Не созданы для любви

      Зеркало треснуло и осколки с грохотом посыпались на мраморный пол, пуская по стенам совсем не радостные блики. Давно можно было заменить на что-то крепкое и технологичное. Но зеркало в изящной раме ручной работы ощущалось ценностью. Как и все утонченное, хрупкое, настоящее. Все, что и рядом не стоит с сублимированным, массовым, непробиваемым.       Хруст. Вслед за зеркалом на пол отправилась шпилька. От нежных изгибов умело выточенного перламутра остались лишь кусочки, которые заново уже не собрать.       Он невольно задумался: "как забавно. Можно вырастить пол тела из куска искореженной плоти. А такую незамысловатую вещицу уже не восстановить." Можно заказать десяток, нет, сотню новых. И все это будет не то. Ни одно изысканное украшение, ни один отрез дорогой ткани, ни одна драгоценнейшая пудра с редчайшими сияющими частицами не исправит ощущения, что что-то не так. А что-то было не так.       Дресс-код не предполагал слишком пышных нарядов, париков и тяжелого макияжа. Да и в столь отдаленных друг от друга мирах приглашенных гостей модные веяния разнились. Что было элегантным для одних, для других оказывалось невероятной пошлостью. Но посмел бы кто-то не пустить его, Фулгрима, на прием, пусть тот и пришел бы без всякой одежды вовсе?       Но ему не нравилось все. Волосы, тело, отражение сводили с ума. В голове звенели случайно подслушанные фразы — «Он просто большой ребенок, который сам не знает, чего хочет. Не удивлюсь, если закатит истерику из-за того, что волосы не так уложили». Только истерик он никогда не закатывал. Борясь в собственных мыслях с липким ощущением, что он чего-то не учел. А про зеркало можно сказать, что это лишь случайность. Только в жизни Фулгрима не было места случайностям.       Недавнее сражение прошло не так гладко, как хотелось бы. Фулгриму казалось, что он продумал все. Но реальность способна разрушить даже самый безупречный план. Еще и этот официальный прием, который ему настоятельно посоветовали посетить. И на который так не хотелось. Музыка, подарки, восхищение. Ему должно это нравиться. Здесь изысканная кухня, сады и прекрасная коллекция искусства. Победы принято праздновать.       В другом зеркале, точно таком же, как разбитое, отражалась безупречность. Красивое тело, красивое лицо. Волосы заплетены и заколоты, только одна прядь, больше не удерживаемая перламутровой шпилькой, падает на плечо. Но и в этом есть очарование. Сегодня никакой косметики. Пройдет неделя и представители благородных домов начнут искать способ отбелить ресницы, потому что так появился сам Примарх. Но один изъян все же не давал ему покоя. Замазать это было проще простого. Есть полно средств, чтобы избавиться навсегда, но почему-то Фулгрим не делал этого, продолжая с ненавистью смотреть на собственное отражение раз за разом. Несколько полупрозрачных веснушек на переносице служили напоминанием о том, что достичь совершенства нельзя.       — Снова собой любуешься?       Сначала был запах. Мускус, кожа, металл. Сложная дорогая композиция. Только для особых выходов, с явным характером носителя. Но от голоса брата Фулгрим все равно вздрагивает.       — Разумеется! Надо же помнить, кто в галактике всех милее.       Смех Фулгрима непринужденный, за улыбкой и не заподозрить подвоха. Но Феррус переводит взгляд на осколки зеркала, разбросанные по полу.       По подобным белому мрамору пальцам стекает кровь. Фулгрим сжал в ладони один из осколков. Улыбка все еще не угасла на его лице.       — Ты приехал все же. А говорил, что не получится. Слишком много забот.       — Мне доложили примерно то же, что и тебе. Важные люди, важная встреча. Нужно поддерживать свой облик. Хотя мои победы звучат лучше слов.       — А еще ты соскучился.       Фулгрим хитро щурится и делает несколько шагов на встречу.       — А еще я соскучился.       Их поцелуй наполнен страстью, но ощущается как что-то очень правильное. Мысли Фулгрима немного успокаиваются. Он с упоением вдыхает знакомый аромат, утыкаясь носом в крепкую шею Ферруса. Осколок падает на пол.       — Жаль тунику. Теперь в крови. Тебе идет этот цвет.       — Рапсодия. Цвет так называется. И ткань делают из каких-то очень редких растений. Но мне плевать, если честно. У меня полно всего на замену. Но все это не то.       Оторваться друг от друга настоящая пытка. Но кто-то все настойчивее стучит в дверь.       — Можете войти, — холодно говорит Фулгрим.       За дверью не сервитор, а настоящий человеческий распорядитель в перекошенном камзоле. Тот все кланяется и извиняется. От него веет страхом.       — Прошу меня извинить. Сработала система. Ох, видимо, какое-то недоразумение. Сейчас же прикажу, чтобы прибрали все.       Бледный мужчина с седыми волосами, пусть и не выглядящий стариком, все кланялся, закрывая дверь за собой. Он, пытаясь произвести как можно меньше шума, только больше суетится, роняет что-то и, наконец, торопливо удаляется.       — Можешь взять что-то из моих вещей, — неожиданно роняет фразу Феррус, — Мне кучу всего притащили. Знают, что меня барахло это не интересует, но говорят, что надо выглядеть прилично.       — Тогда нам следует пройти в твои покои?       Тон Фулгрима звучит непринужденно, но глаза выдают все.       — Покажи мне, как ты соскучился.       Едва они вошли в покои Ферруса, страсть затопила их обоих, наэлектризовала воздух, начала ощущаться почти физически.       Туника цвета рапсодия тут же оказалась где-то на полу. Фулгрим сел на край стола. Пусть и массивного, но явно не рассчитанного на трехметровый рост и внушительную мышечную массу.       — Думаешь, позволю тебе так сразу к делу переходить?       Белая ступня Фулгрима уперлась в крепкую грудь Ферруса. Тот перехватил её своими руками, красиво мерцающими в тусклом свете настоящий свечей. Сухие горячие губы покрывали поцелуями белую кожу от пальцев ног до чувствительного места под коленом. Фулгрим откинулся на стол, протестующе заскрипевший под ним.       — Не останавливайся, — произнес он с выдохом. Это звучало, как приказ.       Феррус повиновался. Он продолжал целовать снова и снова. Внутреннюю поверхность крепких бедер, очерченный пресс. Добрался до груди, невольно залюбовавшись идеальными пропорциями мышц и розовыми сосками, выглядящими маняще беззащитно. Зная, что никакой боли Фулгрим не почувствует, Феррус кусает сначала один сосок, а потом и второй, чуть сильнее. Удовольствие, стоит лишь отпустить постоянный контроль, начнет становиться все ярче.       Минеты удавались Феррусу так себе. Но он был крайне старателен. А еще вкладывал в каждое свое движение столько чувств, теплых, искренних, нехарактерных для него в обычной жизни, что Фулгрим наслаждался происходящим вдвойне.       Ловко вывернувшись, стоило только Феррусу прерваться, и ложась на стол животом, Фулгрим тихо произнес все с той же хитрой с улыбкой:       — Не стану тебя мучить больше.       Феррус сглотнул. Он тяжело дышал. Свою одежду он также скинул и теперь явную эрекции ничего не скрывало. Взглядом он скользил по идеальным крепким белым ягодицам. Совершенство. Со всеми этими растрепавшимися волосами, манким взглядом из-под белых ресниц и явным желанием, Фулгрим был для Ферруса совершенством. Уже давно. С того самого первого раза, когда после проведенной вместе ночи он стал извиняться и говорить, что не знает, что нашло на него. Тогда ему казалось, что он был слишком груб и настойчив. Понадобилось время, чтобы понять — сам Фулгрим подбивал его на это. Но теперь, когда их встречи стали реже, он выражал свои чувства с такой нежностью, на какую только мог быть способен, будучи тем, кто создан для войны, а не для любви.       — Ну уж нет, буду тобой любоваться.       Феррус утянул Фулгрима на огромное ложе с бархатным покрывалом.       — Тогда я буду главным, — выдохнул на ухо брату Фулгрим, усаживаясь сверху.       — Нам разве не нужно…       Феррус поднялся на локтях, растерянно скользя взглядом по комнате. Для высоких гостей всегда готовили наборы дорогих средств, но Ферруса они едва ли интересовали.       — Маленькая аугумениация.       Фулгрим хитро подмигнул, насаживаясь на член Ферруса. Пришлось немного помочь себе рукой и поискать нужный угол, чтобы попасть в нужную точку. Но у Фулгрима было достаточно свободного времени, чтобы исследовать собственное тело между редкими встречами с братом. И немного усовершенствовать его. Никаких записей. Такой процедуры не существует. Возможно, те слуги-медики, что сотворили это, уже не занимают своих должностей. И хорошо, если не стали сервиторами. Совершенно случайно.       Член скользнул внутрь легко. И все же от жара плоти страсть Горгона разгорелась еще сильнее. В его взгляде, пусть и затуманенном страстью, читалось удивление.       — Аугументация для смазки? Серьезно?       — Только не говори, что тебе не нравится.       Фулгрим двигался плавно, без усилий, но постепенно наращивал темп. Он изгибался, полностью вел в этом танце плоти. Никакой боли и дискомфорта, только приятное ощущение наполненности и сладкое удовольствие, растекающееся по телу от чувствительной простаты. Возможно, тоже слегка усовершенствованной. Но в этом он не признавался.       Фулгрим излился чуть раньше. Красивый, громкий, несдержанный стон. Еще одна шпилька выпала и волосы, волна кос и распущенных прядей, упала на широкую спину. Семя поблескивало на их животах. Фениксиец выглядел довольным сытым хищником. Что-то темное, немного злое, мелькало в его пурпурных глазах. Феррус хотел было отстраниться, чувствуя подступающий оргазм. Но крепкие руки брата удержали его на месте.       — Нет. В меня.       От этого приказного тона внутри что-то взорвалось. Не бомба, фейерверк. Распускающийся цветок удовольствия. Делают ли они что-то неправильное? Сейчас это не важно. Не важно, когда Фулгрим такой горячий со всеми этими своими маленькими хитростями и умелыми движениями. Когда он смотрит именно этим взглядом, ведет, приказывает. От такого легко потерять голову.       — И перед тем, как мы начнем собираться на прием, пока не опоздали, кое-что еще. — твердо произносит Фулгрим.       Ложась грудью на кровать и упираясь в темный бархат коленями, Фениксиец поднимает таз выше. Феррус почти забывает, как дышать, наблюдая за тем, как его семя стекает из покрасневшего ануса по белому бедру. Он гонит прочь мысли, что не этим они должны заниматься. Они созданы не для этого. Но и в этом виде Фулгрим совершенен. Красив настолько, что Феррус сам не замечает, как по его щеке сказывается слеза. Он плачет, потому что знает, что они могли бы быть созданы для любви, а не для войны. ***       Официальная часть приема закончилась. Галерея этого красивого дома, дворца, тускло освещена. Все продумано так, чтобы производить впечатление величия и легкой тоски. Той тоски, которая вдохновляет. От которой начинаешь копаться в себе и задаваться сложными вопросами, на многие из которые ответов не найти.       Примархи останавливаются у картины. Даже при их внушительном росте полотно огромно.       — Хотел тебе показать кое-что. Я уже успел немного прогуляться и подумал, что тебе понравится.       Горгон выглядит немного смущенно. Совсем нетипично для него. Все такой же статный, непоколебимый. Прекрасный суровой мужской красотой, подчеркнутой элегантным костюмом, застегнутым под горло. Отрываться от этого зрелиза не хочется, но все же Фулгрим переводит взгляд на стену и застывает, приоткрыв рот.       Картин с ликом отца он видел множество. Он получал их в подарок писал сам, оценивал. Но никогда не видел такой. И понял, что никогда не замечал одной детали.       На портрете Император был изображен по грудь. Как и положено, в золотом венце, во всем своем величии. Какая-то хитрая система освещения подсвечивала картину изнутри. Император слегка улыбается, а еще… Фулгрим тоже улыбнулся, поворачиваясь к брату:       — У него веснушки.