёма «дополнительного персонала», который люди будут подписывать напрямую со мной. Мелким шрифтом я добавлю пункт о том, что их душа после смерти переходит ко мне, а от меня — к тебе. Конечно, это ещё не всё, но мысль понятна. Радио молчало. Шипение стало громче, и Винсент не мог разобрать, было ли это знаком заинтересованности или, наоборот, разочарования. В тишине он услышал собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое — и постарался успокоиться. Ему не впервой было выступать перед аудиторией, но эта аудитория состояла из одного существа, которое могло раздавить его одним щелчком пальцев. — Продолжай, — наконец произнес Аластор, и в голосе его исчезла насмешка. Осталась только холодная, расчетливая внимательность. — Лучшим решением будет выбрать слабовольных и внушаемых людей, — Винсент говорил быстро, но четко, как диктовал новости в эфир. — Я без особого труда превращу их в своих последователей. Когда они умрут — естественно или нет — их души станут твоими.  Тишина затянулась. Он замолчал, облизнул внезапно пересохшие губы и понял, что сейчас, в этой тишине, Аластор решал, стоит ли игра свеч, и Винсент впервые за долгое время почувствовал себя не переговорщиком, а просителем, и это было ещё унизительнее. Но когда голос вернулся, в нем звучало нечто новое. Удовлетворение? — Что ж, очень масштабно, Винсент. Я ожидал большего, но не настолько. Однако… — голос Аластора зазвучал мягче, почти вкрадчиво, — тебе нужно научиться пользоваться тем, что я тебе дал. Гипноз — могущественная способность, но настоящая сила не только в этом. Винсент нахмурился, пытаясь понять, куда клонит демон. Он ожидал услышать что-то о ритуалах, о жертвоприношениях, — но вместо этого Аластор говорил о какой-то ерунде, которая не укладывалась в его представление о демонической силе.  — Что ты имеешь в виду? — Твой дружок Дэйв подчинился тебе, потому что ты приказал. Но никто не знает, насколько глубоко он в трансе. Пройдет время и его разум может начать искать объяснения, рационализировать и отрицать произошедшее. Со временем эффект ослабнет. Если ты хочешь настоящей преданности, людей нужно перекраивать под себя, Винсент. Поизучай на досуге свою способность. Он замолчал, обдумывая услышанное, и вдруг поймал себя на мысли, что разговаривает с демоном как с наставником — слушает его советы, кивает, соглашается. Это было неправильно, это переворачивало их отношения с ног на голову, потому что это Винсент (по его нескромному мнению) должен был быть хозяином положения. — Хорошо, допустим… Откуда ты так хорошо знаешь людей? — спросил он, и в вопросе прозвучало нечто большее, чем простое любопытство.  — О, я же тоже когда-то был человеком, Винсент, — голос Аластора стал тише, и в нем проскользнула нотка, которую Винсент не мог идентифицировать. — Я помню, каково это — хотеть, бояться и надеяться. И я помню, как легко — ох, как легко! — продать душу, когда хочется всего и сразу.  Винсент замер. Аластор был человеком? Эта мысль ударила его под дых, потому что она делала демона не просто чудовищем из преисподней, а кем-то, кто когда-то стоял на его месте — возможно, в таком же круге, с такой же книгой в руках, с такой же жадной надеждой в глазах. Это было даже страшнее, потому что это значило, что Аластор понимает его лучше, чем он сам себя понимает. — Так что, mon cher, советую думать головой, — голос снова вернулся к привычной театральности, но Винсент уже не мог отделаться от ощущения, что под этой маской скрывается что-то ещё. — Учись находить к людям подход. А когда придет время — убивай. — Учись? Я думал, сделка не предполагала дополнительного обучения, — резко ответил Винсент, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Не то, чтобы я жаловался, но ты не оставил мне ни единой инструкции. — Ах, но это лучший урок, mon petit, — Аластор рассмеялся. — Кто ждет инструкций, никогда не станет великим. А ты у нас хотел стать лидером, не так ли? Шипение усилилось, и Винсент понял, что разговор подходит к концу. — Постой, — сказал он, делая шаг к приемнику. — Аластор. У меня есть еще один вопрос. — Только один? Как экономно! — Ты сказал, что будешь следить за мной. Но как? Ты видишь меня через радио или… — он не договорил, потому что сам не знал, как сформулировать вопрос. Ему хотелось понять, есть ли у него хоть какая-то приватность, хоть какой-то угол, куда Аластор не может заглянуть. — О, Винсент, — голос Аластора зазвучал снова, полный иронии и чего-то еще, что можно было назвать весельем. — Это не то, о чем тебе следует беспокоиться. Приемник щелкнул и замолк.

***

Следующие две недели превратились для Винсента в кошмар, который он проживал словно в двух плоскостях одновременно. Верхний слой — привычный и почти скучный — представлял из себя встречи, переговоры и эфиры, где его лицо появлялось в каждом доме Нью-Йорка, а голос звучал уверенно и спокойно, будто ничего не изменилось. Нижний же слой требовал внимания даже когда Винсент нежился в кровати и пытался забыться сном — потому что сны, которые он видел, нельзя было назвать кошмарами, но и приятными они точно не были. Ему снилось радио. Огромное, во всю стену, с десятками символов на панели, которые мерцали и переливались, будто живые. Они искажали сознание, дышали вместе с ним, и Винсент просыпался в холодном поту, чувствуя, как клеймо на ладони пульсирует в такт сердцебиению. Голос — далекий, едва различимый, шептал что-то на французском, пока Винсент пытался поймать нужную волну, но каждый раз срывался на треск и шипение. Всякий раз он просыпался с тяжелой головой, не понимая, где кончается сон и начинается реальность. Дома он пробовал изучать фолиант. Он раскрыл его на странице с изображением Аластора — и пытался перевести текст на латыни, в которой разбирался едва ли на школьном уровне. Но слова не складывались в предложения, предложения не складывались в смысл, и Винсент злился на себя за то, что не может понять даже того, что уже имеет. Он перелистывал страницы, искал упоминания о способностях, о том, как их контролировать, но находил только описания ритуалов и жертвоприношений, которые были ему не нужны — он уже провел свой ритуал, уже заключил сделку, уже получил силу. Оставалось научиться ей пользоваться, но книга была бесполезна. Теперь почти каждая его свободная минута посвящалась одному — изучению собственной силы. Он просыпался в шесть утра, пил черный кофе, глядя на рассветный Манхэттен, и пытался вызвать в глазах красные спирали усилием воли. Иногда получалось — он видел мир через едва-заметную красную дымку, и всё становилось чуть ярче. Иногда нет — и тогда Винсент сидел перед зеркалом в ванной, чувствуя себя идиотом, который пялится на собственное отражение в надежде увидеть что-то, чего там нет. Он экспериментировал на продавцах в магазинах, на таксистах, на случайных прохожих. Иногда — на сослуживцах, но осторожно, не привлекая внимания. Он проверял границы: как далеко может зайти, прежде чем разум жертвы сломается, как долго длится эффект, можно ли внушить несколько приказов сразу. Данные собирались медленно, методом проб и ошибок, и каждая ошибка стоила ему бессонной ночи, потому что он не мог перестать думать: «Что, если я сломал этого человека навсегда?» Но к утру мысли уходили, сменяясь холодным любопытством: «Как далеко я могу зайти в следующий раз?»

***

Моррисон тем временем превратился в идеального помощника. Он приходил раньше всех, уходил позже всех, носил кофе Винсенту без напоминаний и смотрел на него с таким выражением, которое он сначала принимал за страх, потом — за восхищение, а под конец понял: это было благоговение, которое тонко граничило с одержимостью. Приятно, но, признаться, немного пугающе.  — Мистер Уиттман, — Дэйв зашел в кабинет без стука, что было неслыханной дерзостью по меркам Винсента, но тот решил пока не обращать внимания. — Мэрион Кейн запросила встречу. Винсент оторвался от бумаг и посмотрел на Дэйва поверх очков. — Мэрион? — переспросил он, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Та же самая, что месяц назад назвала меня «выскочкой с манерами уличного торговца»? — Она самая, — Дэйв замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Говорит, что хочет извиниться. Винсент откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе, и усмехнулся — не весело, потому что извинения от миссис Кейн были так же вероятны, как прогноз на снег в июле. Эта женщина построила карьеру на уничтожении конкурентов, и если она говорила об извинениях, значит, за этим стояло что-то другое — более грязное, опасное и интересное. — Назначь ей встречу на завтра в моем кабинете в десять утра, — сказал он, снимая очки и тщательно протирая стекла платком.  — Хорошо, — Дэйв кивнул, но не уходил. Стоял, переминаясь, словно собирался с духом для чего-то важного. — Что-то еще? — Винсент поднял бровь. — Я… — Дэйв сглотнул, и кадык его дернулся, как у мальчишки, признающегося в первой любви. — Я хотел сказать, что вы… вы замечательный руководитель, мистер Уиттман. Я рад, что работаю с вами. Винсент замер на секунду, а затем медленно улыбнулся дежурной улыбкой. — Спасибо, Дэйв. Я ценю это. Когда дверь за помощником закрылась, Винсент поднес правую ладонь к лицу. Подушечки пальцев ощущали легкое покалывание — как от статического электричества. Он сжал руку в кулак, разжал. Ничего не изменилось. — Не хочешь прокомментировать? — спросил он в пустоту кабинета, глядя на радиоприемник. Тот молчал. Винсент вздохнул и вернулся к бумагам. Когда рабочий день закончился, а офис опустел, Винсент поехал до причала на Ист-Ривер — места, где любил гулять еще до того, как его жизнь перевернулась с ног на голову. Здесь воздух был таким чистым и свежим, что рай казался ему ближе всех на свете. Ветер трепал волосы, пока он шел по деревянному настилу, слушая, как доски скрипят под ногами, и пытался привести мысли в порядок. Всё смешалось в один тугой клубок, и Винсент чувствовал, как клубок этот сжимается вокруг его горла, не давая дышать. Пора привыкать. Он остановился у перил, глядя на воду, и поднес правую ладонь к глазам. — Ты здесь? — спросил он в пустоту, не надеясь на ответ. Где-то за спиной хлопнула дверь машины. Никто не ответил. Винсент усмехнулся — конечно, не ответил. Он простоял у воды еще полчаса, глядя на огни Бруклина на другом берегу.

***

В девять сорок пять следующего утра он уже сидел в своем кабинете, разложив на столе документы в идеальном порядке, и прокручивал в голове возможные сценарии. Он знал Мэрион не лично — до сегодняшнего дня они пересекались только на совещаниях и корпоративах, где она неизменно держалась от него на расстоянии вытянутой руки, словно боялась запачкаться. Ей было под пятьдесят, но выглядела она на сорок — высокая, худая, с идеальной укладкой и голосом, который мог бы ласкать и убивать с одинаковым успехом. Она начинала на радио в сороковых, перебралась на телевидение, когда это стало модно, и теперь считалась непререкаемым авторитетом в утренних шоу. И эта сука ненавидела его. Взаимно.  Ровно в десять раздался стук. — Войдите, — сказал Винсент, не поднимая головы. Мэрион вошла в кабинет так, словно делала гребаное одолжение всей вселенной своим присутствием. Длинный жакет цвета слоновой кости, юбка-карандаш, туфли-лодочки на таком каблуке, что Винсент глубоко зауважал ее вестибулярный аппарат. Она остановилась посреди ковра, огляделась с легкой брезгливостью и только потом посмотрела на хозяина кабинета. — Винсент, — произнесла она, и в голосе ее не было ни капли тепла. — Благодарю, что нашли время. — Мэрион, — он указал на кресло напротив. — Присаживайтесь. Мне передали, что вы хотите извиниться. Она не села. Прошла к креслу, но осталась стоять, положив руку на спинку, словно не решаясь опуститься на предложенное место. — Я хочу предложить вам сотрудничество, — поправила она, и в уголках ее губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Винсент усмехнулся. Что ж, он ожидал чего-то подобного, но не думал, что она будет настолько откровенна. — Сотрудничество? Мы с вами в разных категориях, Мэрион. Я вещаю вечером для тех, кто думает о будущем. Что вы можете мне предложить? Она наконец села, аккуратно подобрав под себя юбку, и положила на стол сложенные руки. — Я могу предложить вам доступ к аудитории, о которой вы даже не мечтаете, — сказала она тихо, но весомо. — Женщины. Она замолчала, давая ему время осознать сказанное. Винсент смотрел на нее, и в голове его крутились шестеренки. Она права — черт возьми, она была права. Женская аудитория — это золотая жила, до которой он до сих пор не добрался. Рекламодатели платят бешеные деньги за доступ к домохозяйкам. А если Мэрион действительно готова стать его союзником… Она что-то замышляет. — И чего же вы хотите взамен? — спросил он, наклоняясь вперед и сцепляя пальцы на столешнице. — Уверен, вы не за «спасибо» окажете мне такую услугу. Мэрион выдержала его взгляд. В глазах у неё не читалось ничего — ни страха, ни надежды, ни обмана. — Я хочу, чтобы вы убрали с моего пути одного человека, — сказала она, и голос ее понизился до интимного шепота. — Норман Бейкер, ведет вечернее шоу на четвертом канале. Он перехватил моего главного рекламодателя на прошлой неделе. Я хочу, чтобы он исчез. — Исчез? — переспросил Винсент, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое и пьянящее — предвкушение. Она предлагала ему то, что он умел лучше всего: устранять проблемы. — Не понимаю о чем вы. Хотите сказать, я профессионально могу заставить кого-то исчезнуть? Это не моя работа, Мэрион. Вы же знаменитость. У вас есть репутация.  Он намеренно тянул, заставлял её говорить больше, раскрывать карты, потому что в переговорах побеждал тот, у кого было больше информации. — У меня есть деньги, — отрезала она. — А репутация — это то, что я покупаю и продаю каждый день. Так что не надо читать мне лекции о морали, Винсент. Я знаю, кто вы. Я знаю, что случилось с вашим предыдущим продюсером. Винсент замер. Сердце забилось быстрее — не от страха, а от осознания, что его репутация опережает его. Откуда она знает о продюсере? Это было несколько лет назад, всё было чисто, без единой улики. Он проглотил комок в горле и заставил себя улыбнуться. — Допустим, я согласен, — сказал он, медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Но вашей аудитории маловато для такого большого подарка. Что ещё я получу взамен? — Мою поддержку и… — она помедлила, словно решая, стоит ли говорить следующее, — я бы хотела подписать с вами контракт. Для ключевых сотрудников. Винсент едва не рассмеялся в голос. Она знала. Эта старая овца, она знала о контрактах, которые он разработал, чтобы набирать души для Аластора. И, по всей видимости, о мелком завуалированном шрифте она тоже в курсе. И все равно была готова подписать.  — Вы же понимаете, что хотите подписать? — спросил он, вставая из-за стола и обходя его, чтобы оказаться рядом с ней. — Я понимаю, что, фактически, подписываю душу, — ответила она, и в голосе ее на секунду проскользнуло что-то человеческое — усталость, может быть, или обреченность. — Но моя душа и так принадлежит этому городу. Пусть она хотя бы принесет пользу. Винсент остановился в футе от нее, нависая над креслом. Она не отодвинулась. Не отвела взгляд. Смотрела на него снизу вверх, и в глазах ее горело что-то, что Винсент не мог разобрать — вызов? Смирение? И то, и другое? — Я подумаю, — сказал он, отступая. — Приходите завтра. В это же время. Мэрион поднялась, поправила жакет и направилась к двери, ни разу не обернувшись, чтобы проверить, смотрит ли он ей вслед. У порога она остановилась, и Винсент увидел, как ее плечи напряглись. — Винсент, — сказала она, не оборачиваясь. — Не заставляйте меня ждать. Терпением я не отличаюсь.  Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, и Винсент остался один. Он подошел к радиоприемнику и провел пальцами по деревянному корпусу, ощущая под подушечками легкую вибрацию. — Ну? — спросил он в пустоту. — Что скажешь? Радио молчало. Винсент раздраженно вздохнул и уже хотел отойти, когда динамики ожили — сначала треск, потом шипение, и наконец голос, искаженный, но узнаваемый. — Она лжет, — сказал Аластор без предисловий. — Не полностью. Но достаточно. — О чем именно? — О контракте, конечно. Она надеется переиграть тебя. Винсент нахмурился. — Откуда ты знаешь? — Mon cher, я знаю людей лучше, чем они знают себя, — в голосе Аластора прозвучала нотка гордости. — Она будет пытаться найти лазейки, и в конце концов… — Что? — Винсент слегка подался вперед. — В конце концов она попытается тебя убить, — Аластор произнес это так буднично, словно говорил о погоде. — Не сразу. Может, месяца два ты еще проживешь. Но она попытается. Такие, как она, не умеют проигрывать. Винсент отступил от приемника и прислонился к стене, заложив руки в карманы брюк. В груди разливалось странное чувство — смесь возбуждения и усталости от того, что даже самая простая сделка превращалась в игру на выживание. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Ничего, — голос Аластора стал мягче, почти ласковым. — Я просто наблюдаю. Это твоя игра, Винсент, я здесь только ради зрелищ. Хотя, надо отдать должное, пока твой маленький спектакль вызывает только смех! — Точно демон, — выдохнул Винсент беззлобно, скорее устало восхищаясь чужой наглостью. — Merci, — в голосе Аластора послышалась улыбка. — Я стараюсь. Приемник щелкнул и замолк. Винсент остался стоять у стены, глядя на потолок. Он думал о Мэрион, о ее предложении, о том, что она попытается его убить. Почему-то эта мысль не пугала его — она будоражила, ведь Винсент знал: он выйдет победителем из этой схватки. Вопрос был не в том, случится ли это. Вопрос был в том, кто умрет первым. Он широко улыбнулся своей тени на полу, не замечая, как позади неё тень с изогнутыми рогами расплывается в такой же улыбке.  — Интересно, — прошептал он, смакуя каждую букву. — Очень интересно. В углу комнаты радиоприемник снова зашипел — коротко, едва слышно, и Винсенту показалось, что сквозь помехи пробивается смех. Он не стал проверять, почудилось ли ему.