(Без)Временное желание умереть

Он слышал их голоса в коридоре: — Ну да, ты представляешь, такое вытворяли вчера в туалете, ага! Надо запретить им эти ночные похождения, а то «Мы с Томарой ходим парой»: обнимаемся в туалетике, имеем право, а потом опекуны администрации жалуются, что шестнадцатилетний пиздюк растлил десятилетнего. Нечто ударилось о пол с приглушённым звуком, запахло хлоркой, окна с той стороны коридора были распахнуты, веяло холодом. Вениамин укрылся одеялом до подбородка, прижал обожжённое лицо к подушке и, сжав губы, навострил уши: — Хе-е-е, вот это смешно, конечно! И так и этак у нас лежать будут! — Антонина Степановна! Ну посерьёзней, мы с вами тут не хухры-мухры, вы в углу пол недомыли, поглядите! — Елен Семённа-а-а! Это ваш угол, он на левой стороне, очки наденьте-с, и вообще кто проверять-то будет, эти, что ли, психи?! Она заржала, дети у входа в спальню дёрнулись, даже отсюда он слышал, как тряслись её подбородки, а изо рта воняло, кажется, ещё живой рыбой, а может, даже несколькими — такое чудовище спокойно проглотило бы и аквариум с рыбами. — Антонина Степановна, давай не ссориться, а?! Пойдёмте-с покурим и продолжим, у нас до утреннего подъёма ещё час! Вторая, судя по всему, отреагировала жестом, послышались удаляющиеся шаги, хлопнула первая железная дверь без ручки. За ней вторая, спустя минут десять, под окнами был слышен басистый смех и едкий запах мужских толстых сигар, а также более женственный — вишнёвых сигарет: там явно курил кто-то третий. Бог знает, как людям вообще удаётся месяцами спать на кроватях, которые проще назвать орудием пыток, чем кроватью, где каждый сучий железный прут ты чувствуешь сильнее, чем наличие матраса, с бельём из наждачки и явно не мягче, и, как ягодка на тортике, вонь от дешёвой хлорки — кажется, ею мыли всё, от тарелок до простыней. Смешон тот факт, что в Голодных играх детям перед тем, как перебить друг друга, разрешали насладиться роскошью и комфортом. Три. Два. Один. И полусонное лицо Вени с максимальной любовью и, кажется, даже по-французски целует пол. Ржач разнёсся по комнате, дети смеялись, как гиены. Дети были хуже гиен: гиены хотят жить, дети хотят шоу. Дети выбирают насилие, а не насилие выбирает их. — Пять минут — полёт нормальный! Ты там как, подстилка залётная? — парень, прыгнувший на его постель, ржал, стоя сверху. — Фу, смотрите, у него кровь! — Чё-о-о, ПМС начался, а, подстилка? — Позовите медсестру, у него кровь! — Да не парься ты, у тёлок это нормально, особенно у таких шлюх. — Позовите медсестру! — Позовите лучше главврача, он знает, как справляться с Тряпкой, когда у него течка! Удар. Сначала в живот, потом в пах. Сначала захотелось дышать, потом почему-то жить, коротко остриженные ногти до боли впились в собственные ноги. Скажите мне, что бог существует. Кто-то кричал, кто-то плакал. А может, и нет — за общим смехом слабо было слышно. — Ой, а что это мы от боли корчимся?! Сучкам же не больно, у них хуя там нету! — Ромул, Ромул! Ну ты чё, куда в живот бьёшь?! А вдруг у него выкидыш случится?! Кто главврачу наследничков-то родит, а?! Смотри, как надо: Скрипнула самая хорошая постель в отделении, тяжёлые шаги уходили в коридор. Все смотрели, Вени не смотрел. Он уже знал. Знал, что это Рэм. Знал, что ничего хорошего его ждать не может. Ожидание смерти хуже самой смерти, лучше получить порцию боли втупую, в лоб, чем заранее знать, что именно сделают. Запах хлорки усилился. Сердце забилось сильнее, за миг до осознания Вени сделал первую попытку вырваться. Как и всегда — безуспешную. Пара рук держала ноги. Пара ног стояла на руках, кто-то сидел на груди, открывая веки. Пошёл обратный отсчёт. — Три. — взревела толпа. У него тряслись руки. В рот попало что-то с пола, захотелось блевать, но мешал чей-то локоть во рту. — Два. — визжали демоны. Кажется, он вот-вот обоссытся. — Один. — Сердце. Уходит. В пятки. Синяя жижа полилась в глаза, за секунду до того он увидел, как чья-то до боли знакомая блондинистая голова пронеслась к кабинетам санитарок. В этот момент моча брызнула струёй, задев, кажется, кого-то по пути на выход. Последнее, что он слышал, это как вбежали медсестры и на вопрос о случившемся отгремело финальное: — Вениамин обоссался. --- Хотите узнать, каково получить хлоркой в глаз? — Попробуйте, чё сказать. (Не стоит, я вам зла не желаю.) Неделю я честно отлежал в изоляторе. Ожог не сильный, II степень, мазь, таблетки, зрительная гимнастика, промывание — и всё было бы окей. Если бы эти придурки, которые зовут себя врачами, допёрли бы чуть раньше, что класть здоровых людей к больным — идея ересь. Подхватил. Отболел. К трём дням ещё пять, и это полноценная неделя, даже больше, или нет, я точно не считал. Медсёстры дежурные в изоляторе сменялись дважды: в дневную и ночную смену, и каждую неделю. Итогом могу сказать: если застал четверых разных — прошло точно не меньше недели. И да. Я хочу думать и говорить о чём угодно, кроме произошедшего накануне. Вам напомнить, где я? В. Д-У-Р-К-Е. А здесь что? Верно. Сливки общества, самый смак, самый яд. Здесь даже здоровые становятся сумасшедшими. Они всегда всем промывают кости, все сплетничают, все ругаются, все предают. О моём «выстреле в небо» знают все. Вне всяких сомнений. Две тупые курицы орали на весь коридор о моей дружбе с Фелей, две тупарылые обезьяны довели меня до выстрела, два аморальных кодекса общества передали это ему. Первый: Либо ты, либо тебя. Второй: Ненавидишь — убей, завидуешь — убей, любишь — убей. Рассказали всё Феле, суки. Разнесли слух, что их никто не обмыл, и мстили, потому что ненавидели, ненавидели, потому что. Вдох-Выдох. Как врач учил, хоть и не для такого упокоения, подошло универсально. Как я дошёл до этого? Во-первых, у меня была неделя тишины: стабильная еда без заёбщиков, присмотр, предостерегающий от буллинга, и разрешение не ходить на психотерапию, а следовательно, отсутствие анальной и оральной долбёжки. Не знаю, кто это придумал, но я готов ему отсосать за то, что мне неделю НЕ приходилось этого делать. А во-вторых, я общался с девочкой. Она анорексичка, у нас чё-то там, кто-то там, препараты, это изолятор, присмотр, бла-бла-бла, ей ничё не будет, бла-бла-бла. В общем, она в мужском отделении, и она общалась со мной. Сказала, что шрамы, те, что на лице, ещё не зажили, мне идут, мужчину, мол, красят. Вау, был бы мужчина в 158 см роста. Кхм, рассказала о себе, спросила обо мне. Я наврал что-то, интереснее было слушать о ней. Впервые встречаю человека с хорошей семьёй. Впервые встречаю девушку, которая хочет со мной поговорить. Впервые встречаю девушку. Был бы уместен вопрос, что она тут делает, но видели бы вы её руки... это единственное, что торчало из-под одеяла. Вставать ей запрещали, сказали — привяжут. Привязали, кололи уколы для набора веса. Она кричала, врала о своём имени и диагнозе, пыталась вырваться. Всё мимо. Ничего никогда не помогало. Её руки. Её чёртовы руки. Если бы она любила рисовать, а вы смотрели издалека, у вас ушла бы жизнь, чтобы отличить карандаш от её запястья. Я считал худобу красивой, но вены этой девочки в первый раз чуть не довели меня до тошноты. При любом движении они дёргались, шевелились, надувались. Я мог различить их цвета, даже не приближаясь. Она выглядела так, будто от голода уже начала разлагаться. Она была красивой, но слишком худой, была довольно эрудированной, но постоянно говорила только о себе. Мне это даже начало нравиться, но потом ей потребовались комплименты, слова о том, что она меня не бесит, что мне нравится слушать её, и та-а-а-а-ак далее по списку. Мне это надоело, и большую часть своей биографии я выдумал, пока рассказывал, чтобы она удовлетворила свою нарциссическую потребность слушать. А потом пришли ребята из моей палаты и рассказали ей, что я ссусь на людей. Она перестала со мной общаться. Через два дня она исчезла, и я её больше никогда не видел. В последние дни она бесила жутко, но она делала незаменимую вещь. Она. Заглушала. Тишину. Она отдаляла мысли, она не позволяла вспоминать. Ей нужны были уши, надо было внимание, и она его получала. А теперь она исчезла. А всё внимание сожрала чёрная дыра в груди, которая с каждой секундой молчания тянулась во мне всё глубже. Тишина не уходила, она, как палач, всегда дышала мне в спину. Есть люди, с которыми ты её временно не замечаешь, есть люди, с которыми она уходит. Вторых я ещё никогда не встречал, скорее всего. Впервые в своей жизни я всерьёз задумался о суициде. Дескать, хочу уйти на пике, на каком из двоих — не знаю, но точно не посередине. --- Обычное утро. Обычная легенда. Рем и Ромул. Герои. Основатели Рима. Исторические персонажи. Даня и Рома. Придурки, охамевшие подростки, возомнившие себя богами. Реальные безбашенные 17-летки. Даня. Он же Даниил Романов. Он же Ромул. Единственный, придумавший кличку себе сам и выживший после этого. Шутка. Подкачанный, красивый, но ухмылка у него отвратная, коротко остриженные волосы — это у местных признак статуса. У них есть ножницы для такого перформанса, а значит, и доступ к запрещёнке, возможно, даже ножи или сигареты, именно те, что в местных кругах можно выменять на что или кого угодно. Лежит по признаку: 1. Опасность для окружающих. Рома. Он же Роман Синицын. Оно же и есть — Рэм. Носитель неподъёмного груза в виде собственного тела. Грубый, грязный, но ужасно сильный чёрт. Занимался чем-то, где выгодно быть жирным, неоднократно демонстрировал. Как он говорит: «Народ требует хлеба и зрелищ», — собственно, по такой идеологии устраивает бои, ворует еду. Лежит по признакам: 1. Опасность для себя или окружающих. 2. Ухудшение психического состояния. Знаете, в психушке для тех, в ком горит ещё надежда, кто знает, что однажды выйдет, устраивают уроки, чаще всего истории, математики и русского. Они появились лишь однажды, ворвались на занятие 5-го класса, те проходили Рим. Сидели изверги смирно минут пять, от силы десять, услышали байку про Рема и Ромула, начали ржать, что это они, на фразе о хлебе и зрелищах Рома обрёл собственную идентичность и посчитал учителя более ненужным. Препода увезли на скорой, что-то типа перелома или что там ещё. Уроков истории после этого случая долго ещё не проводилось. Эту байку они вторили каждый раз. Всем приходившим. Снова и снова. Вот опять. Феликс и ещё парочка неизвестных мне парней сидели на корточках в самом первом ряду воображаемого зала, пока злыдни давали театрализованное выступление, смотрели все. Все хотели жить. Всем было скучно. Унылая воспитательница с лицом недальновидной еврейки смотрела куда-то сквозь стену, бордовая униформа выбивалась из общего настроения пестрящей бледности, из напоясной сумки торчала ручка от двери и запрещённые ножницы. Она бесила. Неизвестно почему. Ромул отжигал по полной. На его лице редко можно было видеть более искреннюю улыбку, чем сейчас. Он любил «сцену». По причине трижды избыточного веса Рэма, мешавшего ему даже ходить, ничего не говоря уже о выступлениях, на сцене красовался один Ромул. Его нельзя назвать хорошим актёром. Нет. Можно. Но актёры, как правило, не бьют публику при факторе отсутствия причин. Но, впрочем, неважно, он был такой же мебелью, как и все. В небольшой комнате было душно, над сценой висели бесталантные рисунки, нарисованные по приказу «сверху». (Почему-то управляющих волнует состояние помещений больше, чем состояние детей. Впрочем, а где иначе?) На полу лежало пара дешёвых цветных ковров, стояли парты, но отодвинутые для выступлений, ребят становилось всё больше, и наша «надзиратель» уже опустила руки поставить их на место, дверь широкая без ручки, железная и с маленьким стёклышком, чётко под рост бордовой проститутки, иногда бывает чувство, что персонал набирают именно по принципу возможности глядеть в стекло. Ещё было много цветных стульев и изношенный недорогой диванчик, рассчитанный на двоих, но двух человек на нём не было никогда. Либо один король, либо вся челядь. Либо один, либо все. Свято место пусто не бывает. Мебели за всю мою практику всегда было меньше, чем детей, предполагаемо, цистит в женских отделениях был очень распространён. У нас статус — это короткие волосы, у них — возможность нормально писать. Как мило. Стены были белыми, как и полагается в психушке, но только у нас, в 2-й игровой жёлтые, в 3-й голубые. И везде висели рисунки. Я честно хз, что там происходит в истории медицины, тем более в РФ, и никогда не спрашивайте меня, как связано ЛГБТ и МКБ-11 в нашей стране, но одно я знаю точно — Что не знаю ничего. Но почему-то с какого-то года врачи стали носить цветное, детские больницы больше не снятся ребятне в кошмарах. В нашей районной, по-моему, тоже цветные стены и дебильные рисунки. Хотя я давно там не был, впрочем, обычная больница не в счёт. Нормально, что ТАМ для детей, которые боятся иголок и чужих мам, разрисовали стены. Но здесь зачем? Знаете ли вы, что большинство дебилов, попадающих в дурку, — это суицидники, аутисты и те, что с депрессией. (Это звездёж, 999,99% — это придурки, которые считают, что это круто, идите нахер.) Так вот, суицидники жить не хотят, им ваши долбаные стены только на нервы давят, меня, как представителя этого типа, бесят. Аутистам, если у них аутизм, а не синдром Дауна или Аспергера, также насрать, лол, чуваки не могут сдерживать испражнение и держать голову, вы правда думаете, что их волнуют стены? Депрессия. Это. Не. Чёртова. Грусть. Депрессия — это отсутствие чувств. И им нравится тёмное, серое и чёрное. (Как и аутистам). Оно не напрягает нервную систему. Говорю как представитель вида: спасибо, последнее время. А вернее, всё время пребывания на мне «местная» одежда, она старая, так что не цветная. Простой. Серый. Свитер. И такие же штаны, это, знакомьтесь, — символ отсутствия статуса. «Домашние» — те, у кого есть родители и хорошие с ними отношения, имеют доступ к хорошей одежде. Но. Люди из богатых семей не попадают в бюджетную дурку. Либо у них психолог. Либо платка, не был, но знаю, что там лучше. Я это к тому, что здесь, как нигде, ценится и одежда тоже, в бренде или моде я здесь ещё никого не встречал. Только Ромул, хз, кто его отец, но явно кто-то из администрации. А может, и управления, хотя навряд ли бы его сын лёг бы когда-нибудь. Кто знает. Я сидел в противоположном углу от сцены. Есть один уголок, между неупомянутым стеллажом с хреновой литературой и последней партой, где вас не видит ни камера, ни эти римляне. Иногда я чувствую, что мне и вправду 7 или 5. Я сижу под столом. Перечисляю предметы, чтобы не думать о вещах, которые пугают меня больше, чем мебель. Что там с Венерой. Где мой отец. Жива ли мать. Убьёт ли меня Ромул. Что думает обо мне Феликс... Цвет стен определённо мне не нравился. Каким бы он ни был. Я чувствую себя дауном. Феликс пытался поговорить. Я пытался себя в чём-то убедить, в чём — не помню, какая разница, всё равно все размышления сводятся к факту, что мы все умрём, а наша планета проживёт ещё столько, сколько прожила до этого, и взорвётся ко всем собачьим чертям, а как следствие — все ваши действия бесполезны. Все мысли бессмысленны. Я Просто Хотел Умереть. Почему в этом чёртовом мире все знают, что для меня лучше. В конституции чёрным по белому: «права и свободы человека — главная ценность». Я заперт. Выхода из больницы для меня нету. Я не имею права распоряжаться даже судьбой собственного тела. Я. Хотел. Умереть. Я ни у кого ничего не отберу, вам нужны обратно ваши налоги за моё образование и бесплатную медицину? Продайте органы, мёртвому они не нужны. Можете шить сумки из кожи, съесть моё мясо, вытащить что нужное из глаз, чтобы подарить зрение тем, кто этого достоин. Что угодно. Только отдайте мне мою душу. Разрешите хоть раз почувствовать себя свободным, ощутить, что мне впервые нравится дышать, потому что это помогает мне идти к рельсам, нравится слушать ритм сердца, ведь он аккомпанирует звуку колёс поезда. Вы чувствовали, как приятно стоять в одной футболке на ветру и подставлять руки, особенно если у вас кудрявое каре и волосы лезут в глаза. И это был бы лучший день в моей жизни. Не потому что мне хоть что-то из этого нравится. А потому что этот день был бы последним. Что-то коснулось меня, я вздрогнул. Микросекунду я думал, что это Феликс. Я надеялся, что это Феликс. Осознание дошло быстрее, чем хотелось бы, сзади была стена, всё это время, Феля чисто физически не мог бы там оказаться. Холодная белая стена давила на некогда обожжённое плечо, рана почти не болела, но холод обжигал, почему-то горячие раны. Я и не заметил, как начался сквозняк. Шоу кончилось, всех перегнали в другую комнату, чтобы проветрить эту. Хотелось встать. Вставать было нельзя. Всемирный закон желания и их исполнения. Я сел поудобнее, посмотрел на окно. Все окна были заклеены, долго объяснять почему, но все первые этажи были заклеены, ничего из окна в закрытом виде увидеть было невозможно. Поверх непрозрачной плёнки стояли также неупомянутые, столь очевидные железные решётки. Было бы мило повеситься на них при возможности. Не как ребёнок, а как суицидник. Ага. Я пригляделся, зрение всегда садится, когда не можешь смотреть вдаль месяцами, тем более когда в глаза ещё и льют хлорку. Слёзы собрались в уголках, неприятно щипало. Было непривычно смотреть вдаль, я сел полностью спиной к стене, поджал ноги, становилось холодно, стоял зимний месяц. Не помню какой. Я увидел рябину. Она была в снегу, было настолько раннее утро, что было ещё темно, может, часов 9, может, 13. Мне, впрочем-то, всё равно. Но рябина была самым настоящим,самыс живым, что я видел за эти месяцы, крохотное старое окошко скрипнуло, подул ветер, я увидел снежинки. На губах что-то дрогнуло. Это вторая улыбка за несколько месяцев. Пахло снегом. Я замерзал, но не решился отодвинуться от ледяной стены, она меня обнимала. Руки стали красными, нос закололо, но я не шевелился. Рябина улыбалась мне, её целовали крошки падающего снега, она качалась на ветке от ветра, и это напоминало колыбельку. Впервые в жизни я захотел стать рябиной, она висела совсем близко к окну, и вскоре снег сменился капельками, рябине нравилось и это, она заглядывала в окошко и была счастлива от всего происходящего. В коридоре кто-то забушевал. Очередная абсолютно неорганизованная и полностью лишённая смысла попытка побега. Кто-то дрался с санитарками, кто-то ломился в дверь на выход, ребята шумели, бились спинами о вход в игровую. Я чувствовал себя отстранённым. Я смотрел на рябину, и мне было бы всё равно, даже если бы они все умерли. Рябина смотрела на меня, я наконец-то разглядел маленькие точечки на ней, понятия не имею, что это, но оно было повёрнуто на меня, оно наблюдало за мной. Я улыбнулся и второй половиной рта. Стена больше не казалась мне холодной, место не казалось ужасным, хотелось только подарить свою жизнь рябине. Не страшную судьбу с ушедшим отцом и матерью-алкоголичкой, а возможность расти где ей захочется, и точно уж не у стен детской психушки. Я почти начал клясться ей в любви. Дверь начала открываться, сначала санитарка закрыла окно, потом вошли ребята с завтрака, вот где они были, значит, сейчас где-то 11 утра. Я присел, нужно было смешаться с толпой, когда они все разместятся в комнате. Прощальный взгляд на рябину, которой уже не было видно, только сейчас я подумал о том, что она знала будущее и плакала от того, что знала. Всё знала. Только сейчас я подумал о том, насколько я безумен и счастлив, только в эту секунду, как безумец.