Зависимость.

В их квартире всегда пахло ванилью и горелым сахаром — Хосок плавил карамель для кофе, потому что так любил Юнги. Чон двигался по кухне, танцуя, даже когда доставал кружку с верхней полки — привычка, что с годами оставалась с юношей, въевшись в мышцы. Мин сидел на подоконнике и смотрел в одну точку, провожая холодным бессмысленным взглядом падающие с серого неба снежинки уже четвёртый час подряд. — Ты опять. Юнги моргнул — его зрачки были размером с чайное блюдечко, заполняя собой все пространство радужки его и без того темных глаз. Его движения были резкими, неточными, как у сломанного андроида, а рядом лежал пустой блистер. Чон не видел, но он знал. — Я же просил тебя, Юнги. — Что? — Посмотри на меня. Но тот не смотрел, прятал свой взгляд в грязном и пыльном окне, пропуская фразы младшего мимо ушей. Хосок выключает плиту, оставляя расплавленную карамель застывать обратно на две кастрюли, и направляется в сторону старшего. Он подходит вплотную, пальцами цепляется за острый подбородок и заставляет посмотреть на себя — больно. — Ты мне обещал, мать твою, Юнги! Звонкая пощечина осталась гореть на коже Мина ожогом от утюга. — Я устал, Хосок, не кричи. — А я не устал?! Я батрачу на двух работах, пока ты просиживаешь свои штаны под кайфом и плавишь себе мозги! Юнги спрыгнул с подоконника, опираясь на него, дабы сохранить равновесие, и уставился на младшего, кусая свои губы. — Тебя никто не заставляет и не просит, ты сам как мать Тереза крутишься вокруг меня. Врет. Он просил всегда. Каждую ночь, когда ломка выкручивала все нутро наизнанку, он приползал к Хосоку и молил спасти, каждый раз называя последним, а утром делал вид, что не помнит. Чон запрокидывает голову назад, стискивая зубы, дабы не сболтнуть лишнего, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются солёные капли, что начинают стекать ручейком по бледной коже. Он знал этот круг наизусть, как танец — ссора-крик-звон разбитой посуды-он у двери с сумкой-шаг назад-Юнги у него в ногах со словами "не уходи, останься, ты мне нужен"-обвивающие его тело крепкие руки-примирение посреди грязного пола, осколков посуды, пыли и бычков от сигарет, а потом тишина, в которой они обнимаются и верят, что завтра будет иначе. Но ничего не менялось. В эту ночь Юнги ушел из дома и не вернулся. Хосок обошел все места — парк, в котором они когда-то ели мороженое; подвал клуба, где играл Юнги до того, как музыка стала для него пыткой; квартиру бывшего дилера, из которой Хосок частенько вытаскивал Мина обдолбанного дурью, но в этот раз был вытолкан пинками. Вернулся он домой под утро промёрзшим до костей и пустым внутри. Юнги сидел на кухне, как ни в чем небывало, и размеренно отстукивал по краю тарелки ложкой ритм: тук, тук, тук. — Где ты был? Голос сел до шепота, но Юнги на это лишь улыбнулся, демонстрируя когда-то любимую Хосоком улыбку, без одного клыка — он выбил его, когда падал в обморок от передоза. — Ходил к реке, думал. Вода там донельзя черная. Знаешь, Хосок-а, а тебе в голову не приходили мысли, что... что будет, если просто шагнуть? Она черная, холодная, как я внутри. Прикинь, я мог бы стать водой. Чон тяжело вздохнул. Где-то в глубине души какие-то шестеренки возобновили свое движение, но в обратную сторону. Ненависть. Хосок сглотнул скопившуюся вязкую слюну во рту, подошел к шкафу и вытащил оттуда спрятанные на чёрный день вещества. Он ссыпал горсть в ступку, размельчил ее, пересыпал в ладонь и сзади подошел к старшему. Перед глазами покадрово пронеслись счастливые моменты с любимым, по его мнению, человеком, от которого сейчас осталась только оболочка, что сейчас сидит к нему спиной и напевает мелодию когда-то написанного им бита. Чон видел перед собой смолянистую макушку, где местами были заметны седые волоски — в двадцать семь лет-то. Он наклонился, положив свой подбородок на острое плечо некогда родного человека, оставил поцелуй на обнаженной коже шеи и выпрямился, впутывая пальцы свободной руки в мягкие солоноватые пряди. Больно. Чувство страха и желания покончить со всем этим смешались внутри Хосока, растекаясь по всему теру тягучим медом, оставляя после себя колкое ощущение, а после жар. Длинные пальцы с погрызанными заусенцами легли подбородок Юнги. Большой лег на левую скуру, указательный — на правую, остальные под челюстью. Это была не просьба — приказ. Он потянул подбородок вверх, голова старшего запрокинулась назад. Сначала неохотно, с сопротивлением, с еле слышным хрустом межпозвоночных дисков, а потом поддалась, и затылок Мина лег на вздымающуюся грудь танцора. Старший уставился в потолок — на трещину, которую он обещал залатать, на мигающую лампочку, возле которой порхали мелкие насекомые, на тени, которые бежали по штукатурке. Взгляд его оставался все таким же стеклянным и безжизненным, с лопнувшими капиллярами, который не выражал ничего, только отражение желтой лампочки на глубине черных глаз. Правая рука ребром ладони коснулась чужих губ — сухих, потрескавшихся, с незаживающими ранками на них — порошок лежал в уклублении, белый, едкий, некоторые частицы летали в воздухе и крутились в луче лапмы, как растертое в пыль обещание. Порошок посыпался вниз тонкой струйкой, как в песочных часах. Попадал на сомкнутые губы Юнги, на шею, на воротник футболки. Блять. Чон большим пальцем вдавливается в щеку, нащупывает выступ челюстной кости и нажимает — чужие губы неохотно раскрываются под давлением с характерным влажным звуком. Изнутри пахнуло кислым. Зубы — желтоватые, с коричневыми пятнами от табака и кофе — обнажились; язык лежал неподвижно, белый налет обкладывал его, как плесень; небо было воспаленно-красным; горло — темный провал, уходящий в глубину, где ничего не двигалось и не сокращалось в ожидании. Порошок ссыпался весь белым комком, облепил язык, десны, небо, забился между зубами, часть попала в горло сразу — Юнги пошевелился, рефлекс сработал быстрее сознания, кадык дернулся вверх-вниз, и часть порошка ушла в пищевод. Хосок тяжело и глухо вздохнул, вытирая испачканную ладонь об одежду старшего, тянется к заваренному еще вчера кофе, выливая остатки следом за порошком в приоткрытый до сих пор рот Юнги. Часть попала не туда — в трахею, в бронхи, — и тело ответило мгновенно: грудная клетка сжалась в спазме, из горла вырвался хриплый, захлебывающийся кашель. Он бился о грудную клетку Хосока, который не двигался и не ослаблял хватки. Чон поставил чашу на стол и обхватил второй рукой горло Мина, сжимая кадый, чувствуя, как тот дергается в конвульсивных глотательных движениях. Большой палец поглаживает мягкую на удивление кожу щеки, будто успокаивая, а после перемещает руку выше, зажимая рот и нос плоскостью ладони, чувствуя содрогающееся тело. Минута. Две. Три. Горло перестало дергаться — кадык опустился и замер. Все, что было во рту, ушло внутрь. Хосок убрал правую руку с шеи, разжал левую — челюсти Юнги сошлись не сразу, зубы стукнулись друг о друга, губы сомкнулись. тот не вдохнул ни разу , грудная клетка замерла в одном положении. Хосок не отходил, он все так же стоял за его спиной, но теперь обхватил его руками — крепко, как обнимают, когда хотят удержать, а не отпустить. Левая рука легла поперек груди, чуть ниже ключиц, чувствуя, как сердце бьется внутри — пока еще быстро, испуганно, птицей о ребра, правая — поперек живота, чуть выше пояса джинсов, чувствуя, как мышцы под кожей начинают подрагивать неконтролируемой дрожью. Он прижался щекой к виску Юнги — кожа уже нагрелась или ему показалось. Дрожь. Она родилась где-то в ногах и поползла вверх, по бедрам, пока не добралась до плеч и не превратилась в крупную тряску. Юнги забился в его руках, пальцы на столе заскребли по клеенке, оставляя влажные полосы, ногти срывались, ломались о пластик, ноги под столом задергались — колени ударили о столешницу снизу, чашка подпрыгнула, скатерть сбилась в складки. Судорога. Тело выгнулось дугой, позвоночник хрустнул, Юнги вжался затылком в грудь Хосока так сильно, что тот почувствовал удар в ключицу. Рот раскрылся и из горла вырвался звук: низкий, утробный, похожий на стон раненого зверя. Глаза, до того пустые, вдруг вспыхнули — зрачки расширились до предела, почти вытеснив радужку, и в них плескался черный, животный и нечеловеческий ужас. Юнги не узнавал ничего — его мозг уже отключался, захлебываясь химией, но тело еще боролось. Пена пошла изо рта пузырьками в уголках губ, сменяясь сплошной белой массой, которая потекла по подбородку — она была горячей и липкой, пахла горечью и желчью. Пальцы Юнги вцепились в край стола и побелели, сжались до синевы, потом разжались и начали колотить по столешнице в хаотичном, бессмысленном ритме, как ломается механизм, который больше ничем не управляют. Хосок прижимал его к себе. Грудь к спине. Он чувствовал каждую судорогу своим телом — они проходили сквозь Юнги и входили в него, как электрический ток, который нервная система посылает умирающему мозгу. Левая рука на груди чувствовала сердце, правая рука на животе чувствовала, как мышцы каменеют и расслабляются,перемалывая яд, распределяя его по крови, по каждой клетке тела, которая еще могла сопротивляться. Судороги начали стихать неравномерно — сильный спазм, слабый, снова сильный, еще слабее. Тело Юнги обмякало постепенно. Первыми успокоились ноги — колени перестали биться о стол, ступни замерли на полу, потом руки — пальцы сползли с края стола и упали вдоль тела, как плети, плечи опустились, изо рта все еще текла пена, смешиваясь со слюной. Глаза Юнги оставались открытыми, но взгляда в них больше не было — ни ужаса, ни боли, ни узнавания, остекленели — как вода, которая перестает течь и превращается в лед, начиная с поверхности и уходя вглубь. Дыхание изменилось. Хриплое и захлебывающееся стало редким, с долгими паузами между вдохом и выдохом, затем — только вдох — долгий, протяжный, с присвистом. Грудная клетка под его левой рукой не двигалась, сердце не билось, тишина внутри была глубже, чем тишина на кухне— это была та самая тишина, ради которой он и приходил, к которой стремился каждый раз, когда вводил иглу в вену, только теперь она стала окончательной. Чон не разжимал объятий. Он держал его, прижимая к себе, чувствуя, как тепло уходит из тела, касался щекой его виска и чувствовал, как кожа становится прохладной, как пот высыхает на лбу, оставляя соляные разводы, как последнее напряжение уходит из челюстных мышц, и рот приоткрывается снова. Он стоял так долго — лампа под потолком гудела, снег за окном падал, чашка на столе стояла пустая, кольцо на пальце Юнги блестело в желтом свете — серебряное, с крошечным сколом на внутренней стороне. Хосок разжал руки, а тело Юнги без поддержки начало заваливаться вперед, и Чон не стал его удерживать. Голова старшего опустилась стол, щека легла на прохладную клеенку, глаза остались открытыми, направленными в стену — туда, где обои отклеились и штукатурка проступала серым пятном. За окном падал снег, кухня давила тишиной, Юн сидел за столом, будто спящий, но уже неживой — непривычно. Чон направляется к выходу и закуривает по пути сигарету, отравляя легкие едким дымом — он никогда не курил, но сегодня особенно хочется это сделать. Улица встретила его холодом. Чон шел пешком сорок минут, пока не добрался до моста, о котором Юнги говорил так часто, что Хосоку казалось, что он знает это место на ощупь. Река внизу была черной, перила — холодными и кользкими от изморози. Он перелез через ограждение и встал на самом краю. Снег падал в воду и исчезал без следа — как Юнги, как их любовь, как всё, что они строили и разрушали одновременно. — Ты говорил, вода черная. Шепот Хосока в нарушал пустоту вокруг. — Говорил, что хочешь стать водой. Я тебя опередил, я всегда всё делал первый — ты просто не замечал. Он посмотрел вниз. Там, в черном зеркале реки, ему почудилось лицо Юнги — не то, что осталось на столе в их квартире, а прежнее, с ясными глазами и нормальным смехом, то самое, в которое он влюбился. — Я иду к тебе. Тело погружалось медленно, пальто надулось пузырем, волосы колыхались, как водоросли, на безымянном пальце кольцо блеснуло в последний раз — погасло. Наверху продолжал падать снег. Через пять часов река снова стала гладкой — ни кругов, ни ряби, ни следа, через двенадцать часов снег замел следы на набережной. Через двое суток тело прибило к опорам моста ниже по течению — его нашел рыбак, вызвал полицию, долго курил на берегу, глядя, как черный пластиковый мешок грузят в машину. В квартире, опечатанной до выяснения, на подоконнике мята, которую никто не поливал, дала новый росток — бледно-зеленый, пробившийся сквозь сухую корку земли к свету.