Пока ты дышишь

***

Воздух в загородном доме стоял густой и сладковатый — запах, который ни один полицейский никогда не спутает. Кровь. Много крови. Двое патрульных вошли первыми, вызванные соседом, заметившим приоткрытую дверь и тишину, слишком долгую для дома, где всегда играла музыка. Они ожидали чего угодно — ограбления, бытовой драки, — но не этого. В центре гостиной, на светлом деревянном полу, лежали двое. Они лежали лицом друг к другу, сплетённые так крепко, будто даже смерть не смогла разжать их объятий. Рука блондина с мягкими, почти невесомыми чертами лица покоилась на груди второго — темноволосого, покрытого чернилами татуировок, которые пробивались даже сквозь запёкшуюся корку крови. На его левой руке, прямо над веной, тянулась надпись хангылем: 박지민 — Пак Чимин. Имя, выбитое на коже навсегда. Чимин был одет лишь в белую рубашку — слишком большую, явно чужую, соскользнувшую с одного плеча, обнажая метку. Его длинные светлые волосы разметались по полу, смешавшись с тёмными прядями альфы. Чонгук, в простой чёрной майке и свободных штанах, прижимал его к себе так, словно хотел врасти в него костями. Рёбра к рёбрам. Сердце, которого уже не было, к сердцу, которое остановилось. Нож торчал в груди Чимина — рукоять, сжимаемая пальцами Чонгука. Вторая рана, рваная и отчаянная, зияла в боку самого альфы. Он ударил себя после. Или одновременно. Следователи ещё будут спорить об этом, но сейчас важнее было другое: они умерли, глядя друг на друга. Зрачки Чимина, остекленевшие, но всё ещё устремлённые к лицу Чонгука. Губы альфы прижаты к его лбу. Последний поцелуй. Последний выдох на двоих. Пак Сонун, старший следователь, тридцатипятилетний альфа с сединой на висках и усталыми глазами, стоял на пороге гостиной и не мог заставить себя войти. Его люди уже работали: фотограф щёлкал затвором, криминалист аккуратно помечал улики, врач скорой помощи констатировал смерть. Диагноз был формальностью — смерть наступила около восьми часов назад, около полуночи. Сонун записал дату в блокнот механическим движением, но взгляд его был прикован к паре. Он знал их. Знал Чимина — лёгкого, смешливого омегу с голосом, похожим на серебряный колокольчик. Знал Чонгука — альфу с взглядом, который становился мягким только в присутствии своего парня. Они были вместе три года, и весь участок втайне умилялся тому, как яростно этот татуированный парень оберегал своего хрупкого омегу. Сонун помнил, как полгода назад останавливал их машину за превышение скорости — Чонгук вёз Чимина к морю, и оба смеялись так заразительно, что он отпустил их с предупреждением. Теперь он смотрел на них — мёртвых, скрученных в один узел из плоти и крови, — и не мог отвести глаз. — Уведите, — тихо скомандовал он, когда тела наконец начали разделять. Это было почти кощунством — разрывать их объятия, — но протокол есть протокол. Пак Сонун вышел на крыльцо. Дом стоял на опушке леса, и утренний туман ещё цеплялся за верхушки сосен. Деревянный, двухэтажный, с резными наличниками — такие строят для долгой счастливой жизни. Он купил его Чонгук месяц назад. Для них двоих. Чтобы растить детей, сажать яблони, стареть вместе, держась за руки. Теперь это место станет местом преступления. И где-то в глубине души Сонун уже знал: это не просто убийство. Это история, которая сломает его самого, когда он начнёт распутывать этот клубок — от первого поцелуя до последнего удара ножом. Лес молчал. Дом дышал сквозняком. И Пак Сонун, закуривая дрожащими пальцами, чувствовал, как чужая боль уже просачивается под его кожу, требуя ответа на вопрос: почему?

***

1 месяц спустя За окном моросил дождь, мелкий и нудный, словно само небо устало плакать по двум молодым жизням. Пак Сонун сидел за столом в своём кабинете, но мужчина за этим столом был лишь тенью прежнего следователя. За месяц он похудел на восемь килограммов, под глазами залегли тёмные провалы, а пальцы дрожали так, что кофе в кружке давно остыл, нетронутый. Он не брился три дня. А может, пять. Время теперь текло мимо него, как река, в которой он отказывался плыть. Дверь скрипнула. Вошла Ким Сюзи — его правая рука, двадцативосьмилетняя альфа с острым умом и сердцем, которое она прятала за профессиональной маской. Сегодня маска треснула. — Сонун-сонбэним, — тихо позвала она, закрывая дверь. — Есть результаты дополнительной экспертизы. Он не поднял глаз. Она положила папку на стол. — Чонгук изнасиловал Чимина перед смертью. Следы… характерные повреждения. Это не было добровольно. А потом убил. Сонун медленно поднял голову. В его глазах не было удивления — только глухая, всепоглощающая боль. — Мы также нашли улики, — продолжила Сюзи, её голос дрогнул. — Чимин был беременным. Три месяца. Скорее всего, Чонгук не знал. А вот Чимин… под вопросом. Может, знал. Может, нет. Пак Сонун откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Три месяца. Маленькая жизнь внутри омеги, которая угасла вместе с ним. Жизнь, которую Чонгук забрал, даже не подозревая. Или подозревая? Теперь уже не спросишь. — Он знал, — тихо произнёс следователь. Сюзи замерла. — Знал, что Чонгук его не отпустит. Знал, что хочет уйти. Чимин устал, Сюзи. Он задыхался в этих отношениях. Чонгук… любил его до дрожи, да. Но эта любовь душила. Она не давала ему дышать. Контролировала каждый шаг, каждый вздох, каждый звонок. Чимин хотел свободы. И поплатился за это жизнью. Сюзи обошла стол и присела на корточки рядом с ним. — Чимин был прекрасен, — сказала она мягко. — Слишком красивый для этого жестокого мира. Слишком добрый. Он всем улыбался, даже когда ему было больно. Помните, как он приносил нам хотток в участок? Говорил: «Вы так много работаете, надо кушать». Сонун всхлипнул. Впервые за месяц. Впервые с тех пор, как увидел два тела на полу загородного дома. Слезы потекли по небритым щекам — горячие, отчаянные, которых он так долго сдерживал. Сюзи, не думая о субординации, подалась вперёд и обняла его — крепко, по-сестрински. — Вы не виноваты, сонбэним. Вы не могли этого предотвратить. — Я потерял брата, — прошептал он в её плечо. — Чимин был мне как младший брат. Я должен был заметить. Должен был вмешаться. Сюзи молчала. Что тут скажешь? Правда была в том, что никто не заметил. Все видели идеальную картинку: влюблённая пара, альфа и омега, созданные друг для друга. И только стены загородного дома знали, что происходило внутри. — Родители Чимина, — вдруг вспомнила Сюзи, отстраняясь и вытирая лицо ладонью. — Они… они не пришли на похороны. Сонун кивнул, глотая слезы. — Они не верят, что он умер. Их мозг заблокировал это. Сильный шок. Мать до сих пор готовит ему кимчи и ставит на стол лишний прибор. Отец говорит, что Чимин уехал в Сеул по делам и скоро вернётся. Они даже не догадываются, что мы их уже похоронили — обоих, в одной могиле, потому что Чонгук держал его так крепко, что мы не смогли их разделить до конца. Тишина в кабинете повисла, как приговор. Сюзи смотрела на дождь за окном, Сонун — на папку с заключением, которая, казалось, прожигала стол насквозь. В этой папке было всё: анализы, фотографии, заключения экспертов. Но не было ответа на главный вопрос — почему. Почему любовь, начавшаяся так красиво, превратилась в кровавую резню? И как жить дальше тем, кто остался? — Сюзи, — позвал Сонун, когда она уже взялась за ручку двери. — Мы раскопаем всё. До самого дна. Чимин заслуживает, чтобы его историю узнали. Не ту, что напишут в газетах. А настоящую. Она кивнула и вышла. А Сонун открыл папку и уставился на фотографию Чимина, прикреплённую к делу. Светлые волосы, мягкая улыбка, глаза-полумесяцы. Живой. Прекрасный. Мёртвый. И слезы снова потекли. Сонун смотрел на фотографию уже битый час. Она стояла в рамке на его столе — он принёс её из дома Чимина после обыска, но не мог отдать в дело. Рука не поднялась. Слишком личное. Снимок был сделан, судя по всему, прошлым летом. Чонгук сидел на веранде их старой квартиры, прижимая Чимина к груди со спины. Подбородок альфы покоился на светлой макушке, руки с татуировками сцеплены в замок на животе омеги. Чимин смеялся — так открыто, так ярко, что у Сонуна щемило сердце. Солнце подсвечивало его волосы, делая их почти белыми, а глаза превратились в две сияющие щёлочки. Он был счастлив. Или думал, что счастлив. Следователь всматривался в детали. Что-то не давало покоя. И вдруг заметил: в левой руке Чимин сжимал небольшую книжку в потёртой кожаной обложке. Дневник. Он прижимал его к бедру, почти незаметно, будто прятал от объектива. Но Сонун знал этот жест — так держат только то, что по-настоящему важно. Где этот дневник сейчас? Он вскочил так резко, что кружка с остывшим кофе покачнулась и упала на пол. Плевать. Через пятнадцать минут он уже парковался у небольшого дома на окраине — того самого, который Чимин купил на своё имя за полгода до смерти. Маленький, одноэтажный, с голубыми ставнями и запущенным садом. Здесь Чимин прятался, когда ссоры с Чонгуком становились невыносимыми. Здесь он мечтал начать новую жизнь. Ключ всё ещё был у Сонуна — улика, которую он не вернул родителям. Никто не вспомнил об этом доме. Никто, кроме него. Внутри пахло пылью и засохшей лавандой — букетик висел на кухне, перевязанный выцветшей лентой. Всё осталось нетронутым с того самого дня: немытая чашка в раковине, плед на диване, стопка книг на журнальном столике. И тишина. Звенящая, страшная тишина пустого дома, где больше никогда не зазвучит смех. Сонун обыскивал каждую комнату методично и отчаянно. Шкафы, ящики, коробки из-под обуви. Ничего. Он уже почти сдался, когда заглянул в спальню. Кровать была аккуратно застелена — Чимин всегда был педантичен в мелочах. Сонун опустился на колени и заглянул под неё. Там, в самом углу, прижатый к плинтусу, лежал небольшой кожаный блокнот. Тот самый. Пальцы дрожали, когда он вытащил его на свет. Обложка была затёртой, кожа потрескалась, а на уголке темнело пятно — то ли кофе, то ли слезы. Сонун прижал дневник к груди и на секунду зажмурился, пытаясь унять сердцебиение. — Прости, Чимин-а, — прошептал он в пустоту. — Но я должен знать. Уже в машине, прежде чем завести двигатель, он не удержался и открыл первую страницу. Почерк Чимина — мелкий, аккуратный, с наклоном влево. И первая же строчка ударила под дых: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Или нет нас обоих. Я всегда знал, что наша любовь закончится именно так. Я просто не знал когда…» Сонун захлопнул дневник и завёл машину. Впереди была ночь чтения, которая перевернёт его душу и расскажет историю, которую Чимин не успел рассказать никому.

***

Дождь барабанил по стёклам кабинета, когда Сонун наконец сел за стол, запер дверь и открыл дневник. Пальцы всё ещё дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, что вторгается в чужую душу, но остановиться уже не мог. Первая запись была датирована десятью годами назад. «Мне десять лет. Сегодня я чуть не умер. Мы поехали на море с мамой, папой и хёном. Хён сказал, что я плаваю как камень, но я не послушался и зашёл глубже. Волна накрыла меня, и я помню только чёрную воду, соль в горле и дикий страх. Я не мог дышать. А потом — сильные руки, которые вытащили меня. Хороший дядя с тёплыми глазами. Он сказал: «Ты слишком красивый, чтобы стать рыбкой, малыш». Мама плакала три часа. Папа купил мне мороженое и сказал, что я их маленькое чудо. Я запомнил это чувство — когда тебя спасают. Интересно, спасёт ли меня кто-нибудь ещё когда-нибудь?» Сонун улыбнулся уголками губ, представляя маленького Чимина с мокрыми волосами и испуганными глазами. Ещё не зная, каким пророческим окажется этот детский вопрос. «Мне тринадцать. Сломал руку. Хотел впечатлить хёна и залез на дерево. Сорвался. Боль была адская, но я терпел, потому что рядом были его друзья, и я не хотел выглядеть слабаком. Хён потом нёс меня на спине до больницы и всю дорогу ругался: «Ты когда-нибудь включишь мозги, Чимин-а?» А потом купил мне рамён и сидел рядом, пока накладывали гипс. Мама вздыхала, папа качал головой, а я был счастлив. Потому что хён любит меня, даже когда я всё порчу.» Сонун провёл пальцем по строчке. Хён. Старший брат Чимина — Пак Сонхо, с которым он сам учился в академии. Именно Сонхо когда-то познакомил их — «мой мелкий братишка, присмотри за ним, Сонун-а». «Мне шестнадцать. Сегодня лучший день. Я копил полгода — откладывал карманные деньги, не покупал рамён, даже отказался от новых кед. Купил маме и папе парные толстовки с нашивками! Мама ахнула, папа засмеялся, и они сразу надели их. Стояли перед зеркалом, обнимались и дурачились. Хён сказал, что у меня талант делать людей счастливыми. Я так люблю их. Моя семья — это лучшее, что у меня есть. Я хочу, чтобы они всегда улыбались.» Сонун сделал глоток уже третьей кружки кофе. На душе становилось тяжелее с каждой страницей. Знал ли он своего «младшего брата» по-настоящему? Или видел только маску? «Мне восемнадцать. Я поступил!!! 349 баллов! Я орал так, что соседи стучали в стену. Танцевальный факультет, высшее образование! Мама испекла торт, папа подарил новые кроссовки для танцев. На выпускном мне подарили больше всех букетов — учителя говорили, что я лучший танцор выпуска. Я плакал. Стыдно, но я плакал от счастья. А потом была вечеринка. Мы танцевали до утра, и я чувствовал, что весь мир у моих ног. Я красивый, молодой, талантливый. Я добьюсь всего. Я стану великим танцором.» Сонун остановился. Он помнил этот день — Сонхо позвал его на выпускной брата, и он пришёл с цветами. Чимин тогда сиял так, что больно было смотреть. Кто же знал, что всего через год этот свет начнёт гаснуть? «Мне девятнадцать. Я встретил его. День рождения Джису, клуб в Хондэ. Я пришёл поздно и сразу увидел его. Он стоял у бара и смотрел на меня так, будто я ему что-то должен. Высокий, мрачный, весь в татуировках, волосы длинные — я сначала подумал, что он старше. Лет на пять минимум. Оказалось, ровесник. Чон Чонгук. Мы разругались в первую же минуту. Он сказал, что я выгляжу как дешёвый ангелочек из дорамы. Я плеснул ему в лицо соджу. Он заржал — вот psych, ненормальный! — и с этого момента не отходил от меня весь вечер. Бесил, дразнил, подкалывал. Сказал, что я слишком красивый, чтобы быть таким колючим. Сказал, что сломает мои стены. Я его ненавижу. Я его ненавижу? Почему я пишу о нём уже третью страницу? Он травил меня всю ночь. Ходил за мной как привязанный. Украл мой телефон и записал свой номер под именем «Твой будущий альфа». Я удалил. Он записал снова. Я снова удалил. Тогда он взял мой телефон и позвонил себе, чтобы у него остался мой номер. Псих. Собственник. Кошмар. На следующий день он ждал меня у университета. Откуда он узнал мой адрес?! Я спросил, он пожал плечами и сказал: «Узнал». Сказал, что я теперь в его списке «вещей, которые он не отдаст». Я послал его. Но он пришёл снова. И снова. И снова. Говорят, от ненависти до любви один шаг. Я не верю. Я не сделаю этот шаг. ...наверное.» Сонун перевернул страницу, но чернила вдруг расплылись. Он моргнул и понял, что это не чернила — это слезы капали на бумагу. Его слезы. За окном светало. А он всё читал — историю о том, как два разбитых сердца нашли друг друга и разбили друг друга ещё сильнее. Историю, которая только начиналась. Сонун перевернул страницу. Чернила стали темнее, буквы острее, а строки — отчаяннее. Почерк Чимина менялся: то летел неровными скачками, то замирал, будто рука дрожала над бумагой. «Он не сдавался. Месяц. Целый месяц Чон Чонгук ходил за мной как проклятый. Университет, танцевальная студия, кофейня, даже супермаркет у дома — он был везде. Ждал после пар с двумя стаканами американо. Молча шёл рядом, если я отказывался говорить. Присылал сообщения по ночам: «Не спится. Думаю о тебе. Это бесит, но ты в моей голове, Чимин-а». А потом был наш первый поцелуй. Он пришёл под дождём, без зонта, мокрый до нитки, и я впервые испугался за него, а не его. Втащила его в подъезд, начала ругать, а он схватил моё лицо и поцеловал — жёстко, голодно, будто хотел сожрать. У меня подкосились колени. Я укусил его за губу, он засмеялся прямо в поцелуй и сказал: «Ненавидь меня сильнее, Чимин-а. Твоя ненависть горячее, чем чужая любовь». Я дал ему шанс. Господи, зачем я дал ему шанс?» Сонун потёр переносицу. Строчки плыли, но он читал дальше — жадно, мучительно, будто сам падал в эту бездну. «Чонгук из богатой семьи. Я узнал позже. Его родители владеют половиной недвижимости в Каннаме, а отец смотрит на людей как на чеки. Когда моих родителей отправили в другой город по работе — так внезапно, так удобно, — я не сразу понял, чьих рук это дело. Я остался один. И Чонгук пришёл. «Я позабочусь о тебе», — сказал он. И я поверил. Наш первый секс был... болью. Он не спрашивал. Он просто взял то, что хотел. Я был девственником, и он знал это. Знал и всё равно был груб. Вдавил меня в матрас, заламывал руки, шептал на ухо какую-то дичь: «Ты мой, теперь ты полностью мой, слышишь? Никто тебя не тронет, никто тебя не увидит таким, только я». Я плакал. А он целовал мои слёзы и не останавливался. Утром он был другим — нежным, виноватым, принёс завтрак в постель, целовал кончики пальцев. Сказал: «Ты самое красивое, что со мной случилось. Я не могу без тебя. Я убью любого, кто попытается тебя забрать». Я должен был бежать тогда. Но вместо этого прижался к нему и попросил обнять крепче.» Сонун отложил дневник и сделал глоток воды. Руки тряслись. Значит, это началось с самого начала — не любовь, а завоевание. Не страсть, а одержимость. Он заставил себя продолжить. «Это стало наваждением. Он трахал меня везде. В его машине, в переулке за клубом, в туалете ресторана, пока за дверью кто-то мыл руки. Прижимал к стене, зажимал рот ладонью и двигался так яростно, что я забывал своё имя. Ему было плевать, услышат нас или нет. Ему было всё равно на всех. И мне... мне начало это нравиться? Я не знаю. Я запутался. Он просыпался ночью и снова тянулся ко мне — снова, снова, снова. Ему всегда было мало. Я едва мог ходить на утренние репетиции, синяки на бёдрах не успевали заживать. Преподаватели спрашивали, всё ли в порядке. Я улыбался: «Всё отлично, сонсэнним». Я часто плакал, когда он уходил на работу. Не от тоски. От облегчения. А потом плакал, когда он возвращался — потому что снова попадал в эту клетку, которую сам называл домом.» «Ревность. Страшная, дикая ревность, которой нет названия. Он запретил мне общаться с альфами из танцевальной группы. Запретил смотреть на кого-то дольше двух секунд. Запретил носить открытую одежду. «Ты мой, Чимин-а. Только мой. Твоё тело — моё. Твои глаза — мои. Твой голос — мой». Однажды альфа из параллельной группы, Минхо-хён, просто помог мне подняться после падения. Просто подал руку. Чонгук ждал его после студии и разбил лицо. В кровь. Мне пришлось умолять его остановиться. Я кричал, плакал, повисал у него на руке — он стряхнул меня как пушинку. А потом пришёл домой, встал на колени и сказал: «Прости. Прости, я не могу без тебя. Ты мой кислород. Я задыхаюсь, когда кто-то смотрит на тебя». Я обнимал его голову, гладил волосы и думал: «Я тоже задыхаюсь. Только по другой причине». Какая-то часть меня любила эту одержимость. Какую-то изломанную, больную часть меня она заставляла чувствовать себя нужным, особенным, единственным. А другая часть — та, что помнила мальчика, который мечтал стать великим танцором, — умирала каждый день по кусочку. Я влюбился. Вот в чём ужас. Я влюбился в него так же сильно, как он в меня с первой встречи. Сумасшедшие, оба. Два psychа, которые дышат друг другом и не могут остановиться.» Сонун сжал страницу. Пальцы побелели на сгибе. Он чувствовал себя так, будто его заперли в одной комнате с чужой болью, и выхода нет. «Когда я впервые попытался уйти, всё стало по-настоящему страшно. Мои друзья — Джису и Тэхён — уговаривали меня месяцами. Говорили, что это не любовь, а рабство. Что я таю на глазах. Что Чонгук меня уничтожит. Я наконец поверил. Я собрал сумку, пока он был в офисе, и ушёл к Джису. Чонгук нашёл меня через шесть часов. Он ворвался в квартиру, сломал замок. Джису пытался его остановить — он отшвырнул его к стене. А потом... потом он... В первый раз. Изнасиловал. Прямо там, на полу чужой квартиры, пока мой друг лежал без сознания. Я кричал, царапался, умолял — он даже не замедлился. А когда всё закончилось, он уткнулся лицом в мою шею и прокусил метку. Без спроса. Без согласия. Просто вонзил зубы в мою плоть, и мир взорвался — болью, запахом, электричеством, всем сразу. Истинные. Оказалось, мы истинные. Связь, о которой пишут в сказках, которую ждут веками, — у нас она началась с насилия. Судьба с чёрным юмором, не иначе. Теперь я не могу уйти физически. Метка держит меня крепче любых цепей. Каждый раз, когда я пытаюсь отдалиться, тело начинает болеть, как при ломке. Я привязан к нему на уровне крови, на уровне инстинктов. Иногда я думаю о смерти. Всё чаще. Мне кажется, если я умру, то наконец освобожусь. Только смерть сильнее истинности, верно?» Сонун закрыл глаза. Слезы текли по щекам, и он не вытирал их. «Я пытался бежать. Трижды. Первый раз — к родителям, в другой город. Чонгук приехал за мной на следующий день. Сказал моим родителям, что я болен, что мне нужна помощь, и они, бедные, испуганные, сами собрали мои вещи. «Позаботься о нём, Чонгук-а», — попросила мама. Второй раз — в неизвестном направлении. Просто сел на автобус до Пусана без плана, без денег, без всего. Через сутки он нашёл меня на вокзале. Не знаю как. Сказал, что метка ведёт его как GPS. Сказал, что найдёт меня где угодно — на дне океана, на другой планете. Третий раз — я просто умолял отпустить. Стоял на коленях, рыдал, целовал его руки. Он поднял меня, прижал к себе и прошептал: «У нашего конца будет только один сценарий, Чимин-а. Либо мы умрём вместе, либо никак. Я убью нас обоих, и мы будем вместе навсегда. Ты понял? Навсегда». Я понял.» Сонун захлопнул дневник и отбросил его на стол, словно обжёгшись. В кабинете было тихо, только дождь барабанил по окну. Он смотрел на кожаный блокнот и не мог заставить себя открыть следующую страницу. Потому что знал: дальше — только тьма. И два тела в центре гостиной загородного дома. И маленькая жизнь внутри омеги, которая умерла раньше, чем успела родиться. Дождь перестал. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Сонун сидел, обхватив голову руками, и смотрел на кожаную обложку дневника, которую только что закрыл. Но там, внутри, оставались ещё страницы. Последние. Самые страшные. Он знал, что должен дочитать. Знал и боялся. Наконец пальцы снова потянулись к блокноту, открывая его там, где чернила становились всё более неровными, а строки — прерывистыми, будто писавший то и дело ронял ручку и плакал, прежде чем продолжить. «Две полоски. Я смотрел на тест и не мог дышать. В ванной пахло лавандой — я купил этот освежитель, чтобы заглушить запах хлорки, который вечно стоял в нашем доме. Чонгук ненавидел грязь. Чонгук ненавидел всё, что выходило из-под его контроля. Беременность. Три недели. Или четыре. Врач сказала бы точнее, но я не мог пойти к врачу. Чонгук следил за моим телефоном, за моим местоположением, за каждым моим шагом. Если бы я записался в клинику, он узнал бы через час. Сначала меня накрыло счастье. Глупое, инстинктивное, омежье. Маленькая жизнь внутри меня. Наш ребёнок. Его и мой. Я представил крошечные пальчики, тёмные глаза, как у Чонгука, и светлые волосы, как у меня. Я заплакал от умиления, как дурак. А потом реальность ударила под дых. Этот ребёнок родится в клетке. Чонгук никому меня не отдаёт — он не отдаст и малыша. Он будет ревновать даже к собственному ребёнку. Я знаю, я чувствую это каждой костью. Он запрёт нас обоих: меня — потому что я его «вещь, которую он не отдаст», ребёнка — потому что это продолжение его собственности. Маленький пленник с моими глазами. Чонгук всегда хотел от меня детей. Говорил об этом часто, помешанно. «Ты будешь отцом моих детей, Чимин-а. Я куплю нам дом у моря, мы поженимся, ты родишь мне сына и дочь, и мы будем самой счастливой семьёй». Рисовал картинку, которой я когда-то верил. Свадьба. Он мечтал о свадьбе больше, чем я. Показывал мне кольца, выбирал место, говорил о цветах и музыке. А я смотрел на эти чёрные глаза, которые обожали меня до безумия, и думал: «Свадьба — это цепь. Дети — это замóк. Дом у моря — это тюрьма с красивым видом». Потому что даже в этой идиллии он не хотел мной делиться. Ни с кем. Никогда. «Ты только мой, Чимин-а. Я не делюсь. Я лучше убью нас обоих, чем позволю кому-то смотреть на тебя». Он говорил это как шутку. Но я знал — это не шутка. Он говорил это как клятву.» Сонун перевернул страницу. Следующая запись была короче. И от неё веяло холодом. «Я понял. Смерть — единственный выход. Не для него — для меня. Для нас обоих. Для этого малыша, который никогда не увидит света, но хотя бы не познает боли. Я не могу убежать — метка держит. Я не могу бороться — он сильнее физически, сильнее ментально, сильнее во всём. Я не могу ждать помощи — никто не придёт. Родители слепы, друзья запуганы, полиция... что сделает полиция? Он богат. У него связи. Меня просто вернут ему и всё. Остаётся только один способ всё закончить. Нужно спровоцировать его. Нужно, чтобы он сам убил меня. А потом — себя. Потому что Чонгук не сможет жить без меня. Он так часто это повторял, что стало правдой. Если меня не станет, он пойдёт за мной. Это единственный способ освободиться обоим. Это единственный способ спасти ребёнка от жизни в золотой клетке. Я знаю, о чём пишу. Я знаю, что это чудовищно. Но я больше не вижу другого пути. Завтра я скажу ему, что ухожу. Завтра я скажу, что больше не люблю. Завтра я запущу механизм конца. Прости меня, малыш. Прости, что я так и не дал тебе имя. Прости, что твой отец — чудовище, а твой папа — трус, который не нашёл другого способа спасти тебя. Я люблю тебя, хоть ты ещё даже не родился. И я люблю Чонгука. Вот в чём самый страшный секрет: я до сих пор люблю его. Каждую грань его безумия, каждую тёмную мысль, каждую ночь боли и каждое утро нежности. Я люблю его. И поэтому я должен умереть.» Сонун не заметил, как из горла вырвался сдавленный звук — не то всхлип, не то стон. Он читал последние строки снова и снова, не веря, не желая верить. Чимин спровоцировал его. Он не просто жертва — он был архитектором собственной смерти. Доведённый до отчаяния омега, который понял, что единственный способ освободиться — это разбиться. И разбить того, кто его держал. Вот как это было, думал Сонун. Чимин пришёл в загородный дом — возможно, тот самый «дом у моря», о котором мечтал Чонгук. Пришёл и сказал: «Всё кончено. Я ухожу. Ты меня больше не увидишь». Сказал те слова, которые, как он знал, разобьют Чонгука на осколки. Сказал и смотрел, как альфа ломается, как глаза наливаются тьмой, как рука тянется к ножу. И когда лезвие вошло в грудь, Чимин, возможно, улыбнулся. Потому что это было освобождение. А Чонгук, очнувшись от пелены ярости и увидев мёртвого любимого, сделал единственное, что мог. Единственное, о чём они оба знали с самого начала. Он лёг рядом, обнял его и ударил ножом в собственное сердце. Финал, который они написали вместе. Сонун закрыл дневник. Теперь он знал всё: и про ребёнка, и про ловушку, и про то, как любовь, начавшаяся с одержимости, привела к единственно возможному концу. Но знание не принесло облегчения. Только пустоту. — Чимин-а, — прошептал он в тишину. — Ты не трус. Ты был самым храбрым человеком, которого я знал. Просто твоя храбрость приняла форму, которую никто не смог распознать.

***

Машина Сонуна свернула на тихую улочку в пригороде Сеула. Он знал этот адрес наизусть — когда-то привозил сюда кимчи от своей матери и пил чай на веранде, пока Чимин показывал ему новые танцевальные движения. Теперь всё было по-другому. Дверь открыла мать Чимина — невысокая омега с теми же светлыми волосами и мягкими чертами лица, которые так напоминали сына. Она улыбнулась, увидев гостя, и Сонуна пронзило холодом — улыбка была тёплой, спокойной, совершенно нормальной. — Сонун-а! Проходи, проходи! Как раз к чаю, — засуетилась она, пропуская его в дом. — Чимин-и скоро вернется из Сеула, я приготовила его любимый чачжанмён. Останешься, поужинаешь с нами? Сонун замер в прихожей, не в силах сделать шаг. Из гостиной вышел отец — высокий альфа с благородной сединой, который держал в руках газету. — О, Пак следователь! — прогудел он добродушно. — Давно не заходили. Слышали, вы там какое-то сложное дело ведёте? Берегите себя, молодым альфам надо высыпаться. — Пап, это Сонун-хён, — раздался голос с лестницы. Старший брат. Пак Сонхо спускался по ступеням — высокий, широкоплечий, но какой-то осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он только вчера вернулся из столицы после долгой командировки. — Чимин стал таким большим, — продолжила мать, помешивая что-то на кухне. — Такой прекрасный мальчик. Я недавно нашла его детские фотографии — помнишь, Сонхо, как он сломал руку? А теперь он танцор, представляешь? Поступил в университет, получил 349 баллов. Мы так гордились... — Мам, — тихо позвал Сонхо, но она не слышала. — Он скоро вернётся, — кивнул отец, усаживаясь в кресло. — Задерживается немного, работа, ты же знаешь. Молодые, амбициозные... Сонун стоял, чувствуя, как внутри что-то рушится. Он знал, что должен сделать. Знал, что это убьёт их. Но продолжать эту пытку — позволять им жить в параллельной реальности, где Чимин просто «задерживается», — было невозможно. — Чимина больше нет. Голос прозвучал чужой, глухой, будто не его собственный. Мать замерла с половником в руке. Улыбка на её лице медленно угасала, словно кто-то выкручивал свет. — Перестань бредить, Сонун-а, — строго сказал отец, откладывая газету. — Что за глупые шутки? — Он умер месяц назад, — продолжил Сонун, глядя прямо на них. — Мы похоронили его вместе с Чонгуком. Вы были на похоронах. Вы просто... забыли. От шока. Тишина в доме стала звенящей. Мать уронила половник в кастрюлю, и этот металлический звук разорвал воздух, как выстрел. И вдруг её глаза расширились. Что-то треснуло в зрачках — защитная стена, которую мозг выстроил, чтобы выжить. Она схватилась за край стола и медленно опустилась на стул. — Белые... цветы... — прошептала она. — Было холодно. И музыка. И гроб... два гроба. Отец побледнел. Газета выпала из его пальцев, разлетевшись листами по полу. Он смотрел на жену, на Сонуна, и осознание накрывало его волнами. А Сонхо... Сонхо стоял у лестницы, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Слёзы текли по его лицу — крупные, беззвучные, которые он, кажется, даже не замечал. — Я не был там, — произнёс он вдруг. — Я не был на похоронах своего брата. — Ты был в столице, — тихо сказал Сонун. — Ты не успел. — Я даже не плакал, — голос Сонхо дрогнул. — Я целый месяц жил и не знал... Я работал, пока моего младшего брата закапывали в землю, и даже не плакал! Он сделал шаг к Сонуну, и в его глазах теперь горела ярость — та самая, которая ищет виноватого. — Кто? Кто забрал его у меня? — Чонгук. Его альфа. А потом — себя. — Ты должен был его защищать! — Сонхо схватил Сонуна за воротник, тряхнул с силой. — Ты обещал! Я уезжал и просил: «Присмотри за ним, Сонун-а, он слишком добрый для этого мира». И ты кивнул! Ты сказал: «С ним всё будет в порядке»! — Я знаю, — Сонун не сопротивлялся. — Я знаю. — Где ты был, когда этот ублюдок его... — Он не бил его, Сонхо. Чонгук никогда не поднимал на него руку. Сонхо замер. Руки, сжимавшие воротник, ослабли. — Что? — Чонгук не бил его, — повторил Сонун, и в его голосе была такая горечь, что даже ярость Сонхо отступила. — Он наказывал его по-другому. В постели. Контролем. Одержимостью. Он не оставлял синяков, которые видно. Только те, что внутри. Сонхо опустил руки и отшатнулся. Мать, всё ещё сидящая за столом, закрыла лицо ладонями и наконец заплакала — громко, страшно, как плачут те, кто потерял часть себя. Отец обнял её, глядя в одну точку пустыми глазами. — Чимин-и... — прошептала она сквозь слёзы. — Мой малыш... мой прекрасный мальчик... — Я не уберёг его, — сказал Сонун, глядя на Сонхо. — И не буду просить прощения. Но я узнал правду. И я расскажу вам всё. До конца. Вы имеете право знать, каким он был и почему принял такое решение. Сонхо рухнул на ступеньку и наконец заплакал. Без крика, без ярости — просто тихо, обхватив голову руками. Плакал старший брат, который нёс Чимина на спине до больницы, когда тому было тринадцать. Который говорил, что у его брата талант делать людей счастливыми. Который не успел сказать «прощай». А за окном снова начался дождь. И дом, который ждал сына, наконец понял, что больше никогда его не дождётся. Дом затих. Мать больше не плакала — она сидела, прижимая к груди детскую фотографию Чимина, которую сняла с полки. Отец стоял у окна, глядя на дождь и ничего не видя. Сонхо всё ещё сидел на ступеньке, закрыв лицо руками, и его плечи иногда вздрагивали. Сонун сел рядом с ним. Не было слов, которые могли бы унять эту боль. Но была правда. И он знал, что должен рассказать её — от начала до конца. Даже если это разорвёт их сердца заново. — Хотите знать, — тихо спросил он, глядя на дневник в своих руках, — каким он был до всего этого? До Чонгука? Мать подняла заплаканные глаза. Сонхо отнял руки от лица. — Я прочитал его дневник. Я знаю теперь всё. Начиная с того дня, когда он ещё был просто счастливым мальчишкой, который любил танцевать и боялся расстроить родителей. Сонун открыл дневник на нужной странице — той, где чернила ещё были лёгкими, а строки не дышали болью. И начал читать вслух.

***

В танцевальной студии пахло потом, деревом и цветочным освежителем, который Чимин купил сам, потому что не выносил запаха старых кроссовок. Он стоял перед зеркалом, отрабатывая связку, когда в зал ввалился запыхавшийся Джису. — Чимин-а! — крикнул он с порога. — Ты мой друг или кто? Чимин выключил музыку и обернулся, всё ещё тяжело дыша после отработки сложного пируэта. Светлые волосы прилипли ко лбу, глаза блестели — уставшие, но счастливые. Таким его запомнили стены этой студии: юным, ярким, полным жизни. — Я твой друг, но по твоему тону кажется, что я преступник, — улыбнулся он. — Что случилось? Джису плюхнулся на скамейку и театрально прижал руку к сердцу. — У меня день рождения, Чимин-а! Ты что, забыл? Завтра! Мы идём в клуб в Хондэ, там будет куча народу, музыка, танцы до утра... — Джису... — ...и если мой лучший друг, — продолжил тот, не слушая, — моя драгоценная душа, мой танцевальный гений, не придёт, я умру прямо здесь. Прямо на этом полу. И пятно от моей смерти останется на твоей совести навсегда! Чимин рассмеялся — легко, открыто, запрокинув голову. Смех у него был заразительный, как колокольчик, и Джису невольно улыбнулся в ответ. — Я серьёзно! Ты вечно сидишь либо в студии, либо дома. Тебе девятнадцать, а живёшь как пенсионер. Хватит уже быть пай-мальчиком! — Я не пай-мальчик, — Чимин нахмурился, но без злости. — Просто... родители будут переживать. Ты же знаешь, они тревожатся, если я поздно возвращаюсь. Особенно после того случая на море. Он вспомнил детство, холодную воду, сильные руки незнакомца и то, как мама плакала три часа, пока он не пообещал, что больше никогда не заставит её так волноваться. С тех пор он старался быть хорошим сыном. Не создавать проблем. Не тревожить. — Чимин-а, — Джису вдруг стал серьёзным, подошёл и положил руку ему на плечо. — Твои родители прекрасные, я их обожаю. Но ты тоже имеешь право на жизнь. На веселье. На ошибки, в конце концов. Тебе девятнадцать. Ты красивый, талантливый, весь мир у твоих ног. А ты прячешься от него. Чимин опустил глаза. В зеркале отражался высокий стройный омега с длинными светлыми волосами и сомнением во взгляде. — Обещаю: мы будем хорошими мальчиками, — заговорщицки прошептал Джису. — Никаких драк, никаких проблем. Просто танцы, сок и домой до полуночи. Твоя мама даже не заметит твоего отсутствия. А если заметит — я лично напишу ей объяснительную. «Уважаемая мама Чимина, ваш сын был идеален, простите нас». Чимин снова рассмеялся. Джису всегда умел его развеселить. — Ладно, — сдался он. — Я приду. Но если что — ты отвечаешь головой. — Моя голова — твоя голова! — просиял Джису и стиснул его в объятиях. — Всё, завтра в восемь, я скину адрес. И надень что-нибудь красивое. Хватит ходить в этих твоих растянутых толстовках, ты же омега, в конце концов! — А что не так с моими толстовками? — Они скрывают твою красоту. А красоту надо показывать. Миру. Вселенной. Мне. Себе. — Ты невыносим. — Я лучший, — поправил Джису и, чмокнув Чимина в щёку, выбежал из студии так же стремительно, как появился. Чимин остался один. Посмотрел в зеркало, поправил волосы и улыбнулся своему отражению. Может, Джису прав. Может, ему и правда пора начать жить. Он ещё не знал, что эта ночь в клубе разделит его жизнь на «до» и «после». Чимин опоздал на полчаса. Он стоял перед зеркалом в своей крошечной квартирке, которую снимал вместе с Джису, и спорил сам с собой. Белая футболка? Слишком просто. Чёрная рубашка? Слишком нарядно. В итоге он выбрал светло-голубую блузу с мягким воротником и тёмные джинсы — скромно, элегантно, никакой вульгарности. Волосы собрал в низкий хвост, выпустив пару светлых прядей у лица. Минимум макияжа, лишь немного хайлайтера на скулах и прозрачный блеск на губах. Он не пытался привлекать внимание. Но когда Чимин вошёл в клуб, головы повернулись. И в этом не было ничего от него зависящего — просто свет падал на его волосы так, что они казались лунными, просто черты лица были слишком тонкими, слишком совершенными, просто омежья грация в каждом движении делала его похожим на фарфоровую куклу, которая случайно оказалась в шумном баре. — ЧИМИН-А!!! Джису налетел на него, едва он переступил порог. Объятия были такими крепкими, что Чимин охнул, рассмеявшись. — Ты пришёл! Самый ожидаемый человек прибыл! — заорал Джису, перекрикивая музыку. От него пахло соджу и счастьем. — Все, смотрите! Это Чимин! Тот самый, о котором я вам рассказывал! Лучший танцор нашего курса! Ангел во плоти! Мой драгоценный друг! — Джису, ну хватит, — Чимин смутился, чувствуя, как краснеют щёки. Но Джису уже тащил его сквозь толпу, представляя направо и налево. Одногруппники, друзья друзей, какие-то незнакомые альфы и омеги — все приветствовали его, и Чимин вежливо улыбался, пожимал руки, принимал комплименты. — Какой хорошенький! — Джису, ты не врал, он правда как фарфоровый! — Чимин-сси, можно ваш номер? Он смеялся, отнекивался, прятал глаза. Ему было приятно, но некомфортно — слишком много внимания, слишком громко, слишком... всего много. Он привык к тишине танцевальной студии и запаху цветочного освежителя, а здесь басы били по рёбрам, и разноцветные огни резали глаза. Чимин взял стакан сока (без алкоголя — он обещал родителям быть осторожным) и отошёл к стене, наблюдая за танцполом. Джису уже плясал в центре, окружённый друзьями, и махал ему рукой. И вдруг он почувствовал взгляд. Тяжёлый. Пристальный. Такой, от которого волоски на загривке встают дыбом. Он обернулся. У барной стойки стоял альфа. Высокий, широкоплечий, в чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами, под которыми уже угадывались татуировки. Длинные тёмные волосы небрежно падали на лицо, чёрные глаза смотрели прямо — без улыбки, без смущения, без вежливого приличия. Он был похож на хищника, который только что заметил добычу. Чимин вздрогнул и отвёл взгляд первым. Сердце забилось быстрее — отчего, он сам не понял. Страх? Волнение? Раздражение? Он сделал глоток сока, пытаясь успокоиться. Но через минуту снова обернулся. Альфа всё ещё смотрел. И на его губах играла лёгкая усмешка. Терпение Чимина лопнуло. Он поставил стакан на стойку и подошёл. — У вас какие-то проблемы? — спросил он, стараясь звучать твёрдо. Альфа оглядел его с ног до головы — медленно, оценивающе, бесстыдно. И усмехнулся шире. — Проблемы? Нет. Просто любуюсь. — Вас не учили, что пялиться невежливо? — Меня многому не учили, — лениво ответил тот. — Например, тому, что дешёвые ангелочки из дорам бывают такими колючими. Чимин вспыхнул. — Дешёвый?! Да вы... да кто вы вообще такой?! — Чон Чонгук, — представился альфа и сделал глоток виски, не сводя с него глаз. — А ты — Пак Чимин. Джису прожужжал все уши. «Чимин то, Чимин сё». Теперь вижу — не врал. Ты действительно красивый. — И вы думаете, что можете разглядывать меня как музейный экспонат?! — Я думаю, что ты слишком громкий для такого хрупкого создания. Чимин задохнулся от возмущения. Он не был конфликтным — никогда. Всегда избегал ссор, ненавидел агрессию. Но этот альфа каким-то образом задел все его кнопки одновременно. — А вы слишком грубый для кого-то, кто пытается флиртовать! — Кто сказал, что я флиртую? — Чонгук склонил голову набок. — Может, я просто получаю удовольствие, наблюдая, как ты злишься. У тебя ноздри раздуваются, когда ты сердишься. Мило. — Вы невыносимы. — А ты ещё красивее вблизи. Чимин схватил со стойки ближайший стакан — кажется, это было соджу — и плеснул содержимое Чонгуку в лицо. Тишина. Капля алкоголя стекла по щеке альфы, упала на чёрную рубашку. А потом Чонгук засмеялся. Не разозлился, не вспылил — расхохотался, запрокинув голову, и смех у него оказался низким, рокочущим, неожиданно... тёплым. — Вот это характер, — сказал он, вытирая лицо салфеткой. — А я уж думал, ты очередная фарфоровая кукла. — Я не кукла. И не ангелочек. И я ухожу. — Так рано? Мы только познакомились. — Мы не знакомились. Вы меня бесите. Всего доброго. Чимин развернулся на каблуках и направился к выходу, чувствуя, как горят щёки, как колотится сердце, как дрожат пальцы. Ему нужно уйти. Сейчас же. Родители будут волноваться. Он обещал быть дома до полуночи. И вообще, этот Чон Чонгук — хам, собственник и явно опасный тип. Он уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной: — До завтра, ангелочек. Чимин обернулся. Чонгук всё ещё стоял у бара, держа в руке пустой стакан, и смотрел на него с той же невыносимой усмешкой. — Что? — Увидимся завтра. У твоего университета. После пар. — Я не приду. — А тебя никто не спрашивает. И Чонгук отвернулся, заказывая новый виски, будто разговор был окончен. Чимин вылетел из клуба на свежий воздух, чувствуя себя так, будто его окатили кипятком. Он ненавидел этого альфу. Ненавидел его голос, его взгляд, его ухмылку, его самоуверенность. До дома он шёл быстрым шагом и всю дорогу убеждал себя, что больше никогда, никогда в жизни не увидит Чон Чонгука.

***

На следующий день Чимин вышел из университета поздно — задержался на репетиции, отрабатывая новую хореографию, и надеялся, что Чонгук забыл о своём обещании. Или что это была шутка. Или что ему просто померещилось. Но Чон Чонгук стоял у главных ворот, прислонившись плечом к фонарному столбу, с двумя стаканами американо в руках. В чёрной футболке, с татуировками, которые теперь было видно полностью — они змеились по всей правой руке и исчезали под тканью. Студенты оборачивались на него, шептались, но он ни на кого не смотрел. Только на Чимина. — Ты опоздал на сорок минут, — сказал он вместо приветствия. — Твой американо остыл. — Я не просил тебя ждать, — Чимин попытался обойти его, но Чонгук шагнул в сторону, преграждая путь. — А я и не спрашивал. Люди вокруг начали оборачиваться уже на них обоих. Чимин чувствовал взгляды одногруппников, сокурсников, преподавателей — все видели, как мрачный татуированный альфа с хищной улыбкой стоит у него на пути, и никто не вмешивался. — Послушай, — Чимин понизил голос, сжимая лямку рюкзака. — Это уже не смешно. Мы виделись один раз. Я плеснул тебе в лицо соджу. Обычно после такого люди не возвращаются. — Я не «обычно люди». — Я заметил. Они стояли лицом к лицу, и Чимин вдруг осознал, насколько Чонгук выше, шире, опаснее. Но вместо страха почему-то снова поднималась злость — горячая, щекочущая нервы. — Что тебе нужно? — Я же сказал вчера. Ты. — Я не вещь. — Кто спорит? — Чонгук пожал плечами. — Ты колючий, дерзкий, слишком громкий для такой хрупкой внешности и плевался соджу, как пьяный хёсон-ним. Идеально. — Я не идеален! Я обычный! Я просто хочу спокойно учиться и танцевать! — Танцуй. Учись. Я не мешаю. — Ты стоишь у моего университета! — Это общественное место. Чимин застонал от бессилия. Вокруг уже начали собираться небольшие группы студентов, делая вид, что не смотрят. Он заметил Джису в толпе — тот стоял с отвисшей челюстью и показывал ему жестами: «Что происходит?! Кто это?!» — Ты хочешь, чтобы я проблем не имел? — прошипел Чимин, подходя ближе. — Тогда уйди. На меня уже все смотрят. Преподаватели будут думать, что я связался с каким-то... — Каким-то? — Чонгук приподнял бровь. — Бандитом! Альфа расхохотался — тем самым низким, рокочущим смехом, который Чимин уже ненавидел. И любил. Нет, ненавидел. — Я не бандит, ангелочек. Просто парень, который знает, чего хочет. — А чего ты хочешь?! — Чтобы ты перестал убегать и дал мне шанс. Чимин замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел в чёрные глаза Чонгука и видел там что-то, чему не мог дать название. Не просто похоть. Не просто азарт. Что-то глубже. Что-то темнее. — Нет, — сказал он тихо. — Я не дам тебе шанс. Ты пугаешь меня. Ты странный. Ты слишком... слишком. — Слишком что? — Слишком всё. Он развернулся и пошёл прочь, на этот раз Чонгук не стал его удерживать. Но когда Чимин отошёл на несколько шагов, голос альфы догнал его, перекрывая уличный шум: — У меня есть твой номер, Чимин-а! Джису дал! Не блокируй меня, я всё равно найду способ! Чимин обернулся, сверкая глазами. Джису в толпе сделал жест «я не виноват, он меня заставил» и попытался слиться со стеной. — Не смей мне звонить! — крикнул Чимин. — Тогда ответь на сообщение! Хотя бы одно! — Я не буду! — Будешь! Ты уже обернулся! Ты всегда оборачиваешься, Чимин-а! И Чонгук улыбнулся — не нахально, не победно, а как-то... мягко. Так, что у Чимина что-то ёкнуло в груди, и он поспешно отвернулся, почти бегом направляясь к автобусной остановке. Дома, заперев дверь и прислонившись к ней спиной, он достал телефон. Три новых сообщения с незнакомого номера. «Привет, ангелочек. Это я.» «Не блокируй. Я просто хочу узнать тебя ближе.» «Ты очень красиво злишься. Я не могу перестать думать о тебе.» Чимин смотрел на экран и чувствовал, как внутри борются два желания: удалить всё и забыть — или ответить. Он не знал, что выбрать. И от этого становилось ещё страшнее. Ночью он записал в дневнике: «Я его ненавижу. Он бесит меня до дрожи. Но почему я улыбаюсь, когда вижу его сообщения? Почему я перечитываю их по три раза? Почему, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо? Я не должен отвечать. Я знаю, что это плохая идея. Он опасен — я чувствую это каждой клеткой. Но что-то внутри меня тянется к нему, как мотылёк к огню. Игра зашла слишком далеко. Я должен её прекратить. Завтра. Завтра я скажу ему твёрдо: «Оставь меня в покое». Наверное.» Сонун перевернул страницу и поднял глаза на родителей Чимина. — «Завтра» так и не наступило, — сказал он тихо. — Через неделю они уже были вместе. Игра превратилась во вражду, вражда — в страсть, а страсть — в катастрофу. Чимин так и не сказал «нет». Или Чонгук просто не услышал.

***

За три года до смерти. Квартира Чимина. Дождь барабанил по стёклам, когда Чимин вошёл в свою крошечную прихожую. Он сбросил мокрые кеды и устало прислонился к двери, закрывая глаза. День был долгим: три пары, две репетиции, одна пересдача. Единственное, чего хотелось — залезть под горячий душ и забыться. Телефон завибрировал. «Ты дома?» — высветилось на экране. Номер без имени, но Чимин знал, кто это. Уже неделю этот человек писал ему каждый вечер. И каждое утро. И несколько раз днём. Он не ответил. Просто швырнул телефон на тумбочку. Чонгук ждал его после пар каждый день. Молча шёл рядом, если Чимин отказывался говорить. Приносил рамён к студии и оставлял у двери, когда Чимин выгонял его. Записался на пробное занятие по танцам — просто чтобы быть в том же зале. Чимин видел его в зеркале: неуклюжего, слишком высокого, слишком напряжённого, но упрямо повторяющего движения. Это было почти трогательно. Почти. «Я тебя ненавижу», — говорил Чимин каждый раз, встречая его у ворот. «Я знаю», — отвечал Чонгук и улыбался той самой улыбкой, от которой у Чимина скручивало живот. Телефон завибрировал снова. «Я внизу. Открой.» Чимин замер. Потом подошёл к окну и отдёрнул штору. Внизу, под проливным дождём, стоял Чонгук. Без зонта, в лёгкой чёрной толстовке, которая уже промокла насквозь. Длинные волосы прилипли к лицу, но он не двигался. Просто стоял и смотрел на окна. «Псих», — прошептал Чимин. Он отошёл от окна, скрестил руки на груди и простоял так минуту, две, три. Потом выругался сквозь зубы и открыл дверь. Чонгук вошёл, оставляя мокрые следы. От него пахло дождём и чем-то ещё — терпким, хвойным, альфьим. Чимин тут же пожалел, что впустил его. Слишком близко. Слишком тесно в этой маленькой прихожей. — Ты сумасшедший, — сказал он, пятясь. — Я знаю, — Чонгук не сводил с него глаз. — Ты мог заболеть. — Я не болею. — Чего ты хочешь? — Тебя. Чимин рассмеялся — нервно, горько, неверяще. — Ты меня даже не знаешь! Ты увидел меня в клубе и решил, что я твоя добыча? Ты ходишь за мной неделю, заваливаешь сообщениями, и что дальше? Думаешь, я растаю? Думаешь, это романтика? — Нет, — спокойно сказал Чонгук. — Это не романтика. Это я не могу без тебя. И я не знаю, что с этим делать. Чимин замолчал. Слова застряли в горле. Чонгук сделал шаг вперёд, и Чимин отступил, упёршись спиной в стену. Бежать было некуда. Альфа стоял вплотную — мокрый, горячий, пахнущий грозой, — и его чёрные глаза горели чем-то, отчего у Чимина подкашивались ноги. — Ты сказал, что не дашь мне шанс, — прошептал Чонгук, наклоняясь ближе. — Но ты впустил меня. Ты всегда оборачиваешься, Чимин-а. Ты читаешь мои сообщения. Ты дрожишь, когда я рядом. Я тебе не безразличен. — Ты мне противен. — Врёшь. И тогда Чонгук поцеловал его. Это не было нежно. Не было романтично. Это был грубый, голодный, отчаянный поцелуй, похожий на битву. Чимин упёрся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но Чонгук перехватил его запястья и прижал к стене над головой — одной рукой. Второй он сжал подбородок Чимина, заставляя открыть рот, и поцеловал глубже. Чимин застонал — то ли от возмущения, то ли от чего-то ещё. Колени подогнулись. Воздуха не хватало. Вкус дождя и ещё чего-то горьковатого, может, кофе, может, самого Чонгука. Альфа прижимался к нему всем телом, вдавливая в стену, и Чимин чувствовал каждую линию его тела — твёрдую, горячую, требовательную. Когда Чонгук наконец оторвался, оба тяжело дышали. Лоб альфы прижался ко лбу омеги. — Ненавидишь меня? — прошептал Чонгук. — Ненавижу, — выдохнул Чимин. Губы горели. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Чимин не ответил. Он не знал ответа. Или знал, но боялся признаться. Чонгук отпустил его запястья и вдруг опустился на колени. Прямо на мокрый пол прихожей. Достал из кармана телефон и протянул Чимину. — Разблокируй. — Что? — Разблокируй телефон. Дрожащими пальцами Чимин выполнил просьбу. Чонгук взял его телефон, что-то набрал и вернул обратно. На экране горел новый контакт: «Твой будущий альфа» — Удалил в прошлый раз — запишу снова, — сказал Чонгук, поднимаясь. — Хоть сто раз удаляй, я всё равно найду способ. — Ты псих. — Я знаю, — он улыбнулся. — Но я твой псих. Он развернулся и пошёл к выходу, оставляя мокрые следы на полу. На пороге обернулся. — Завтра у тебя экзамен по современной хореографии. Я приду посмотреть. — Откуда ты знаешь про экзамен?! — Я всё о тебе знаю, Чимин-а, — и, прежде чем Чимин успел что-то ответить, он скрылся за дверью. Тишина. Чимин стоял, прижав пальцы к горящим губам, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он ненавидел его. Ненавидел за грубость, за наглость, за то, что влез в его жизнь без спроса. За то, что поцеловал так, что до сих пор дрожали колени. Но телефон он не заблокировал. И контакт не удалил. Вместо этого он написал первое — самое первое сообщение Чон Чонгуку: «Не опаздывай на экзамен. Я танцую вторым.» Ответ пришёл через секунду: «Я никогда не опоздаю к тебе, ангелочек.» Чимин улыбнулся. И тут же возненавидел себя за эту улыбку. Игра началась. И он уже знал, что проиграет. Три года назад. Университет, экзамен по современной хореографии В танцевальном зале было душно. Экзаменационная комиссия — три преподавателя и приглашённый хореограф из Сеульского театра — сидела за длинным столом с оценочными листами. Студенты ждали своей очереди вдоль стен, нервно теребя края одежды и повторяя движения вполголоса. Чимин танцевал вторым. Когда зазвучала музыка — что-то эмбиентное, с низкими виолончельными нотами, — он вышел на середину зала и на секунду закрыл глаза. А потом исчез. Не было больше ни комиссии, ни одногруппников, ни страха. Только музыка и тело, которое знало, что делать. Он двигался как вода — плавно, текуче, но с резкими акцентами там, где мелодия требовала боли. Каждое па, каждый взмах руки, каждый поворот головы был пропитан чем-то личным, чем-то, о чём он ещё никому не рассказывал. Преподаватели переглядывались. Приглашённый хореограф перестал писать и просто смотрел. Когда музыка стихла, Чимин замер в финальной позе: одно колено на полу, рука вытянута вперёд, пальцы дрожат, будто отпуская что-то невидимое. Тишина. А потом — хлопки. Сначала редкие, потом всё громче. Хореограф из Сеула поднялся и поклонился ему. — Отлично, Пак Чимин. Это было великолепно. Чимин выдохнул, поклонился в ответ и на ватных ногах вышел из зала. Оценки объявят позже, но он уже знал: он сдал. Сдал лучше всех. В коридоре было пусто — все ещё ждали своей очереди или толпились у расписания. Он прислонился спиной к стене и позволил себе улыбнуться. Получилось. Он действительно лучший. Может, даже... — Чимин-а! Голос разнёсся по коридору, и Чимин вздрогнул. Он знал этот голос. Чонгук стоял у входа в корпус, и с ним было... всё. Огромный букет белых пионов, перевязанный тёмно-бордовой лентой. Пакет с логотипом дорогого танцевального бренда. Воздушные шары. Три штуки. С надписью «ЛУЧШИЙ». — Что... что это? — Чимин замер на полпути. — Поздравляю, — Чонгук шагнул к нему, сияя так, будто сам только что сдал экзамен. — Я же сказал, что приду. Ты был невероятен. Я смотрел через стекло. Ты летал, Чимин-а. Ты правда летал. — Ты... ты принёс шары?! — И цветы. И подарок. И себя. Чимин стоял, не зная, то ли смеяться, то ли провалиться сквозь землю. Из соседних аудиторий уже выглядывали студенты. Кто-то из одногруппников вышел в коридор и застыл, увидев сцену: татуированный альфа с тремя шарами и охапкой пионов стоял перед их скромным Чимином. — Это неприлично, — прошипел Чимин, краснея до корней волос. — Все смотрят... — Пусть смотрят, — Чонгук и бровью не повёл. — Мой омега — лучший танцор курса. Имею право гордиться. — Я не твой омега! — Конечно, мой. Просто ты ещё не принял этот факт. Не успел Чимин возразить, как Чонгук вдруг схватил его за талию, поднял и закружил прямо в коридоре. Шары взметнулись вверх, пионы посыпались на пол, Чимин вцепился в плечи альфы, то ли крича, то ли смеясь. — Поставь меня! Чонгук! Ты сумасшедший! — Мой омега! — заявил Чонгук громко, явно для публики. — Самый талантливый! Самый красивый! Лучший! — Я. Не. Твой. Омега! — колотил его Чимин по плечам, но Чонгук только смеялся. Наконец он поставил его на пол. Чимин, раскрасневшийся, растрёпанный, попытался поправить волосы и принять достойный вид, но выходило плохо. Вокруг уже собралась небольшая толпа: кто-то шептался, кто-то улыбался, Джису в углу снимал происходящее на телефон и показывал большой палец. — Ты невозможен, — выдохнул Чимин. — У меня репутация приличного человека, а ты... — Заткнись. И Чонгук поцеловал его. Прямо там. В коридоре. На глазах у одногруппников, преподавателя, который как раз вышел из аудитории, и Джису, который чуть не выронил телефон. Поцелуй был коротким, но жёстким — Чонгук прикусил его нижнюю губу и тут же отпустил, оставляя за собой горячий след. Чимин застыл, прижав пальцы к губам. Щёки горели так, что, казалось, сейчас задымится кожа. Вокруг ахнули. — Помолчи, — сказал Чонгук тихо, только для него. — Просто помолчи и прими тот факт, что ты мой. А я твой. Остальное — детали. В коридоре повисла тишина. Преподаватель — немолодая омега в строгом костюме — поправила очки и деликатно кашлянула. Студенты делали вид, что не смотрят, но смотрели все. — Уйдём, — прошептал Чимин, хватая Чонгука за рукав. — Пожалуйста, давай просто уйдём отсюда. Чонгук посмотрел на него — раскрасневшегося, смущённого, почти дрожащего, — и вдруг его лицо смягчилось. Вся напускная дерзость исчезла, и осталось только что-то тёплое, почти нежное. — Как скажешь, ангелочек. Он наклонился, собрал рассыпавшиеся пионы, сунул букет в руки Чимина и, не обращая внимания на взгляды, повёл его к выходу. Одна рука держала шары, вторая — крепко сжимала ладонь Чимина. На улице Чимин вырвал руку. — Ты... ты вообще соображаешь, что делаешь?! — закричал он. — Меня же теперь весь универ будет обсуждать! Преподаватели видели! Это мой экзамен, Чонгук! Моя репутация! — И что? — Чонгук пожал плечами. — Ты сдал экзамен лучше всех. Твоя репутация только выросла. — Это скандал! — Это признание в чувствах. Разве я не имею права признаться в чувствах лучшему омеге вселенной? Чимин застонал и закрыл лицо ладонями. Пионы пахли одуряюще сладко. — Ты невыносим, — прошептал он в букет. — А ты всё ещё здесь, — напомнил Чонгук. — Не убежал. Не ударил. Не вызвал полицию. Стоишь, держишь мои цветы и краснеешь. Чимин отнял ладони от лица и посмотрел на него. Чонгук стоял посреди тротуара — в чёрной рубашке, с татуировками на руках, с тремя дурацкими шарами в одной руке и мягкой улыбкой на губах. Опасный. Наглый. Совершенно невозможный. — Один шанс, — сказал Чимин тихо. — Что? — Я дам тебе один шанс. Один ужин. Один разговор. Если ты снова будешь вести себя как psych, я заблокирую тебя везде и уеду в другой город. Глаза Чонгука вспыхнули. Он сделал шаг вперёд, но Чимин выставил ладонь: — Стоять. Никаких поцелуев. Никаких «мой омега». Никаких сцен в университете. Ты будешь вести себя как нормальный человек. Договорились? — Договорились, — кивнул Чонгук, и по его лицу было видно, что он уже придумывает, как обойти все эти правила. — Тогда завтра. В шесть. В рамённой рядом со студией. — Я буду. — И без шаров. — Ладно. — И без цветов. — Это сложнее, но я справлюсь. Чимин покачал головой, развернулся и пошёл к автобусной остановке, всё ещё прижимая к груди букет. Он не обернулся. Но на губах, спрятанных в пионах, расцветала улыбка, которую он не мог контролировать. А поздно вечером, уже лёжа в кровати, он написал в дневнике: «Я дал ему шанс. Надеюсь, я не пожалею об этом. Надеюсь, он не сломает меня. Пожалуйста, пусть он меня не сломает».

***

Они встретились ровно в шесть. Чонгук ждал у входа — без шаров, без цветов, но с двумя стаканами американо. Когда Чимин подошёл, он молча протянул один ему. — Ты помнишь, какой я пью, — заметил Чимин, принимая стакан. — Я всё о тебе помню. Это был странный вечер. Не такой, как ожидал Чимин. Чонгук сидел напротив, помешивая палочками рамён, и слушал. Серьёзно слушал — не перебивал, не переводил всё в шутку, не пытался доминировать. Он спрашивал о танцах, о музыке, о том, почему Чимин выбрал именно современную хореографию. И когда Чимин, увлёкшись, начал объяснять про пластику тела и эмоциональный выброс, Чонгук смотрел на него так, будто перед ним сидел нобелевский лауреат. — Ты реально это любишь, — сказал он задумчиво. — Не просто танцуешь. Ты этим живёшь. — А ты? Чем ты живёшь? Чонгук пожал плечами: — У меня семейный бизнес. Скучная офисная работа, бумаги, встречи. Но я тоже кое-что люблю. — Что? — Тебя, — ответил он просто, и Чимин поперхнулся рамёном. — Мы договаривались без этого! — Без чего? Без правды? — Чонгук улыбнулся уголками губ. — Ладно, молчу. Но ты спросил — я ответил. Чимин закатил глаза, но щёки предательски порозовели. Потом были другие вечера. Чонгук вёл его в лучшие рестораны — те, куда Чимин никогда бы не зашёл сам, потому что одно только меню без цен кричало: «Тебе не по карману». Они ели мраморную говядину, сваренную прямо на столе, и суши, которые таяли во рту. Чонгук заказывал десерты, которые выглядели как произведения искусства, а потом смотрел, как Чимин пробует их, и улыбался. — Откуда у тебя столько денег? — спросил Чимин однажды, глядя на счёт, который Чонгук оплатил, даже не взглянув на сумму. — Я работаю. — Кем?! Владельцем золотого рудника? — Семейный бизнес, я же говорил, — Чонгук пожал плечами, явно уходя от ответа. — Не думай об этом. Просто наслаждайся. Чимин хмурился. Это было не просто «работаю». От Чонгука пахло дорогим парфюмом, часы на его запястье стоили как годовая аренда квартиры Чимина, а машина... машина была отдельной темой. Чёрная, хищная, с кожаным салоном, от которого пахло дорогой выделкой. — Ты точно не бандит? — уточнил Чимин, садясь в эту машину после очередного ужина. — Точно, — Чонгук рассмеялся. — Но если тебе нравится думать, что я опасный тип, я не против. — Мне не нравится. — А зря. Опасные типы — самые интересные. Машина мягко катила по вечернему Сеулу. Огни фонарей скользили по лицу Чонгука, и Чимин поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Альфа сидел за рулём расслабленно, одной рукой держа руль, и в профиль он был... красивым. По-настоящему красивым. Не просто симпатичным, а таким, от кого перехватывает дыхание. Машина остановилась у дома Чимина. — Спасибо за вечер, — Чимин потянулся к ручке двери. — Было... Дверь не открылась. Чонгук заблокировал её. — Чонгук? Он повернулся. Альфа смотрел на него — пристально, тёмными глазами, в которых плясали отражения уличных фонарей. — Что ты дел... Договорить он не успел. Чонгук подался вперёд и накрыл его губы своими. Это было не так, как в прошлый раз. Не грубо, не агрессивно. Медленно, осторожно, будто Чонгук спрашивал разрешения каждым движением. Его ладонь легла на щёку Чимина — горячая, чуть шершавая, — и Чимин, сам того не ожидая, ответил. Губы приоткрылись, дыхание смешалось, и Чонгук тихо, почти неслышно застонал ему в рот. Поцелуй углублялся. Чонгук перебрался ближе, насколько позволяло пространство машины, и его руки заскользили по телу Чимина — по плечам, по спине, по бокам. Каждое прикосновение было осторожным, но жадным. Он гладил его сквозь ткань рубашки, сминал пальцами, будто запоминал на ощупь. Чимин поплыл. Голова закружилась, тело стало ватным, а губы горели. Он чувствовал, как Чонгук тянет его ближе, как его пальцы пробираются под край рубашки, касаясь обнажённой кожи живота. Горячо. Слишком горячо. — Чонгук... — выдохнул он, когда альфа оторвался от его губ и начал целовать шею. Ткань затрещала. Чонгук, теряя контроль, рванул ворот его рубашки — пуговицы посыпались на сиденье. Губы альфы скользнули ниже, к ключице, и Чимин застонал, запрокидывая голову. — Не сейчас... — прошептал он, упираясь ладонями в грудь Чонгука. — Пожалуйста... не сейчас... Чонгук замер. Тяжело дышал, уткнувшись лбом в плечо Чимина. Его руки всё ещё лежали на талии омеги, но пальцы больше не сминали ткань — просто держали. — Прости, — выдохнул он. Голос был хриплым, сломанным. — Я... прости. Он отстранился. Провёл рукой по волосам, пытаясь прийти в себя. Потом посмотрел на Чимина — растрёпанного, с разорванным воротом и припухшими губами, — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Я не хотел напугать тебя. — Ты не напугал, — честно ответил Чимин. — Просто... слишком быстро. Я не готов. Чонгук кивнул. Разблокировал дверь. — Иди. Я подожду, пока ты зайдёшь. Чимин выбрался из машины на ватных ногах. Ночной воздух остудил разгорячённое лицо, но губы всё ещё горели, и шея горела, и каждое место, которого коснулся Чонгук, пульсировало теплом. Он обернулся. Чонгук смотрел на него через лобовое стекло — не двигаясь, не уезжая, просто ждал. Чимин зашёл в подъезд, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Прижал пальцы к губам и улыбнулся — широко, глупо, счастливо. Он понимал. Понимал то, чего боялся признать: симпатия давно стала взаимной. Вражда превратилась в игру, игра — в притяжение, а притяжение — во что-то большее. Чонгук не был идеален. Он был вспыльчивым, грубоватым, пугающе настойчивым. Но в нём было и другое — умение слушать, готовность остановиться, если попросишь, и взгляд, которым он смотрел только на Чимина. Взгляд, в котором было всё. Позже, сидя на кровати в чужой рубашке (своя лежала в сумке, с оторванными пуговицами), Чимин достал дневник и написал: «Я вижу в нём идеал. Не идеального человека — идеального для меня. Он дикий, но рядом со мной становится ручным. Он грубый, но касается так, будто я хрустальный. Он смотрит на меня, и мне кажется, что я — центр вселенной. Кажется, я влюбляюсь. Нет. Я уже влюбился.»

***

Два месяца спустя. Университет Осень раскрасила кампус рыжим и золотым. Чимин шёл по аллее, вдыхая запах прелой листвы, и думал о том, как странно изменилась его жизнь за эти два месяца. Они с Чонгуком теперь всюду ходили вместе — парой, хотя Чимин до сих пор смущался этого слова. Чонгук ждал его после пар, держал за руку, когда они гуляли, и смотрел так, будто кроме Чимина во вселенной ничего не существовало. Одногруппники привыкли. Даже перестали шептаться. Джису теперь называл их не иначе как «наша королевская чета» и регулярно напрашивался на ужин за счёт Чонгука. — Тебе так повезло, Чимин-а, — сказала однажды Юна, омега с параллельного потока, когда они сидели в столовой. — Твой альфа — самый богатый наследник в Сеуле. И он влюблён в тебя по уши. Ты будешь жить в достатке до конца дней. Чимин замер с палочками у рта. — Что ты сказала? — Ну, Чон Чонгук, — Юна пожала плечами, будто это было очевидно. — Его семья владеет половиной недвижимости в Каннаме. «Чон Корпорейшн» — слышал о такой? Отели, торговые центры, бизнес-центры. Твой парень — наследник всего этого. — Откуда ты знаешь? — Все знают, — Юна усмехнулась. — Кроме тебя, видимо. Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Наследник. Богатейшая семья. «Чон Корпорейшн». А он, дурак, два месяца думал, что Чонгук просто «работает в семейном бизнесе». Когда Чонгук приехал за ним вечером, Чимин сидел на скамейке у ворот с каменным лицом и дневником на коленях. — Ангелочек, — Чонгук шагнул к нему с улыбкой, но, увидев его взгляд, остановился. — Что случилось? — Ты наследник «Чон Корпорейшн», — сказал Чимин ровным голосом. — Твой отец — один из богатейших людей Кореи. Ты владеешь... всем. Чонгук вздохнул. Улыбка медленно сползла с его лица. — Кто тебе сказал? — Все знают, Чонгук. Кроме меня. Повисла тишина. Чонгук опустился перед ним на корточки — прямо там, на посыпанной листьями земле, — и взял его руки в свои. — Я не говорил, потому что не хотел, чтобы это стояло между нами. Деньги — это не я. Это мой отец, его компания, его империя. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел только чековую книжку. — Я не... — Ты единственный человек, — перебил Чонгук, заглядывая ему в глаза с какой-то отчаянной искренностью, — который поцеловал меня ещё до того, как узнал, сколько у меня денег. Ты плеснул мне в лицо соджу, помнишь? Ты ненавидел меня за то, какой я, а не за мой банковский счёт. Для меня это дороже всего. Чимин молчал. В горле стоял ком. Он понимал, почему Чонгук скрыл это. Понимал и ненавидел, что правда всё-таки имеет значение. — Ты не врёшь мне больше ни в чём? — спросил он тихо. — Ни в чём. — Обещаешь? — Обещаю, — Чонгук прижал его ладони к своим губам. — Ты для меня важнее любых денег, Чимин-а. Важнее всего. И я хочу, чтобы ты знал это. Чимин смотрел на него — высокого, плечистого, стоящего перед ним на коленях с видом человека, который готов отдать всё, — и что-то внутри окончательно растаяло. Он придвинулся ближе, и Чонгук тут же обнял его, прижимая к себе. Поцеловал в висок — осторожно, невесомо. Потом в уголок губ. Потом в губы, мягко и нежно, и Чимин ответил, запуская пальцы в его длинные тёмные волосы. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, оторвавшись. — Не за что-то. Просто люблю. Чимин кивнул, не в силах говорить. Люблю — это слово ещё пугало его. Но оно было правдой. Три дня спустя. Ночь. Дом родителей Чимина Родители уехали по срочным делам в другой город — что-то связанное с работой отца, — и Чимин остался один в старом двухэтажном доме, где прошло его детство. Он лежал в своей комнате, листая ленту телефона, когда услышал шорох внизу. Сердце ёкнуло. Он сел на кровати, прислушиваясь. Шаги. Тихо, осторожно, но не чужие — он узнавал эту поступь. Дверь спальни открылась, и на пороге возник Чонгук. — Ты... — Чимин уставился на него, не веря глазам. — Что ты здесь делаешь? Как ты вошёл? — У меня был ключ, — спокойно сказал Чонгук. — Ты дал мне запасной месяц назад. Забыл? — Я... да, но... сейчас полночь, Чонгук! — Я знаю. Он шагнул к кровати, и Чимин инстинктивно отодвинулся к изголовью. Чонгук был в тёмной рубашке, с горящими глазами, и весь его вид кричал: он пришёл не для разговоров. — Я думал о тебе весь день, — сказал он низким голосом. — Я не мог уснуть. Не мог есть. Ты в моей голове, Чимин-а. Каждую секунду. — Это безумие... Чонгук сел на край кровати и, прежде чем Чимин успел возразить, притянул его к себе и поцеловал. На этот раз не осторожно — глубоко, жадно, требовательно. Его руки сжали плечи омеги, потом скользнули ниже, и Чимин застонал в поцелуй, чувствуя, как тело предаёт его, как страх смешивается с возбуждением. — Я хочу тебя, — прошептал Чонгук, оторвавшись. — Полностью. Сегодня. — Я... я никогда... — Чимин замялся. — Я знаю, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Я знаю, ангелочек. Я буду осторожен. Насколько смогу. Он не был осторожен. Одежда исчезла быстро — слишком быстро, — и Чимин оказался прижатым к матрасу, чувствуя тяжесть чужого тела, жар чужой кожи. Чонгук целовал его жадно, без остановки: в губы, в шею, в ключицы, спускаясь ниже. Его руки были везде — сжимали бёдра, скользили по животу, разводили колени. — Ты мой, — шептал он, покрывая тело Чимина поцелуями. — Ты мой, Чимин-а. Скажи это. — Я... я... — Скажи. Это. — Твой... — выдохнул Чимин, запрокидывая голову. И тогда Чонгук вошёл в него. Было больно. Остро, разрывающе. Чимин вскрикнул, вцепившись пальцами в простыни, и Чонгук замер на мгновение, давая привыкнуть. Но лишь на мгновение. А потом начал двигаться — резко, глубоко, без той нежности, которую обещал. Кровать заскрипела, ритмично и громко, и Чимин кусал губы, пытаясь сдержать стоны. — Ты мой, — повторял Чонгук как молитву, вбиваясь в него. — Мой. Никому не отдам. Никогда. Ты слышишь? Никогда! Чимин уже не слышал. Мир сузился до их сплетённых тел, до запаха пота и мускуса, до скрипа кровати и собственных всхлипов. Он чувствовал, как по бёдрам течёт что-то тёплое — кровь. Он знал, что так будет. Знал, что Чонгук тоже знает. Знал, что тот ждал этого — права первого, права единственного. — Мой омега, — выдохнул Чонгук, в последний раз толкаясь глубоко и замирая. — Навсегда. Чимин лежал под ним, не в силах пошевелиться. Тело горело, между ног саднило, простыни были безнадёжно испорчены. Но когда Чонгук скатился с него и притянул к себе, укрывая одеялом, Чимин не отстранился. Он уткнулся лицом в горячую грудь и закрыл глаза. На следующее утро он не мог встать с кровати. Ноги дрожали, спина болела, каждое движение отдавалось тупой болью. Чонгук проснулся раньше и лежал рядом, подперев голову рукой, глядя на него. — Больно? — спросил он тихо. — Угу. — Прости. Я увлёкся. Чимин хотел ответить что-то язвительное, но не успел. Чонгук приподнялся и начал целовать его — нежно, осторожно, совсем не так, как ночью. В лоб, в веки, в кончик носа. Потом спустился ниже, покрывая поцелуями плечи, ключицы, грудь. — Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Ты прекрасен. Ты лучшее, что со мной случилось. — Ты ночью был... другим, — прошептал Чимин. — Я знаю. Я теряю контроль с тобой. Но сейчас я здесь. И я никуда не уйду. Он встал, принёс тёплое полотенце и осторожно обтёр Чимина. Сменил испорченные простыни, пока омега сидел в кресле, закутанный в плед. Приготовил завтрак — неумело, смешно, подпалив тосты, — но принёс в постель на подносе и кормил с ложки, не слушая протестов. — Я сама неловкость, — ворчал Чимин, но улыбался. — Ты сама красота, — возразил Чонгук, целуя его в макушку. А вечером, когда Чимин наконец смог ходить, Чонгук убрал весь дом — вымыл полы, вынес мусор, даже протёр пыль там, куда мама Чимина не заглядывала годами. — Ты пытаешься впечатлить меня хозяйственностью? — усмехнулся Чимин, сидя на диване с кружкой чая. — Я пытаюсь искупить вину за то, что был груб. — Ты был груб, — согласился Чимин. — Но ты... ты был собой. И это было честно. Чонгук подошёл и сел рядом, притягивая его к себе. — Я никогда не причиню тебе боль нарочно, — сказал он. — Но я не умею быть другим. Ты принимаешь меня таким? Чимин посмотрел на него долгим взглядом. На татуировки, на длинные волосы, на чёрные глаза, в которых сейчас была только нежность. — Принимаю, — тихо ответил он. — Наверное, я тоже сумасшедший. — Два psychа, — улыбнулся Чонгук. — Идеальная пара. Чимин рассмеялся и уткнулся лицом в его плечо. Он не знал, что будет дальше. Но сейчас, в этом моменте, он был почти счастлив. Той же ночью в дневнике: «Я отдал ему всё. Было больно, было страшно, но я не жалею. Он мой альфа. Он говорит — навсегда. И я хочу в это верить. Пожалуйста, пусть это будет правдой».

***

Чонгук вернулся домой на рассвете. В окна особняка в Каннаме только начинал сочиться серый утренний свет, но он не чувствовал усталости. На губах играла лёгкая улыбка, а в груди разливалось странное, почти болезненное тепло. Он всё ещё чувствовал запах Чимина на своей коже, всё ещё видел перед глазами его растрёпанные светлые волосы на подушке, всё ещё слышал тихое «твой», которое омега выдохнул ночью. Он не ожидал, что в гостиной будет гореть свет. Отец сидел в кожаном кресле, прямой как штык, с бокалом виски в руке. Мать стояла у окна, обхватив плечи руками, и выглядела так, будто не спала всю ночь. Когда Чонгук вошёл, она вздрогнула, но ничего не сказала. Говорить начал отец. — Где ты был? В голосе не было крика. Холод, металл, сталь. Чон Чонхён, глава «Чон Корпорейшн», говорил так со всеми — с подчинёнными, с партнёрами, с сыном. Но Чонгук больше не был ребёнком. — Не твоё дело, — ответил он спокойно, стягивая пиджак. Отец поставил бокал на стол. Звук вышел резким, как выстрел. — Ты думаешь, я не знаю? — он поднялся, медленно, как зверь перед прыжком. — Ты шляешься по городу с каким-то нищим омегой, показываешься с ним на публике, позоришь семью. Об этом уже судачат в прессе. «Наследник "Чон Корпорейшн" встречается с танцором из дешёвого университета». Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — Как любовь, — отрезал Чонгук. — Это выглядит как любовь. Отец рассмеялся — сухо, презрительно. — Любовь? Не будь наивным. Такие, как он, вьются вокруг таких, как ты, только из-за денег. Этот мальчик нашёл золотую жилу и теперь будет доить тебя, пока не надоест. А ты, как последний дурак, ведёшься. Что-то внутри Чонгука оборвалось. Не просто злость — что-то глубже, что-то, что поднималось из самой сердцевины его существа, когда речь заходила о Чимине. — Никогда, — сказал он, и его голос прозвучал так тихо, что мать у окна замерла. — Никогда не смей оскорблять его. — Что? — отец прищурился. — Ты слышал, — Чонгук сделал шаг вперёд. — Ты можешь говорить что угодно обо мне. Я привык. Можешь называть меня разочарованием, позором, ошибкой. Но Чимина ты трогать не будешь. Ни словом. Ни намёком. Ни взглядом. Отец побагровел. Челюсть сжалась так, что побелели желваки. — Ты забываешься, мальчишка. Ты живёшь в моём доме. Тратишь мои деньги. Ты — наследник «Чон Корпорейшн», и ты будешь вести себя соответственно, или я сотру тебя из завещания, как опечатку. — Стирай. Мать ахнула. Отец замер, не веря ушам. А Чонгук стоял напротив него — высокий, плечистый, с горящими чёрными глазами, в которых не было ни страха, ни сомнения. — Стирай из завещания, лишай наследства, отрекайся, — продолжил он твёрдо. — Мне плевать. Чимин — единственное, что имеет для меня значение. Он не бедный мальчик, который ищет выгоду. Он единственный человек, который полюбил меня, ещё не зная, сколько у меня денег. Он плеснул мне в лицо соджу, когда я был придурком, и дал шанс, когда я этого не заслуживал. Он — лучшее, что со мной случилось. И я не позволю тебе или кому-то ещё топтать его имя. Отец шагнул к нему. Они стояли теперь лицом к лицу — два альфы, два одинаково упрямых характера. — Ты выбираешь его? — спросил отец ледяным голосом. — Этого мальчика вместо семьи? Вместо наследства? Вместо всего, что я для тебя построил? — Я выбираю его, — ответил Чонгук без колебаний. — И если для того, чтобы быть с ним, мне придётся пойти против тебя, против компании, против всего мира — я пойду. Тишина в гостиной звенела, как натянутая струна. Мать прижала пальцы к губам. Она не вмешивалась — никогда не вмешивалась в споры мужа с сыном. Но в её глазах сейчас стояли слёзы. Отец отступил на шаг. Поднял бокал, сделал глоток. Когда он заговорил, голос был спокоен, но в нём была бомба с часовым механизмом: — Убирайся. — Что? — Ты меня слышал. Ты сделал выбор. Теперь живи с ним. Без моих денег, без моей поддержки, без имени. Посмотрим, как долго этот твой «единственный человек» останется рядом, когда ты станешь никем. Чонгук усмехнулся. Усмехнулся той самой улыбкой, которую Чимин ненавидел и любил одновременно. — Он останется, — сказал он. — А вот ты... ты так и не понял, что такое любовь. И от этого мне тебя жаль. Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. — Чонгук! — окликнула мать. Её голос дрогнул. Он остановился в дверях, но не повернулся. — Я люблю тебя, мама. Но я больше не часть этого дома. И вышел. Улица встретила его холодным октябрьским ветром. Он сел в машину, но не завёл двигатель — просто сидел, сжимая руль побелевшими пальцами, и пытался унять дрожь. Не от страха — от ярости. От боли. От чудовищного облегчения. Он выбрал Чимина. И сделал бы это снова. Сто раз. Тысячу. Достал телефон и написал короткое сообщение: «Я приеду. Жди меня.» Через секунду пришёл ответ: «Я всегда жду. Что случилось?» Чонгук улыбнулся. Набрал: «Ничего. Просто я выбрал тебя. Навсегда.» И завёл мотор. Впереди была дорога к Чимину — единственному месту, которое теперь было его настоящим домом.

***

Чонгук приехал к полуночи — без предупреждения, без звонка. Чимин уже дремал на диване, завернувшись в старый плед, когда услышал тихий стук в дверь и знакомый запах хвои и мускуса. Он открыл и тут же оказался в кольце горячих рук. — Ты пришёл, — прошептал он куда-то в грудь Чонгука, вдыхая его запах. — Я же обещал. Чимин не стал расспрашивать. Он видел тени под глазами альфы, чувствовал напряжение в его плечах и понимал: что-то случилось. Но Чонгук не говорил, а он не давил. Просто взял за руку и повёл в спальню. Этой ночью Чонгук был другим. Не грубым, не требовательным — почти отчаянным. Он обнимал Чимина так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. Зарывался лицом в его волосы, гладил спину, целовал в лоб и молчал. Чимин обнимал его в ответ, прижимался всем телом и чувствовал, как постепенно расслабляются мышцы альфы, как выравнивается дыхание, как уходит дрожь. — Я с тобой, — прошептал Чимин в темноту. — Что бы ни случилось, я с тобой. Чонгук ничего не ответил, только сжал его крепче. И впервые за долгое время уснул без кошмаров. Утро наступило мягкое, залитое осенним солнцем. Чимин проснулся первым и долго лежал, разглядывая лицо спящего Чонгука. Длинные ресницы, чуть приоткрытые губы, расслабленные черты — сейчас он не был похож на опасного хищника. Просто уставший парень, которому нужен был дом. Чимин улыбнулся и осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал его в щёку. В дверь постучали. Чимин накинул халат и, всё ещё сонный, пошёл открывать. На пороге стоял Минсок — сосед-альфа, который жил через два дома. Высокий, рыжеватый, с вечной добродушной улыбкой, он иногда помогал Чимину с тяжёлыми сумками или с перегоревшей проводкой. — Чимин-а! — Минсок широко улыбнулся, но глаза скользнули по халату омеги, по растрёпанным волосам, по лёгкому румянцу на щеках. — Я просто зашёл узнать... ты один? Не скучаешь? Может, нужна компания? Чимин моргнул, не совсем понимая подтекст. Он уже открыл рот, чтобы ответить, когда за спиной раздались шаги — тяжёлые, уверенные, совсем не сонные. Горячая ладонь легла на его талию, прижимая к твёрдой груди. Чонгук стоял сзади, одетый только в свободные штаны, и его обнажённый торс, покрытый татуировками, выглядел как заявление. Мокрая чёлка падала на глаза, но даже сквозь неё было видно, как потемнел его взгляд. — Его альфа уже здесь, — произнёс Чонгук низким, рокочущим голосом, от которого у Чимина мурашки побежали по спине. — Зачем ему другая компания? Минсок замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись смесью удивления и лёгкого испуга. Чонгук не двигался, не повышал голос, даже не хмурился — он просто стоял, обнимая Чимина за талию, и смотрел на соседа с той самой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. — О... я... — Минсок отступил на шаг. — Я не знал, что у тебя... Прости, Чимин-а, я не хотел... — Теперь знаешь, — сказал Чонгук всё тем же спокойным голосом. — Всего доброго, сосед. И закрыл дверь перед его носом. Чимин стоял, прижатый к горячему телу, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Когда Чонгук развернул его к себе, он ожидал увидеть злость. Но Чонгук смотрел на него с каким-то странным, почти детским выражением — смесью ревности и неуверенности. — Ты мой, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не делюсь. — Я знаю, — Чимин улыбнулся. — Ты только что сообщил об этом всему району. — И сообщу ещё раз, если понадобится. Чимин рассмеялся и, привстав на цыпочки, обнял его за шею. — Ты ревнуешь, — сказал он, и в его голосе не было ни упрёка, ни страха. Только тёплое удивление. — Это так... мило. — Мило? — Чонгук приподнял бровь. — Я его чуть не убил. — Но не убил же. Обошлось без трагедии. — В этот раз. Чимин снова засмеялся. Он не понимал. Не понимал, какой опасной была эта ревность, насколько глубоко она сидела в крови Чонгука, насколько тёмной могла стать. Сейчас он видел только то, что хотел видеть: альфу, который любит его так сильно, что готов заявить права перед всем миром. И это казалось романтичным — как в дорамах, где главный герой укрывает возлюбленного от чужих взглядов. Он не знал, что ревность бывает разной. Что однажды она станет клеткой. Что та же самая рука, которая сейчас нежно гладила его по спине, будет сжимать горло и ставить метку без спроса. Но это будет потом. А сейчас, в это солнечное утро, Чимин смотрел на хмурого, всё ещё напряжённого Чонгука и чувствовал себя самым любимым омегой на свете. — Ты такой красивый, когда ревнуешь, — сказал он и поцеловал Чонгука в уголок губ. — Мой альфа. Чонгук замер. А потом выдохнул — длинно, прерывисто, будто отпуская что-то тяжёлое. Прижал Чимина к себе и уткнулся носом в его макушку. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал он. — Представляю, — ответил Чимин, закрывая глаза. — Ты любишь меня. И я люблю тебя. Этого достаточно. Чонгук промолчал. Он знал то, чего Чимин ещё не понимал: иногда любви недостаточно. Иногда любовь — это только начало пути, который ведёт в пропасть. Но сегодня он не хотел думать об этом. Сегодня он просто держал своего омегу в руках и был почти счастлив. А вечером Чимин сел с дневником и написал: «Сегодня он ревновал. Пришёл сосед, просто узнать, как дела, а Чонгук вышел и обнял меня при нём — сказал: "Его альфа здесь". Это было так... властно. Так по-мужски. Я чувствовал себя драгоценностью, которую охраняют от всего мира. Мне нравится, когда он такой. Я знаю, что ревность — это неправильно, говорят, что это нездоровая штука. Но как это может быть нездоровым, когда от этого так тепло внутри? Когда это доказывает, что ты нужен, что ты важен, что тебя никому не отдадут? Он мой альфа. Я его омега. И это лучшее чувство на свете.»

***

Это началось незаметно. Сначала Чонгук просто держал его за руку на публике, приобнимал за талию, целовал в висок при встрече. Потом — поцелуи стали глубже, дольше, и его руки задерживались на теле Чимина чуть дольше приличного. Потом — он начал тянуть его в укромные места: в машину, в туалет ресторана, в примерочную магазина. И Чимин шёл, потому что хотел его, потому что возбуждение от этой тайной близости кружило голову, потому что быть желанным до такой степени казалось высшей формой любви. Но вскоре «иногда» превратилось в «постоянно». Утро. Квартира Чимина Чимин едва проснулся, а Чонгук уже был на нём. Он лежал сверху, вдавливая омегу в матрас, и его горячие губы скользили по шее, ключицам, спускаясь ниже. Пальцы разводили колени без предупреждения, без вопроса. — Чонгук... — простонал Чимин, ещё толком не проснувшись. — Мы же только утром... час назад... — Мне мало, — выдохнул Чонгук ему в шею и толкнулся внутрь, заставляя Чимина всхлипнуть и вцепиться в простыни. — Тебя всегда мало. — Мы опоздаем... на пары... ах... — Плевать. Он двигался резко, глубоко, с той же голодной жадностью, что и в первый раз. Кровать скрипела, изголовье билось о стену, а Чимин кусал губы, пытаясь сдержать стоны. Соседи, наверное, уже ненавидели его. Соседи, наверное, знали его имя и расписание. Потом Чонгук кончил, скатился с него, и Чимин, тяжело дыша, потянулся за телефоном. Девять пропущенных от Джису и сообщение: «Ты где?! У нас зачёт!!!» — Мы опоздали, — сказал он, поворачиваясь к Чонгуку. — Ничего страшного, — Чонгук притянул его к себе и поцеловал в лоб. — Пересдашь. — Это был зачёт, Чонгук. Его не пересдают просто так. — Я договорюсь. И он договорился. Потому что он был Чон Чонгуком, и для него не существовало закрытых дверей. Но Чимин лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как между ног саднит, а на бёдрах расцветают новые синяки. И думал: когда в последний раз он сам хотел этого? Не отвечал на желание Чонгука, а хотел сам? Он не мог вспомнить. Студия. Час между репетициями Чимин только закончил отработку сложной связки. Мышцы гудели, спина была мокрой, дыхание сбивалось. Он хотел в душ. Он хотел воды. Он хотел десять минут тишины. Чонгук вошёл в студию без стука. — У тебя перерыв? — Да, но... Дверь закрылась на замок. Чонгук развернул его лицом к зеркальной стене и прижался сзади. Горячее дыхание обожгло ухо. — Я смотрел через стекло, — прошептал он, и его пальцы уже расстёгивали молнию на танцевальных штанах Чимина. — Ты так двигаешься... я не мог ждать до вечера. — Чонгук, здесь могут войти... — Я запер дверь. — Это студия! Здесь занимаются люди! — Плевать. И он взял его прямо там — у зеркала, в котором Чимин видел собственное отражение. Раскрасневшееся лицо, припухшие губы, остекленевший взгляд. Чонгук держал его за бёдра так крепко, что останутся следы. Двигался жёстко, с рычанием, а Чимин стонал в ладонь, которую альфа заботливо — или предусмотрительно — прижал к его рту. — Тише, ангелочек. Нас могут услышать. — Это ты... ах... ты меня... — Я тебя что? — Чонгук замедлился, и это было ещё хуже. — Я тебя трахаю в твоей студии, где ты танцуешь, где на тебя смотрят другие. И знаешь что? — Что? — Ты мой. Каждый раз, когда ты выходишь на сцену, ты мой. Каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя, он должен знать: ты уже занят. Ты помечен. Ты принадлежишь мне. Чимин кончил с всхлипом, ударяя ладонью по зеркалу. А потом, когда всё закончилось, сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Чонгук сел рядом, прижал его к себе и целовал в макушку, шепча: — Я люблю тебя. Люблю. Прости, я не могу без тебя. Ты моя зависимость, Чимин-а. И Чимин кивал, и позволял себя обнимать, и даже улыбался. Потому что это было приятно — быть чьей-то зависимостью. Правда? Две недели спустя. Полночь Чимин лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Тело ныло — от усталости, от бесконечных прикосновений, от того, что он уже забыл, каково это: просто спать. Просто лежать рядом, не ожидая, что через пять минут его снова перевернут на спину и начнут разводить колени. Чонгук гладил его по спине. Медленно, нежно, почти извиняясь. — Чимин-а... — Угу. — Ты спишь? — Нет. — Я люблю тебя. — Я знаю. Пауза. Потом рука скользнула ниже. Чимин зажмурился. — Чонгук, — тихо сказал он. — Мы сегодня уже... три раза. Я не могу. — Ещё один раз. Маленький. Я быстро. — Я устал. — Ты такой красивый, когда усталый, — прошептал Чонгук, целуя его плечо. — Такой послушный. Такой мой. И Чимин сдался. Как всегда. Потому что отказывать Чонгуку было бесполезно. Потому что альфа становился грустным, обиженным, а потом — холодным. А Чимин не выносил, когда Чонгук холоден с ним. Потом, когда всё закончилось и Чонгук уснул, Чимин взял дневник и написал дрожащей рукой: «Ему всегда мало. Утром, днём, вечером, ночью — ему всегда, всегда мало. Я уже не помню, когда в последний раз высыпался. Когда в последний раз просто сидел с ним в тишине и разговаривал. Он везде меня хочет — в машине, в студии, в туалете ресторана. Это лестно, наверное. Это доказывает, что я ему нужен. Но иногда я чувствую себя не любимым человеком, а... едой. Водой. Воздухом. Чем-то, что он потребляет, чтобы выжить. Но он говорит, что любит меня. Он клянётся в этом каждый раз. И я верю. Я должен верить.»

***

Вечер начался с тихого бунта. Чимин стоял перед зеркалом, поправляя тёмную блузу с глубоким вырезом, и впервые за долгое время не чувствовал вины. Джису позвонил час назад: «В «Эклипс» сегодня новая программа, диджей из Нью-Йорка, все наши будут!» И Чимин, не задумываясь, ответил «да». Он не сказал Чонгуку. Просто взял телефон, написал короткое «Я гулять, буду поздно» и выключил звук. Сердце колотилось где-то в горле — от страха, от возбуждения, от странного, пьянящего чувства свободы. Он знал, что будет скандал. Знал, что Чонгук разозлится. Но сегодня ему было всё равно. Сегодня он хотел танцевать. В «Эклипсе» было шумно, дымно, жарко. Разноцветные огни резали глаза, басы били по рёбрам, и Чимин, выпив уже второй коктейль, наконец почувствовал, как уходит напряжение последних недель. Он танцевал с Джису, смеялся, позволял чужим рукам касаться своей талии в танце — невинно, по-дружески, — и не думал ни о чём. — Ты как будто ожил! — крикнул Джису сквозь музыку. — Я и не умирал! — крикнул в ответ Чимин и засмеялся. А потом музыка оборвалась. Не в колонках — в его голове. Чонгук стоял в дверях клуба. Высокий, чёрный, с глазами, в которых горело что-то страшное. Он не кричал, не махал руками — просто стоял и смотрел. И взгляд этот был страшнее любого крика. — Чимин, — Джису тронул его за локоть. — Это он? — Да. Чонгук пересёк танцпол в несколько шагов. Толпа расступалась перед ним, будто чувствуя волны ярости, исходящие от альфы. Схватил Чимина за запястье — крепко, до боли. — Всё окончено, — сказал он. — Мы уходим. — Чонгук, я... — Мы. Уходим. Джису шагнул вперёд, но Чимин покачал головой: не надо. В глазах Чонгука он видел то, чего не видел никогда раньше. Не просто злость — одержимость. Страшную, тёмную, граничащую с безумием. В машине было тихо. Чонгук сжимал руль побелевшими пальцами, и желваки ходили на его скулах. Чимин, пьяный и отчаянный, смотрел на него с пассажирского сиденья и вдруг улыбнулся. — Ты такой красивый, когда злишься, — сказал он заплетающимся языком. — Мой альфа... самый красивый, когда ревнует... Чонгук ударил по рулю ладонью. Машина взвизгнула сигналом. — Никогда! — рявкнул он. — Никогда больше так не делай! Ты должен быть со мной! Всегда на связи! Всегда отвечать! — Я просто хотел отдохнуть, — прошептал Чимин, и его пальцы вдруг легли на бедро Чонгука. — Просто потанцевать... — Что ты делаешь? Но Чимин уже не слушал. Алкоголь смыл все барьеры, все страхи, всю осторожность. Он наклонился и ловко расстегнул ремень на штанах Чонгука — тот самый, с тяжёлой серебряной пряжкой. — Чимин... — Я всегда хотел попробовать, — прошептал Чимин, вытаскивая горячую плоть наружу. — Всегда хотел понять... как этот член входит в меня... как даёт столько наслаждения... Чонгук резко вывернул руль и остановил машину на обочине. Двигатель заглох. В салоне горел только свет от приборной панели и уличных фонарей. Чимин наклонился и взял в рот — неумело, жадно, с тихим стоном, который вибрацией отозвался по всему телу альфы. — Боже... — выдохнул Чонгук, откидывая голову на подголовник. Это было недолго. Чимин отстранился, и его глаза — пьяные, блестящие, полные какого-то бесстрашия — встретились с глазами Чонгука. — Теперь я, — сказал он. И насадился сам. Перебрался через центральную консоль, оседлал Чонгука и опустился медленно, со стоном, запрокинув голову. В этот раз он не был пассивным — он двигался сам, диктовал ритм, сжимал плечи альфы и скакал на нём, пока машина раскачивалась на обочине. — Я люблю тебя, — шептал он в такт движениям. — Безумно люблю... слышишь... безумно... Чонгук только держал его за бёдра и позволял брать то, что он хотел. Таким Чимин был редко — уверенным, требовательным, почти властным. И Чонгук не узнавал его, и от этого хотелось ещё больше. Чимин кончил первым — с криком, вцепившись в плечи альфы, и через секунду обмяк, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Уснул. Просто уснул, всё ещё сидя на нём, всё ещё соединённый с ним. Чонгук долго сидел неподвижно. Потом обхватил спящего Чимина за талию и начал двигаться снова — медленно, осторожно, чтобы не разбудить. Чимин стонал во сне, его дыхание сбивалось, но он не просыпался. Чонгук кончил глубоко внутри него и замер, уткнувшись лбом в его плечо. — Ты моя вечность, — прошептал он в горячую кожу. — Моя вечность. Я без тебя не могу. Не могу дышать. Не могу жить. Ты понимаешь это? Понимаешь? Чимин не ответил. Он спал, и его длинные светлые ресницы подрагивали, а на губах застыла слабая улыбка. Чонгук поправил его одежду, укрыл своим пиджаком и посидел ещё немного, слушая тихое дыхание. Потом завёл мотор и медленно, очень медленно повёз его домой. До их общего дома, который он купил неделю назад. До загородного дома у леса, где, как ему тогда казалось, они будут счастливы.

***

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя золотые полосы на деревянном полу. Чимин медленно выплывал из сна — тяжёлого, пьяного, без сновидений. Голова гудела, во рту пересохло, тело ломило знакомой болью, а между ног саднило сильнее обычного. Он приоткрыл глаза. Чонгук сидел на краю кровати, одетый, с идеально уложенными волосами, и смотрел на него. Просто смотрел — не двигаясь, не моргая, не произнося ни слова. В его чёрных глазах было что-то, чему Чимин не мог дать названия. Не нежность. Не злость. Что-то глубже. Что-то, от чего по спине пробежал холодок, несмотря на тёплое утреннее солнце. — Ты... — Чимин облизал пересохшие губы и попытался сесть, морщась от боли в пояснице. — Ты давно так сидишь? — Час. Может, два. — Ты сумасшедший, — выдохнул Чимин, падая обратно на подушку. — Или странный. Определённо странный. Нормальные люди не сидят и не смотрят на спящих часами. — Нормальные люди не влюблены в тебя, — спокойно ответил Чонгук. Чимин усмехнулся, прикрывая глаза рукой. — Это должно звучать романтично, но звучит как диагноз. — Возможно. Чонгук наклонился и убрал прядь волос с его лба. Движение было нежным, почти благоговейным, но Чимин чувствовал в нём что-то ещё — собственничество. Будто Чонгук поправлял не просто волосы, а что-то, что принадлежало ему по праву. — Как ты себя чувствуешь? — спросил альфа. — Как будто меня переехал грузовик. Что вчера было? — Ты напился в клубе. Я тебя забрал. В машине ты... проявил инициативу. Чимин застонал, проваливаясь в подушку. — Я помню обрывки. Кажется, я... о боже. — Тебе понравилось. Мне тоже. — Я больше никогда не буду пить. — Будешь, — Чонгук улыбнулся уголками губ. — Но только со мной. Чимин отнял руку от лица и посмотрел на него долгим взглядом. Чонгук был красив. До дрожи красив — с этими тёмными глазами, с длинными волосами, с татуировками на руках. Но в этой красоте теперь всё чаще мерещилось что-то тёмное, что-то, отчего Чимину становилось не по себе. — Ты правда странный, — сказал он тихо. — Иногда я думаю, что ты не совсем... обычный. — Я не обычный, — согласился Чонгук. — Я твой. И поцеловал его в лоб. Так нежно, так осторожно, будто Чимин был хрустальным. А потом встал и пошёл на кухню — готовить завтрак, который Чимин съест через силу, потому что отказываться нельзя. Чонгук расстроится. Чонгук станет холодным. Чонгук будет сидеть и смотреть на него этим страшным, прекрасным взглядом, пока Чимин не сдастся. Чимин лежал в кровати и смотрел в потолок. «Он сумасшедший, — подумал он. — Или странный. Или и то, и другое. Но он мой. И я... я, кажется, тоже уже не совсем нормальный.» Он сел и потянулся за дневником, пока Чонгук гремел посудой на кухне. Написал всего одну строчку: «Иногда я боюсь его. Иногда — себя рядом с ним. Но уйти уже не могу.» Захлопнул дневник и засунул под подушку. С кухни пахло тостами и кофе, и Чонгук что-то напевал себе под нос — низко, фальшиво, совершенно не в такт. И от этого обыденного звука Чимину вдруг стало тепло. Он улыбнулся и встал, морщась от боли в теле. Сумасшедший. Но его сумасшедший. По крайней мере, пока. Горячая вода барабанила по плечам, стекала по спине, по бёдрам, и Чимин стоял, упершись ладонями в кафельную стену, позволяя пару окутать себя. Тело болело — каждая мышца, каждый сустав, а между ног саднило так, что он морщился даже от прикосновения воды. Он прикрыл глаза и просто дышал, пытаясь смыть с себя не только вчерашний алкоголь и пот, но и странное, липкое чувство тревоги, которое поселилось в груди. Он не услышал, как открылась дверь. Только почувствовал — прохладный сквозняк коснулся разгорячённой кожи, а потом горячие ладони легли на его талию, и знакомое тело прижалось сзади. — Чонгук... — Тш-ш-ш. Альфа был уже голым. Его кожа, влажная от пара, скользила по коже Чимина, и это прикосновение было одновременно успокаивающим и возбуждающим. Губы Чонгука коснулись плеча — нежно, почти невесомо. Потом шеи. Потом он убрал мокрые волосы Чимина в сторону и поцеловал позвонок за позвонком, спускаясь ниже. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Вода горячая... — Нет. Ты дрожишь от меня. Чимин не ответил. Не стал отрицать. Потому что Чонгук был прав — его колени подрагивали не от усталости, а от близости. От того, как альфа прижимался к нему, как его руки скользили по мокрому телу, как его возбуждение упиралось в ягодицы. Чонгук развернул его к себе — аккуратно, но настойчиво. Прижал к холодному кафелю спиной и наклонился, целуя грудь. Его губы сомкнулись вокруг соска, и Чимин застонал, запрокидывая голову. Язык альфы рисовал круги, зубы слегка прикусывали, а руки гладили бока, живот, спускались ниже. — Чонгук... — выдохнул Чимин, чувствуя, как низ живота наливается тяжестью, как исчезает боль, сменяясь другим, более острым ощущением. — Войди... войди в меня... — Ты просишь? — Прошу... — Ты уверен? Тебе не больно? — Больно. Но я хочу. Хочу тебя. Чонгук подхватил его под ягодицы и поднял. Чимин обхватил его талию ногами, вцепился пальцами в мокрые плечи, и альфа толкнулся внутрь — медленно, но глубоко, заставляя Чимина всхлипнуть и прикусить его плечо. Вода лилась на них сверху, капли разбивались о сплетённые тела, пар наполнял душевую кабину, и Чимин двигался на нём — на весу, прижатый к стене, чувствуя каждый сантиметр внутри себя. Чонгук держал его крепко, почти грубо, но ритм был другим — не жадным, а размеренным, глубоким, почти медитативным. — Ты прекрасен, — шептал Чонгук, покрывая поцелуями его мокрое лицо. — Ты самое красивое, что я видел. Самое красивое, что у меня есть. Самое красивое, что будет. — Чонгук... — Скажи, что ты мой. — Я твой... — Навсегда? Чимин замер на секунду, глядя в чёрные глаза, которые жгли его даже сквозь пелену пара. И ответил: — Навсегда. Чонгук кончил с низким стоном, вжимаясь в него до предела. А потом они стояли под остывающей водой, тяжело дыша, и Чонгук не отпускал его. Просто держал на весу, прижимая к себе, и целовал в висок, в щёку, в уголок губ. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чимин. — Иногда мне кажется, что ты любишь меня слишком сильно. — Слишком сильно не бывает. Чимин промолчал. Он думал о том, что бывает. Ещё как бывает. Но сейчас, в этих руках, под этими губами, он не хотел помнить об этом. Он хотел просто быть. Чонгук осторожно опустил его на пол, взял мочалку и начал мыть — медленно, тщательно, с заботой, от которой у Чимина защипало в носу. Альфа тёр ему спину, плечи, руки, даже пальцы на ногах, стоя перед ним на коленях. А потом завернул в полотенце, отнёс на кровать и сел рядом, сжимая его ладонь. — Отдыхай, — сказал он. — Я буду рядом. Чимин закрыл глаза. И прежде чем провалиться в сон, подумал: «Он сумасшедший. Но я люблю его. И в этом, наверное, моё собственное безумие».

***

День рождения Чонгука приближался, и Чимин сходил с ума. Он перебрал сотню вариантов: часы — слишком банально, брендовая одежда — у Чонгука всё лучшее, поездка — куда, если альфа не выносит, когда Чимин отходит дальше чем на два метра? Он листал интернет, спрашивал совета у Джису, даже заходил в дорогие бутики, но всё было не то. А потом он понял: Чонгуку не нужны вещи. Чонгуку нужен он. Весь, полностью, без остатка. Идея родилась внезапно и обжигала щёки каждый раз, когда Чимин думал о ней. Альбом с их фотографиями — от первых неловких селфи до профессиональных снимков, которые Чимин тайком заказал у знакомого фотографа. А потом... потом танец. На пилоне. Почти голым. О таком Чонгук не просил, но Чимин знал — знал по тому, как альфа смотрел на него во время репетиций, как замирал, когда Чимин делал растяжку, как его глаза темнели при виде изгиба спины. Он готовился месяц. Тайком. И когда день настал, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Загородный дом встретил их тишиной и запахом дерева. За этот месяц они обстроили его вместе: Чонгук покупал мебель не глядя на ценники, а Чимин расставлял по углам свечи, пледы, маленькие вазочки с сухоцветами. Получилось уютно — слишком уютно для места, которому суждено было стать декорацией трагедии. Но они об этом не знали. — Почему ты не хотел праздновать с друзьями? — спросил Чимин, когда они вошли в гостиную. — Потому что они мне не нужны, — Чонгук снял пиджак и бросил на диван. — Мне нужен только ты. — Это неправильно. — Мне плевать. Чимин покачал головой, но спорить не стал. Он нервничал. В спальне уже был установлен пилон — Чонгук сам заказал его месяц назад, «чтобы Чимин мог тренироваться дома». Он и не подозревал, что этот снаряд станет частью его подарка. — У меня кое-что есть для тебя, — сказал Чимин тихо. — Сначала первая часть. Он протянул альбом. Тяжёлый, в тёмно-бордовой кожаной обложке, с золотым тиснением. Чонгук открыл его, и его лицо изменилось. Ушла вечная усмешка, ушла напряжённость. Осталось только удивление. Фотографии. Их первые селфи — Чимин отворачивается, Чонгук смеётся. Их поездка к морю — Чимин спит на его плече в электричке. Их вечер в рамённой — Чонгук с палочками в зубах корчит рожицу. Студия — Чимин в танце, снятый через стекло. И последняя — профессиональная, чёрно-белая: они вдвоём, лоб ко лбу, глаза закрыты, и между ними — воздух, который, кажется, можно потрогать. — Чимин-а... — выдохнул Чонгук, и его голос дрогнул. — Это ещё не всё. Иди в спальню. Там... вторая часть. Чонгук вошёл в спальню и замер. Свет был приглушён, горели свечи — десятки маленьких огоньков, расставленных по полу и подоконнику. Чимин стоял у пилона, одетый в полупрозрачную рубашку, которая ничего не скрывала, а только дразнила. Под ней — тонкая полоска кружевного белья. И больше ничего. — С днём рождения, Чонгук-а, — прошептал он и начал танец. Он двигался медленно, тягуче, обвивая пилон бёдрами, выгибая спину, скользя ладонями по холодному металлу. Рубашка соскользнула с одного плеча, потом с другого, и Чонгук смотрел, не дыша, как свет свечей играет на обнажённой коже. Чимин был не просто красив — он был искусством. Живым, дышащим, созданным только для него. Когда музыка стихла, Чонгук пересёк комнату в три шага и обнял его — крепко, дрожа всем телом. — Это лучший подарок, — прошептал он в макушку. — Ты — лучший подарок. Чимин поднял голову и сам поцеловал его — глубоко, уверенно, запуская пальцы в длинные тёмные волосы. — Я люблю тебя, Чон Чонгук, — сказал он, оторвавшись. — Слышишь? Люблю. — Чимин-а... — А теперь моя очередь сделать тебе хорошо. Как в прошлый раз. В машине. Чонгук усмехнулся, и в его глазах заплясали те самые огоньки, которые Чимин так любил. — Я жду. Сделай со мной что хочешь. Чимин опустился на колени. Медленно расстегнул ремень, приспустил штаны, освободил горячую плоть. Взял в рот — на этот раз увереннее, чем в прошлый, зная, что нравится Чонгуку, зная его ритм, его стоны, его пальцы, которые сейчас сжимали его волосы. Чонгук запрокинул голову и застонал — низко, протяжно, почти рыча. — Чимин... боже... ты... Чимин двигался быстрее, глубже, и когда Чонгук кончил с его именем на губах, проглотил всё до капли. Поднял голову, облизал припухшие губы и улыбнулся. — Понравилось? — Ты даже не представляешь... Чимин встал и начал расстёгивать пуговицы на рубашке Чонгука. Сначала верхнюю. Потом вторую. Когда ткань распахнулась, он замер. На груди альфы, прямо над сердцем, красовалась свежая татуировка. Его имя. «박지민» — выведенное изящной каллиграфией, окружённое тонкими линиями, похожими на лучи. Кожа вокруг ещё была красной, воспалённой — рана не зажила до конца. — Ты... — Чимин коснулся пальцами надписи, боясь надавить. — Когда ты... — Сегодня утром, — тихо сказал Чонгук. — Пока ты ещё спал. Я хотел, чтобы оно было готово к вечеру. — Оно ещё не зажило... — Плевать. Теперь ты на моём сердце. Буквально. Чимин смотрел на татуировку, и в горле стоял ком. Это было безумие. Это было наваждение. Но это было и самое искреннее признание в любви, которое он когда-либо получал. Он наклонился и поцеловал красную, воспалённую кожу — осторожно, невесомо. — Ты сумасшедший, — прошептал он. — Но и я твой сумасшедший. И тогда Чонгук снова поцеловал его — мокро, глубоко, жадно. Их языки сплелись, дыхание смешалось, и Чимин почувствовал, как его снова прижимают к пилону, как пальцы альфы скользят вниз, подготавливая, растягивая. — Я хочу тебя, — выдохнул Чонгук. — Сейчас. — Возьми... И Чимин насадился сам — так же, как в прошлый раз в машине. Медленно опустился на горячую плоть, чувствуя каждый сантиметр внутри себя. Застонал, запрокидывая голову. — Ты только мой, — шептал он, начиная двигаться. — Только мой... слышишь... никому не отдам... — Твой... — ответил Чонгук, и в его голосе была такая преданность, такая обнажённая искренность, что Чимин чуть не заплакал. Они двигались вместе — то Чимин сверху, то Чонгук прижимал его к пилону и вбивался глубоко, яростно, до стонов, до криков, до дрожи в коленях. Свечи догорали, тени плясали на стенах, и весь мир сузился до этой спальни, до этих тел, до этой любви, которая была слишком большой для двух человек. Позже, когда оба лежали на смятых простынях, Чимин положил голову на грудь Чонгука — прямо над татуировкой с его именем. Слушал биение сердца и думал: вот оно, его место. Здесь. Навсегда. — Я люблю тебя, — сказал он в темноту. — Я люблю тебя сильнее, — ответил Чонгук. — Это соревнование? — Возможно. И я в нём побеждаю. Чимин рассмеялся и прижался к нему крепче.

***

Утро после дня рождения выдалось тяжёлым. Чимин проснулся с трудом, чувствуя каждую косточку, каждый сустав, каждый мускул. Тело было не просто уставшим — оно было изношенным, как после марафона, который он не планировал бежать. Шея горела, бёдра ныли, а между ног саднило так, что он всерьёз задумался о целительной силе льда. Он подошёл к зеркалу в ванной и застонал. Засосы были везде — на шее, на ключицах, даже под челюстью, где кожа особенно тонкая. Они расцвели за ночь тёмно-фиолетовыми и бордовыми пятнами, и тональный крем, который Чимин в панике наносил дрожащими пальцами, почти не помогал. Слишком ярко. Слишком много. Слишком очевидно. — Чонгук! — крикнул он, врываясь в спальню. — Ты с ума сошёл?! Посмотри на меня! Чонгук, всё ещё лежавший в постели с довольной улыбкой, приподнялся на локте. — Смотрю. Красивый. — Я не могу идти в таком виде в универ! — Не ходи. — У меня пары! — Я напишу записку. — Ты не мой папа! — Слава богу, — Чонгук хмыкнул. — Было бы странно. Чимин швырнул в него подушкой и пошёл искать водолазку с высоким горлом. Водолазка нашлась, но даже она не скрывала всего — засос под челюстью всё равно выглядывал, стоило чуть повернуть голову. Он замотал шею шарфом, надеясь на прохладную погоду, и побежал на автобус. В танцевальном зале было душно. Чимин вошёл, стараясь не хромать — бедро тянуло после вчерашних акробатических этюдов на пилоне и последующих упражнений совсем другого рода, — но преподавательница, госпожа Ли, всё равно заметила. — Пак Чимин, — окликнула она после разминки, когда остальные студенты разбрелись по углам. — Задержись. Чимин замер. Сердце упало в пятки. Он подошёл, машинально поправляя шарф. Госпожа Ли была немолодой омегой с проницательным взглядом и манерой говорить прямо. Она окинула Чимина оценивающим взглядом, задержавшись на его шее, на том, как он переносит вес на одну ногу, на лёгком румянце, который не имел отношения к разминке. — Я всё понимаю, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучало что-то среднее между укором и тёплой усмешкой. — Мы все знаем, что у тебя самый... офигенный альфа в Сеуле. Горячий, богатый, смотрит на тебя как на восьмое чудо света. Никто не осуждает. Чимин сглотнул, чувствуя, как горят щёки. — Но, пожалуйста, — продолжила преподавательница, — будь аккуратнее. Закрывай... следы. И скажи своему альфе, чтобы так сильно тебя не метил. Ты всё-таки студент, а не холст для засосов. — Я... я скажу... — пролепетал Чимин, мечтая провалиться сквозь пол. Госпожа Ли вздохнула и махнула рукой: — Иди уже. Но помни: танец требует тела. Береги его. Хотя бы иногда. Чимин поклонился и вылетел из зала быстрее ветра. В коридоре он прислонился к стене и закрыл лицо руками. Щёки пылали. «Самый офигенный альфа». Господи. Весь универ знает. Весь универ видит. Он ещё не отошёл от позора, когда услышал шаги. — Чимин-а! Это был Минсок — тот самый сосед-альфа, который когда-то постучался в его дверь и получил от Чонгука ледяной приём. В руках у него было два стакана кофе. Он улыбался — дружелюбно, без подтекста, просто рад видеть. — Ты какой-то красный, — заметил он, протягивая ему кофе. — Всё в порядке? — Да, просто... душно в зале, — Чимин взял кофе, благодарно кивнув. — Спасибо. — Не за что, — Минсок сел рядом на скамейку. — Ты странно ходишь, кстати. Потянул что-то на репетиции? — Типа того. — Береги себя, Чимин-а. Ты лучший танцор на курсе, без тебя все выступления посыпятся. Чимин улыбнулся. Минсок был простым, добрым парнем, и разговор с ним отвлёк от смущения. Они сидели, пили кофе, обсуждали новую хореографию, и Чимин уже почти забыл о своём позоре. — Кстати, — спросил он вдруг, дотрагиваясь до шарфа, — эти... засосы очень видны? Минсок поперхнулся кофе. — Эм... — он отвёл глаза, и его уши покраснели. — Честно? — Честно. — Очень. Особенно вот этот, под челюстью. Чимин застонал и спрятал лицо в ладонях. Минсок тихо рассмеялся и похлопал его по плечу: — Не переживай. Твой альфа — просто... очень увлечённый. Это даже завидно. — Иди ты, — буркнул Чимин, но улыбнулся. И в этот момент открылась дверь. Чонгук стоял на пороге — высокий, в чёрном пальто, с волосами, собранными в низкий хвост. Его взгляд метнулся к ним: к Минсоку, сидящему слишком близко, к его руке на плече Чимина, к двум стаканам кофе. К улыбке Чимина. Чимин увидел, как побелели костяшки пальцев на дверной ручке. Как напряглась челюсть. Как потемнели глаза. Он встал мгновенно, чувствуя, как внутри поднимается знакомый холодок страха. — Чонгук, это просто Минсок, мы просто... — Идём, — голос Чонгука был спокойным, но спокойным так, как бывает спокойным океан перед штормом. — Я готов. Ты готов? Чимин кивнул, быстро попрощался с Минсоком и пошёл к выходу, чувствуя, как прожигает спину взгляд альфы. У двери Чонгук взял его за запястье — крепко, почти до боли. Но промолчал. И это молчание было страшнее крика. В машине Чонгук не сказал ни слова. Чимин смотрел в окно и кусал губы. Он знал, что вечером будет разговор. Или не разговор. Или что-то, после чего появятся новые засосы, и завтра придётся снова врать преподавателям про потянутую спину. Но странное дело: ему почти нравилось. Почти. Эта ревность, эта одержимость — она пугала, но в то же время давала странное, тёмное чувство значимости. Он был центром чьей-то вселенной. И вселенная эта требовала жертв. Вечером в дневнике появилась запись: «Минсок просто угостил меня кофе. Мы просто говорили о хореографии. Но когда Чонгук вошёл и увидел нас, я думал, он его убьёт. Не знаю, как я это остановил. Может, тем, что сразу подошёл. Может, тем, что сказал «я готов». Готов к чему? К его гневу? К его рукам? К его любви, которая душит? Я знаю, что это ненормально. Но иногда мне кажется, что я сам уже не нормальный. Потому что, когда он так ревнует, я чувствую себя... нужным. Особенным. Драгоценностью, которую охраняют. Наверное, это и есть безумие. Мы оба безумны. И это лучшее и худшее, что со мной случилось.»

***

Приближался день рождения Чимина — ему должно было исполниться двадцать. Первый круглый юбилей, первая по-настоящему взрослая дата. Он строил планы неделями: накрыть стол в их уютном загородном доме, пригласить родителей, старшего брата, Джису, пару одногруппников. Хотел испечь торт сам — лимонный, как любит мама. Хотел, чтобы все увидели его дом, его альфу, его счастливую жизнь. — Я думаю, человек десять, — говорил Чимин, расхаживая по кухне с блокнотом. — Можно накрыть в гостиной, там места много. Я приготовлю токпокки и чачжанмён, а ты закажешь что-нибудь из ресторана, хорошо? И фрукты. И шампанское для тоста... — Нет, — сказал Чонгук, не поднимая глаз от телефона. Чимин замер с блокнотом в руках. — Что? — Я против, — Чонгук наконец посмотрел на него. Лицо было спокойным, но в глазах уже стояла та знакомая тень, которую Чимин научился распознавать за месяцы их отношений. — Я думал, мы проведём этот день вдвоём. Как мой день рождения. Только ты и я. — Но... — Разве моего дня рождения было недостаточно? Разве тебе не понравилось? — Понравилось, но это другое! — Чимин отложил блокнот и подошёл к нему. — Чонгук-а, мне двадцать лет исполняется. Это юбилей. Я хочу видеть родителей, хочу, чтобы они увидели наш дом. Хочу, чтобы Джису... — Родители не придут. — Что? — У них дела. Они уехали в Пусан по работе. Кажется, надолго. Чимин застыл. Пусан. Снова. Его родители были в том городе уже третий раз за полгода — и каждый раз, когда Чимин хотел их видеть, у них находилась срочная командировка. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Я даже не говорил с ними. — Я узнал. — Ты узнал... или ты устроил? Повисла тишина. Чонгук смотрел на него — долгим, непроницаемым взглядом, в котором медленно разгоралось что-то холодное и острое. — Ты обвиняешь меня? — спросил он тихо. — Я не... я просто... — Чимин осёкся. Связи. У Чонгука были связи везде — в бизнесе, в полиции, в транспортных компаниях. Отец Чимина работал в логистической фирме, которая недавно заключила контракт с «Чон Корпорейшн». И командировки участились именно с тех пор. — Ты думаешь, я специально отправляю твоих родителей в другие города, чтобы они не мешали нам? — Чонгук медленно встал, и его рост, его плечи, его татуированные руки вдруг показались Чимину не защитой, а угрозой. — Я не знаю, что думать, — прошептал Чимин. — Тогда не думай, — Чонгук подошёл и взял его лицо в ладони. Нежно. Почти любяще. — Я забочусь о тебе. О нас. Ты слишком добрый, Чимин-а. Ты хочешь осчастливить всех — родителей, друзей, одногруппников. Но кто подумает о тебе? Кто подумает о нас? — Ты... — Да, я. Только я. — Чонгук поцеловал его в лоб. — Поэтому день рождения будет нашим. Только нашим. Как должно быть. Чимин закрыл глаза. Внутри что-то сжалось в тугой узел. Он понимал — не мог не понимать, — что происходит что-то неправильное. Что его родители не просто так всё время в разъездах. Что его друзья больше не звонят, как раньше. Что его мир сузился до одного человека, одного дома, одной любви, которая душит. Но он устал бороться. Устал спорить. И когда Чонгук обнял его, он просто расслабился в этих руках, позволяя им быть его тюрьмой и убежищем одновременно. — Только ты и я? — прошептал он. — Только ты и я. Навсегда. Ночью Чимин сидел у окна, смотрел на лес за загородным домом и писал в дневнике — почерк стал мельче, строки неровнее, словно рука дрожала от холода. «Мне скоро двадцать. Я думал, что в двадцать буду свободным. Что у меня будут гастроли, выступления, друзья. Что я буду видеть маму и папу по выходным, а Сонхо-хён будет приезжать и хвастаться своей карьерой. Но у меня есть только он. Чонгук. Мой альфа, моя тень, моя клетка. Он говорит, что любит меня. Он говорит, что хочет быть только со мной. И я верю. Но иногда мне кажется, что его любовь — это не любовь. Это что-то другое. Что-то, чему я ещё не придумал название. Сегодня я спросил, он ли отправляет родителей в командировки. Он не ответил. Но его молчание сказало мне всё. Я знаю, что это он. И я всё равно остаюсь. Потому что люблю. Или потому что боюсь уйти. Я уже не знаю, где заканчивается одно и начинается другое.» Он дописал, спрятал дневник и лёг в постель, где Чонгук уже спал, обнимая подушку, которая пахла Чимином. Альфа во сне выглядел беззащитным — без своей вечной усмешки, без тёмного блеска в глазах. И Чимин, глядя на него, снова запутался в собственных чувствах. Он прижался к горячей спине и закрыл глаза. «Двадцать лет. Может, в двадцать всё изменится. Может, я найду выход».

***

Это случилось задолго до трагедии — когда Чимину было ещё девятнадцать, а их отношения с Чонгуком только перевалили за первые полгода. Сонун тогда ещё не был следователем, который не спит ночами над дневником мёртвого омеги. Он был просто старшим другом семьи, просто Пак Сонуном, тридцатидвухлетним альфой, который когда-то учился с Сонхо и обещал присматривать за его младшим братом. Он встретил их случайно — в кофейне недалеко от университета. Чимин сидел за столиком у окна, и его светлые волосы горели в лучах осеннего солнца. Рядом с ним сидел альфа — Сонун сразу заметил его: высокий, широкоплечий, с длинными тёмными волосами и татуировками на руках. Чёрные глаза альфы не смотрели ни на кого, кроме Чимина. — Сонун-хён! — Чимин заметил его и радостно замахал рукой. Сонун подошёл, улыбаясь, и Чимин тут же вскочил, чтобы обнять его, но замер на полпути — альфа рядом с ним издал тихий, едва слышный рык. — Это Сонун-хён, — быстро пояснил Чимин, и его голос прозвучал почти оправдательно. — Он друг моего брата. Мы знакомы с детства. — Чон Чонгук, — представился альфа, не вставая и не протягивая руки. Его голос был спокойным, но Сонун, проработавший в полиции уже десять лет, мгновенно уловил в нём скрытую угрозу. — Рад познакомиться, — Сонун вежливо кивнул и сел напротив, замечая каждую деталь. Чимин изменился за те месяцы, что они не виделись. Он был всё таким же красивым — даже красивее, расцвёл, — но что-то в нём стало другим. Ушла та лёгкая, искрящаяся беспечность, которую Сонун помнил с его выпускного. Появилась какая-то настороженность, что ли. И ещё — он похудел. И под глазами залегли лёгкие тени. Зато Чонгук... Сонун изучал его незаметно, как привык изучать подозреваемых. Альфа сидел слишком близко к Чимину. Его рука лежала на спинке его стула — собственнически, закрывая от всего мира. Его глаза следили за каждым движением Сонуна, и в них горело что-то тёмное, что Сонун сразу классифицировал для себя как «опасность». — Как поживаешь, Чимин-а? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Давно не виделись. Сонхо рассказывал, ты лучший на курсе. — Всё хорошо, — Чимин улыбнулся, но улыбка вышла какой-то напряжённой. — Я много танцую. Чонгук меня поддерживает. — Он мой омега, — вдруг сказал Чонгук, и его голос прозвучал как заявление. Как предупреждение. — Самый лучший. Сонун перевёл взгляд на него. В чёрных глазах альфы стояло что-то, что он не сразу смог идентифицировать. А потом понял: одержимость. Не любовь — или не только любовь. Что-то более глубокое, более тёмное, более голодное. Так смотрят не на партнёра. Так смотрят на сокровище, которое боятся потерять. На вещь, которую никому не отдадут. — Я рад за вас, — сказал Сонун нейтрально. Чимин тем временем наклонился за салфеткой, и шарф, обмотанный вокруг его шеи, сдвинулся. Сонун увидел их — засосы. Много засосов, тёмных, бордовых, почти чёрных, покрывающих всю боковую часть шеи и уходящих под воротник. Они выглядели не как следы страсти. Они выглядели как метки собственности. Как клеймо. Чимин, заметив его взгляд, торопливо поправил шарф и покраснел до корней волос. — Чонгук очень... увлечённый, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между гордостью и смущением. Сонун промолчал. В полиции он видел многое: домашнее насилие, абьюз, контролирующих партнёров. И сейчас все индикаторы кричали: «опасность». Но Чимин улыбался. Чимин прижимался к своему альфе. Чимин смотрел на Чонгука с тем же обожанием, с каким Чонгук смотрел на него. Когда они уже прощались, Сонун не выдержал. — Чимин-а, — позвал он тихо, чуть отведя его в сторону. — Если что-то будет... если тебе нужна будет помощь... моя дверь всегда открыта. Всегда. Чимин посмотрел на него с удивлением, а потом тепло улыбнулся: — Спасибо, хён. Но у меня всё хорошо. Правда. И тогда Сонун, повинуясь порыву, потянулся обнять его — просто по-братски, как обнимал его сто раз до этого, когда Чимин был ещё подростком. Но его руки не успели сомкнуться. — Придержи свою руку. Голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. Сонун замер. Чонгук стоял в двух шагах, и его глаза горели — не просто ревностью, а чем-то более глубоким, более первобытным. Его рука уже лежала на талии Чимина, притягивая омегу к себе, как будто кто-то пытался отнять его силой. — Не трогай моего омегу, — сказал он. — Никогда. Сонун медленно опустил руки. Он был старше, опытнее, и он знал: сейчас не время для конфронтации. Но его внутренний детектор опасности зашкаливал. — Понял, — сказал он коротко. — Береги его. — Я всегда берегу, — ответил Чонгук и увёл Чимина прочь, даже не дав ему попрощаться. Сонун стоял и смотрел им вслед. Чимин обернулся через плечо и виновато улыбнулся — одними губами, будто извиняясь. А потом они скрылись за поворотом. Сонун тогда не придал значения. Решил, что молодой альфа просто слишком горячий, слишком влюблённый. Подумаешь, ревнует. Подумаешь, метки на шее. Это же истинность, это же страсть, так ведь? Он не знал. Не знал, что через полтора года будет стоять в загородном доме, глядя на два остывающих тела. Не знал, что дневник Чимина расскажет ему то, что он должен был понять ещё тогда — в кофейне, глядя в чёрные глаза Чон Чонгука. «Если что-то будет, моя дверь открыта». Он сказал это. Искренне сказал. Но дверь не понадобилась. Потому что Чимин не пришёл. Не смог. Или не захотел. Или уже тогда знал, чем всё закончится.

***

Двадцать лет. Чимин встретил свой юбилей в загородном доме, который они с Чонгуком обустроили вместе. Он не стал спорить, когда альфа снова сказал «только ты и я». Родители были в Пусане — очередная командировка, — друзья не звонили уже который месяц, а старший брат Сонхо пропадал в столице. Остался только Чонгук. Как всегда. Но Чонгук постарался. Он украсил гостиную цветами — белыми пионами, теми самыми, что когда-то подарил на экзамене. Заказал торт с фигуркой танцора на вершине. Достал шампанское, которое Чимин любил, но никогда не мог себе позволить. И когда Чимин вошёл в комнату, он замер, прижав ладони к губам. — С днём рождения, ангелочек, — тихо сказал Чонгук, стоя посреди комнаты с маленькой бархатной коробочкой в руках. — Что это? — Подарок. Чимин открыл коробочку дрожащими пальцами. Внутри лежал кулон — тонкая золотая цепочка с подвеской в виде двух переплетённых колец. На внутренней стороне была гравировка: «Навсегда». — Я не дарю тебе вещь, — сказал Чонгук, застёгивая цепочку на его шее. — Я дарю тебе себя. Себя и обещание. Я буду с тобой навсегда, Чимин-а. До последнего вздоха. Чимин прижал пальцы к кулону и почувствовал, как глаза наполняются слезами. — Я тоже... — прошептал он. — Я тоже хочу быть с тобой навсегда. — Значит, договорились, — Чонгук улыбнулся и поцеловал его в лоб. — А теперь собирайся. Я хочу погулять с тобой. Показать всем, какой у меня красивый омега. Парк аттракционов сиял огнями. Чимин, укутанный в мягкий шарф и с новым кулоном на шее, чувствовал себя почти нормально. Они катались на колесе обозрения, ели сладкую вату, смеялись над кривым Чонгуком в тире, который не попал ни в одну мишень. На мгновение — на одно драгоценное мгновение — всё было как раньше. А потом они вышли в тёмную аллею на окраине парка. Их было восемь. Восемь альф-подростков, лет семнадцати-восемнадцати, явно выпивших, с дурными улыбками и развязными движениями. Они вышли из тени деревьев, окружив их полукругом, и самый высокий — видимо, заводила — присвистнул: — Смотрите, какой красивый омега. Что такой сладкий делает здесь так поздно? — Эй, красавчик, — второй шагнул ближе, не обращая внимания на Чонгука. — Хочешь повеселиться? С нами веселее, чем с этим татуированным. — Я сказал: назад, — голос Чонгука прозвучал низко и страшно. Но они его не услышали. Или не захотели услышать. — Да ладно, мы просто... Первый удар был молниеносным. Чонгук двинулся так быстро, что Чимин даже не успел вскрикнуть. Заводила отлетел на землю с разбитым носом. Второго Чонгук ударил локтем в челюсть, третьего — коленом в живот. Но их было восемь, и они набросились сразу. Чимин прижался спиной к дереву, зажимая рот ладонями. Он видел, как Чонгук дерётся — яростно, беспощадно, не чувствуя боли. Один альфа повис у него на спине, другой ударил в бок, третий разбил бутылку о его плечо — Чонгук стряхивал их, как пёс стряхивает воду, и бил, бил, бил. — Не трогайте моего омегу! — рычал он, впечатывая очередного парня лицом в асфальт. — Никто! Никто не посмеет! Один за другим подростки отступали, хромая, держась за разбитые лица. Через несколько минут — или вечность — последний из них скрылся в темноте. Чонгук стоял, тяжело дыша, весь в крови — своей и чужой. Его рубашка была разорвана, на плече зиял длинный порез от бутылки, из рассечённой брови текла кровь. Он повернулся к Чимину и, шатаясь, пошёл к нему. — Чимин-а... — позвал он, и голос был слабым, совсем не таким, как минуту назад. — Ты... в порядке? — Чонгук! — Чимин бросился к нему, не чувствуя ног. — Чонгук, ты... — Никто не посмеет тебя тронуть, — прошептал Чонгук, обнимая его. — Никто. Пока я жив... И потерял сознание. Чимин закричал. Кричал так, что эхо разнеслось по аллее. Дрожащими пальцами набрал номер — не скорой, нет. Сонуна. Того самого Сонуна, который сказал: «Моя дверь всегда открыта». — Хён... — всхлипнул он, когда на том конце ответили. — Пожалуйста... помоги... Сонун приехал через пятнадцать минут. С мигалками, с бригадой, с жёстким лицом профессионала. Но когда он увидел Чимина — бледного, трясущегося, в крови, которая даже не была его собственной, — его сердце сжалось. — Чимин-а, — он присел перед ним на корточки. — Ты ранен? — Нет... это Чонгук... он... их было восемь, хён... он их всех... а потом... — Тише, — Сонун кивнул медикам, которые уже грузили Чонгука на носилки. — Мы едем в больницу. Ты со мной. В больнице было холодно и тихо. Чимин сидел в коридоре, закутавшись в плед, который принесла медсестра, и не отрывал взгляда от двери операционной. Сонун сидел рядом, не задавая вопросов. Он уже видел всё, что ему нужно было знать: разбитые костяшки Чонгука, его разорванную рубашку, его кровь на асфальте. И глаза Чимина — испуганные, потерянные, полные слёз. — Он дрался за меня, — прошептал Чимин. — Они просто сказали... пару слов... а он... — Я знаю, — тихо ответил Сонун. — Я видел. Через два часа врач вышел и сказал, что с Чонгуком всё будет в порядке. Сотрясение, несколько порезов, ушиб рёбер. Жить будет. Чимин выдохнул и закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. — Я пойду возьму воды, — сказал он через минуту, вставая на ватных ногах. — Давай я... — Нет, хён. Мне нужно... пройтись. Он вышел в коридор, завернул за угол к кулеру и замер там на секунду, прижимая стаканчик к груди и пытаясь унять дрожь. А в палате Чонгук открыл глаза. — Чимин... — прошептал он, ещё не до конца очнувшись. Потом его взгляд прояснился. Он увидел пустой стул рядом с кроватью, увидел чужой плед, чужую куртку. И начал вставать. — Чонгук-сси, вам нельзя! — медсестра бросилась к нему. — У вас капельница! Но он уже вырвал иглу из вены — не поморщившись, не заметив боли, — и пошёл, почти побежал, шатаясь, держась за стены. Сонун, стоявший в дверях палаты, видел всё: как этот огромный, израненный, едва стоящий на ногах альфа гнал по коридору с одной мыслью — найти своего омегу. — Чимин! Чимин обернулся у кулера. Стаканчик выпал из его пальцев, вода разлилась по полу. — Чонгук... Чонгук добежал до него — или дохромал, это было больше похоже на падение, — и схватил в объятия. Прижал к себе так крепко, что Чимин охнул. И сразу же поцеловал — коротко, жадно, в губы, не обращая внимания на людей вокруг, на медсестёр, на Сонуна, на капли крови, проступившие сквозь бинты. — Никогда, — прошептал он, уткнувшись лицом в волосы Чимина. — Никогда не оставляй меня. Слышишь? Никогда. — Ты проснулся... — Чимин заплакал, обнимая его в ответ. — Ты проснулся, ты живой... — Я всегда буду живой. Ради тебя. Только ради тебя. Сонун стоял в конце коридора и смотрел. Он видел, как Чонгук дрожит — от слабости, от боли, от переизбытка чувств. Видел, как его руки вцепляются в Чимина, будто омега — единственная точка опоры в разваливающемся мире. Видел, как он целует его макушку, лицо, снова губы — лихорадочно, отчаянно, будто боится, что Чимин исчезнет, стоит закрыть глаза. И тогда Сонун впервые по-настоящему испугался. Не за Чимина — пока нет. За них обоих. Потому что то, что он видел, было не просто любовью. Это была одержимость такой силы, что она могла либо спасти, либо уничтожить всё вокруг. «Он не просто любит его, — подумал Сонун, глядя, как Чонгук баюкает Чимина в своих израненных руках. — Он им дышит. И если когда-нибудь воздух кончится, они задохнутся оба». Но он ничего не сказал. Просто подошёл, помог Чонгуку вернуться в палату и пообещал Чимину остаться до утра. Утром в дневнике Чимина появилась запись: «Сегодня он чуть не умер за меня. Восемь альф, хён. Восемь. А он один. И он победил. А потом потерял сознание, и я думал, что моё сердце остановится. Я звонил Сонуну с такой дрожью, что едва попал по кнопкам. Но он проснулся. И первое, что он сделал, — пошёл искать меня. С капельницей. С незашитыми швами. Шёл по коридору и звал моё имя. Как можно бояться человека и в то же время любить его до слёз? Как можно хотеть свободы и в то же время мечтать, чтобы он никогда не разжимал объятий? Я не знаю ответов. Я знаю только, что он мой альфа. И что сегодня он сказал правду: мы будем вместе до последнего вздоха. Чей это будет вздох — его или мой? Я не знаю. Но мы будем вместе.» Машина затормозила у крыльца загородного дома, и Чимин выдохнул с облегчением. Дом встретил их тишиной, запахом дерева и сухоцветов, которые он сам расставлял по вазам месяц назад. Здесь было уютно. Здесь было безопасно. По крайней мере, сейчас. — Осторожно, здесь ступенька, — Чимин подхватил Чонгука под локоть, помогая подняться на крыльцо. Альфа был бледен, с перевязанными рёбрами, пластырем на рассечённой брови и синяком на скуле, который уже начал желтеть по краям. Врач сказал: покой, постельный режим, никаких нагрузок. Чонгук выслушал с каменным лицом и, как только врач вышел, попытался встать. — Я в норме, — буркнул он сейчас, но опёрся на плечо Чимина сильнее, чем хотел показать. — Конечно, в норме, — Чимин закатил глаза. — Именно поэтому ты едва стоишь. — Я стою. — Ты висишь на мне. — Я выбираю висеть на тебе. Это другое. Чимин фыркнул и довёл его до спальни. Чонгук сел на кровать и тут же начал капризничать. — Я не хочу лежать. — Врач сказал лежать. — Врач не знает, что мне нужно. — А что тебе нужно? — Чимин скрестил руки на груди. — Ты, — Чонгук протянул к нему руки, как ребёнок. — Иди сюда. — Чонгук, у тебя швы. Тебе нельзя двигаться. — Тогда двигайся ты. Сядь рядом. Ближе. Ещё ближе. Вот так. Чимин вздохнул и присел на край кровати, позволяя притянуть себя. Чонгук тут же уткнулся лицом в его плечо, вдыхая запах, и затих. На мгновение он стал не тем опасным альфой, который в одиночку разогнал восьмерых, а просто уставшим мальчишкой с длинными волосами и детской потребностью в тепле. — Я принесу суп, — Чимин попытался встать. — Нет. — Тебе нужно поесть. — Не хочу суп. Хочу тебя. — Чонгук... — Чимин-а, — голос альфы вдруг стал тихим, почти жалобным. — Пожалуйста. Просто посиди со мной. Я чуть не умер. Дай мне подержать тебя. И Чимин сдался. Он забрался на кровать, лег рядом и позволил Чонгуку обнять себя здоровой рукой. Альфа тут же прижался крепче, уткнулся носом в его шею и вздохнул — длинно, прерывисто, с облегчением. — Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Я и есть твой дом, — ответил Чимин, гладя его по волосам. — А теперь лежи смирно и дай мне за тобой поухаживать. — Ладно, — Чонгук прикрыл глаза. — Но суп только с ложки. — Что? — Корми меня с ложки. Иначе не буду есть. Чимин посмотрел на него — на этого огромного, татуированного, избитого альфу, который сейчас требовал, чтобы его кормили как младенца, — и не смог сдержать смех. — Ты невозможен. — Я твой невозможен. Чимин покачал головой и пошёл на кухню. Через пятнадцать минут он вернулся с подносом: суп, рис, тёплый чай. Сел рядом и начал кормить — с ложки, как и было велено. Чонгук послушно открывал рот, глотал и не сводил с него глаз. В этом взгляде было столько всего — благодарность, обожание, зависимость, — что у Чимина сжималось сердце. — Почему ты так смотришь? — спросил он. — Потому что ты самый красивый. Даже когда кормишь меня супом. — Это банально. — Это правда. Когда суп закончился, Чонгук отказался от лекарства. — Горько. — Это антибиотик. Надо. — Не буду. — Чонгук. — Поцелуй меня, тогда выпью. — Ты торгуешься, как пятилетний, — Чимин вздохнул, наклонился и поцеловал его — мягко, осторожно, чтобы не задеть разбитую губу. Чонгук ответил с неожиданной жадностью, запуская здоровую руку в волосы омеги, но Чимин отстранился. — Лекарство. Сначала лекарство. — Ладно, — Чонгук проглотил таблетку, морщась. — Но потом ещё поцелуй. — Ты безнадёжен. — Я знаю. Вечером Чимин помогал ему менять повязки. Он работал осторожно, почти невесомо касаясь пальцами. Чонгук сидел на краю ванной, опустив голову, и молчал. Но когда Чимин дотронулся до пореза на плече — того самого, от бутылки, — альфа вздрогнул. — Больно? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Просто... я думал, что потеряю тебя. — Ты не потерял. — Я думал, эти ублюдки могли... — он замолчал, сжимая челюсти. — Я бы убил их. Убил бы всех. — Не говори так. — Это правда. Я готов убить любого, кто приблизится к тебе. Ты моя вечность, Чимин-а. Без тебя меня нет. Чимин закончил с повязкой и сел рядом на край ванны. Взял руку Чонгука — разбитые костяшки, сбитые пальцы, — и поцеловал. — Я здесь, — тихо сказал он. — Я никуда не ухожу. А теперь давай спать. Ночью они лежали в постели. Чонгук, несмотря на протесты врача и Чимина, притянул омегу к себе здоровой рукой и зарылся лицом в его волосы. — Чимин-а, — прошептал он в темноту. — М-м? — Ты лучшее, что со мной случилось. Я без тебя не могу. Не хочу. Не буду. — Я знаю, — Чимин погладил его по груди, обходя повязки. — Спи. — А ты? — И я. Мы оба. Чонгук задышал ровнее. Засыпая, он выглядел беззащитным. Совсем не тем, кто часами мог сидеть, глядя на спящего Чимина, не тем, кто ставил метку без спроса, не тем, кто дрался с восемью альфами и побеждал. Просто уставшим мальчиком, который нуждался в любви больше, чем кто-либо. Чимин не спал. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, как странно устроена жизнь. Этот человек пугал его — своей ревностью, своей одержимостью, своим тёмным, голодным взглядом. Но этот же человек таял от его прикосновений, вёл себя как ребёнок перед ним, готов был умереть за него и не мог без него уснуть. «Как можно бояться кого-то и в то же время быть его единственным утешением? — думал Чимин. — Как можно хотеть убежать и в то же время не мочь оставить?» Ответа не было. Был только Чонгук, спящий рядом, и его рука, даже во сне не отпускающая Чимина. Позже, когда альфа уснул крепко, Чимин достал дневник и написал при свете ночника: «Сегодня я ухаживал за ним. Кормил с ложки, менял повязки, гладил по голове, пока он засыпал. Он вёл себя как ребёнок — капризничал, торговался за поцелуи, отказывался от таблеток. И я... я таял. Я не могу злиться на него, когда он такой. Когда он показывает мне свою уязвимость, свою нужду во мне, своё абсолютное, безоговорочное обожание. Он страшный и нежный одновременно. Чудовище и дитя. Мой альфа и мой пленник. Я его омега, его вечность, его дом. И иногда мне кажется, что я тоже без него не могу. Что мы — две половинки одного безумия. Сегодня он сказал, что я лучшее, что с ним случилось. Я не ответил. Но я думаю то же самое. Он лучшее и худшее, что со мной случилось. И я не знаю, как из этого выбраться. И хочу ли.» Он закрыл дневник, выключил ночник и прижался к горячему боку Чонгука. Альфа сквозь сон притянул его ближе и что-то пробормотал — кажется, его имя. Чимин улыбнулся в темноту и закрыл глаза. «Может быть, завтра я пойму. Может быть, завтра я найду ответ».

***

Прошло три дня. Чонгук шёл на поправку: синяки побледнели, повязки сняли, и только лёгкая скованность в движениях напоминала о драке в парке. Чимин всё ещё суетился вокруг него, но уже меньше — альфа снова стал похож на себя прежнего. Властного, уверенного, непоколебимого. Телефон Чимина завибрировал ранним утром. — Хён! — голос омеги зазвенел радостью, и Чонгук, лежавший в постели, мгновенно напрягся. — Ты приехал? Когда? Почему не предупредил? — Кто это? — одними губами спросил Чонгук, приподнимаясь на локте. — Сонхо-хён, — Чимин прикрыл трубку ладонью. — Мой брат. Он вернулся из столицы. На целую неделю! Чонгук медленно сел. Он слышал о Сонхо — старший брат Чимина, альфа, работал в прокуратуре, строил карьеру в Сеуле. Тот самый, что нёс Чимина на спине до больницы со сломанной рукой. Тот самый, что называл его «маленьким чудом». — Он хочет встретиться, — Чимин закончил разговор и повернулся к Чонгуку с горящими глазами. — С родителями. Мы могли бы... познакомиться. По-настоящему. Я хочу, чтобы они тебя знали. — Ты хочешь познакомить меня с семьёй? — медленно переспросил Чонгук. — Да. Ты мой альфа. Мы вместе уже больше полугода. Разве это не правильно? Чонгук помолчал. Потом кивнул — коротко, серьёзно, без тени своей обычной усмешки. — Правильно. Я должен хорошо поладить с ними. Ради будущего. — Ради будущего? — Чимин моргнул. — Нашего будущего, — Чонгук встал и подошёл к нему, беря за плечи. — Когда-нибудь я попрошу у твоих родителей разрешения. На всё. Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука каждый раз перехватывало дыхание. Тёплой, открытой, полной надежды, которую он ещё не разучился чувствовать. — Тогда собираемся. И купим что-нибудь. Мама любит хризантемы, а папа — сладкое. Торт, наверное. И чай хороший... Чонгук слушал его щебетание и улыбался уголками губ. Ему нравилось, когда Чимин был таким — оживлённым, радостным, строящим планы. Это напоминало начало их отношений. Это давало надежду, что всё может быть нормально. Дом родителей Чимина встретил их запахом домашней еды. Мать суетилась на кухне, отец возился с чайным столиком, а Сонхо стоял в дверях гостиной — высокий, плечистый, со строгим лицом, которое Чимин помнил с детства. — Чимин-а! — Сонхо шагнул вперёд и стиснул брата в объятиях. — Ты стал ещё красивее. Как это возможно? — Хён, задушишь, — рассмеялся Чимин, но обнял в ответ крепко. Сонхо отстранился и оглядел его с головы до ног — скромная рубашка с высоким воротником, мягкий шарф, длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост. Он улыбнулся, и его строгое лицо на мгновение стало мальчишеским. — Ты как эльф, — сказал он с теплотой. — Отрастил волосы. Светлый, хрупкий. Будто из сказки вышел. — Это просто волосы, хён, — Чимин смутился, поправляя прядь. — Нет, — Сонхо покачал головой. — Это не просто волосы. Ты весь... светишься. Мой младший брат — эльф. Только эльфам положено быть такими красивыми. Чонгук стоял в дверях с букетом хризантем и коробкой торта. Он наблюдал за братьями, и в его груди боролись два чувства: благодарность за то, что Чимина кто-то так сильно любит, и ревность — глухая, тёмная, знакомая. Он не привык делить внимание Чимина с кем-либо. — А это... — Сонхо наконец заметил его и перевёл взгляд. — Тот самый Чон Чонгук? — Да, — Чонгук шагнул вперёд и поклонился — вежливо, как учила мать до того, как он покинул особняк. — Рад познакомиться. Это вам, — он протянул цветы матери Чимина, которая как раз вышла из кухни. — Ох! — мать всплеснула руками. — Какие красивые! Чимин-а, ты посмотри, какой воспитанный у тебя альфа! — Я ещё и торт принёс, — Чонгук поставил коробку на стол. — И вкусняшки. Не знал, что вы любите, поэтому взял разное. Отец крякнул одобрительно, мать засуетилась с чаем, а Сонхо продолжал смотреть на Чонгука — пристально, изучающе. Не враждебно, но с тем самым профессиональным прищуром, который выработался за годы в прокуратуре. — Мой братик полон сюрпризов, — сказал он наконец, садясь за стол. — И проблемы себе находит интересные. — Хён! — Чимин вспыхнул. — Я не говорю, что это плохо, — Сонхо улыбнулся, но взгляд остался острым. — Просто ты всегда был... особенным. А теперь у тебя такой альфа. Татуированный, богатый, весь из себя загадочный. Сюрприз за сюрпризом. Чонгук вежливо улыбнулся, но внутри напрягся. Он чувствовал: этот человек видит его насквозь. Или пытается. — Я люблю вашего брата, — сказал он просто. — И сделаю всё, чтобы он был счастлив. — Посмотрим, — ответил Сонхо и потянулся за тортом. Вечер прошёл хорошо. Почти идеально. Мать щебетала, расспрашивая Чонгука о работе, отец одобрительно кивал, когда речь заходила о «серьёзных намерениях». Чимин сиял, переводя взгляд с альфы на семью и обратно. Сонхо молча пил чай и смотрел. Один раз, когда Чимин помогал матери убирать со стола, Сонхо отвёл Чонгука в сторону. — Ты богат, — сказал он без предисловий. — Очень богат. Мой брат — нет. Он танцор. Он зарабатывает копейки. Ты понимаешь, что это неравный союз? — Понимаю. — И ты всё равно хочешь быть с ним? — Я хочу быть только с ним, — Чонгук смотрел прямо в глаза. — Без него меня нет. Сонхо долго молчал, изучая его лицо. Потом кивнул — коротко, сухо. — Ладно. Но если ты его обидишь, я тебя посажу. У меня связи. — Я не обижу, — Чонгук не отвёл взгляд. — Он моя вечность. — Красиво говоришь, — Сонхо хмыкнул. — Но я смотрю на дела, а не на слова. Посмотрим, что будет через год. Он отошёл, а Чонгук остался стоять, глядя ему вслед. Через год? Через год всё будет по-другому. Через год Чимин будет его полностью. Навсегда. Вечером Чимин и Чонгук уходили вместе. На пороге мать обняла сына, а потом — неожиданно — и Чонгука. — Приходите ещё, — сказала она. — Ты хороший альфа. Я вижу, как ты смотришь на него. — Спасибо, — Чонгук поклонился ниже, чем обычно. В машине Чимин сиял. — Всё прошло отлично! — он схватил Чонгука за руку. — Маме ты понравился, папа сказал, что ты серьёзный, а Сонхо... ну, Сонхо всегда строгий. Но он привыкнет. Правда? — Правда, — Чонгук поднёс его ладонь к губам и поцеловал. — Я сделаю всё, чтобы они меня приняли. Ради тебя. — Ради нас, — поправил Чимин. — Ради нас. Ночью, в их загородном доме, Чимин сидел у окна и писал в дневнике: «Сегодня Чонгук познакомился с моей семьёй. Он так старался — купил цветы, торт, говорил вежливо, кланялся. Мама была в восторге, папа одобрительно кивал, даже Сонхо-хён, кажется, смягчился. Я видел, как Чонгук нервничал. Мой большой, страшный альфа нервничал перед моими родителями. Это было так... трогательно. Так по-настоящему. Он сказал, что хочет попросить у них разрешения «на всё». Я не спросил, что это значит. Но я надеюсь, что это значит то, о чём я думаю. Свадьба? Дети? Настоящая семья? Иногда мне кажется, что всё может быть хорошо. Что всё наладится. Что он успокоится, станет мягче, и мы будем жить как обычная пара. Семейные ужины, праздники, родители рядом. Может быть, это возможно. Может быть, я просто должен верить. Пожалуйста, пусть это будет возможно.»

***

Два месяца пролетели, как один вдох. Осень окончательно уступила место зиме, и загородный дом засыпало снегом. Чимин жил от репетиции к репетиции — приближалась Олимпиада по современной хореографии, назначенная на двадцать седьмое декабря. Это было его главное событие года. Ради этого он поступил в университет, ради этого танцевал до кровавых мозолей на стопах, ради этого терпел всё. Зеркало в танцевальной студии отражало его — разгорячённого, с горящими глазами. Сегодня он пришёл в новом костюме для выступления: лёгком, с открытой спиной и глубоким вырезом на груди, струящемся при каждом движении. Это был образ — провокационный, чувственный, именно такой, какого требовал номер. Чимин стоял перед зеркалом, поправлял ткань на бёдрах и улыбался. Ему нравилось. Ему действительно нравилось. — Что это на тебе? Голос Чонгука прозвучал от дверей. Чимин обернулся и увидел его — в чёрном пальто, со снегом на волосах, с тёмным взглядом, который быстро скользил по открытой спине, по вырезу, по голым ключицам. — Костюм, — ответил Чимин, стараясь говорить легко. — Для Олимпиады. Нравится? — Нет. — Что? — Чимин нахмурился. — Это специально для номера. Он про... про страсть и свободу. Я не могу танцевать в закрытой одежде. — Ты будешь стоять на сцене перед сотнями людей в этом? — Чонгук шагнул ближе, и воздух вокруг него будто сгустился. — Они будут смотреть на тебя. На твоё тело. На твою голую спину. Каждый альфа в зале будет пялиться. Каждый омега будет завидовать. — Чонгук, это танец. Это искусство. Я не... — Ты мой, — перебил он, и его голос прозвучал как приговор. — Твоё тело принадлежит мне. Твоя красота — мне. Ты не будешь выставлять себя перед ними. — Я буду, — тихо, но твёрдо сказал Чимин. — Это моя жизнь. Моя карьера. То, ради чего я учился. Я не откажусь от Олимпиады. Чонгук долго смотрел на него. Потом кивнул — коротко, сухо, — и вышел из студии, не сказав больше ни слова. Чимин остался один. Сердце колотилось в груди, и он сам не знал, отчего больше — от страха или от гордости за то, что впервые за долгое время сказал «нет». Вечером Чонгук позвонил кому-то при нём. Чимин слышал обрывки разговора из кухни, когда готовил чай. Слова долетали сквозь приоткрытую дверь: «Чимин... плохо себя чувствует... да, сильная простуда... нет, не сможет участвовать... да, снимите с регистрации... спасибо». Кружка выпала из его пальцев и разбилась об пол. — Что ты сделал? — прошептал он, вбегая в гостиную. — Что ты сделал, Чонгук?! Альфа спокойно положил телефон на стол. — Позвонил организаторам. Ты заболел. Ты не участвуешь в Олимпиаде. — Ты... ты сошёл с ума! — Чимин сорвался на крик. Его трясло, слёзы душили горло. — Это моя жизнь! Моя Олимпиада! Я готовился полгода! Ты не имел права! — Имел, — Чонгук встал и шагнул к нему. — Я твой альфа. И я сказал: нет. — Ты не можешь просто так взять и... — Могу, — перебил он, и в его голосе прозвучал металл. — Теперь твоя главная цель — я. Твоя жизнь — я. Не танцы. Не Олимпиада. Не сцена. Я. Чимин отступил на шаг, глядя на него с ужасом. Это был не тот Чонгук, что капризничал и просил кормить его с ложки. Это был тот, кого он боялся. Тот, кто смотрел на него как на вещь. — Ты говорил, что любишь меня... — прошептал Чимин. — Люблю, — Чонгук сократил расстояние и взял его лицо в ладони. — Именно поэтому я не позволю никому тебя увидеть. Ты слишком красив, чтобы делиться. Слишком прекрасен, чтобы быть чьим-то ещё. Ты — моя вселенная. А вселенная не выходит на сцену в открытом костюме. Чимин заплакал. Молча, беззвучно, не пытаясь вырваться. Слёзы текли по щекам, капали на пальцы Чонгука, но тот не отпускал. — Ненавижу тебя, — прошептал Чимин. — Знаю, — Чонгук поцеловал его в мокрую щёку. — Но ты всё равно мой. Ночью Чимин лежал в постели, отвернувшись к стене. Чонгук обнимал его сзади, прижимая к себе, и его дыхание было ровным, почти умиротворённым. А Чимин смотрел в темноту и чувствовал, как что-то внутри медленно умирает. Он больше не плакал. Слёзы кончились. Осталась только пустота — и тихое, холодное осознание. Он не просто омега Чонгука. Он его пленник. Его собственность. Его вещь. И выхода нет. Пока нет. Утром в дневнике появилась короткая запись — всего несколько строк, выведенных дрожащей рукой: «Он отнял у меня сцену. Отнял мечту. Сказал, что теперь моя жизнь — это он. И я... я ничего не смог сделать. Я люблю его. Ненавижу. Боюсь. И больше не знаю, кто я без танца. Кто я без себя. Может быть, я и правда уже никто. Может быть, я всегда был только его отражением. Его вещью. Его "вечностью". Я хочу умереть. Или освободиться. Я уже не знаю разницы».

***

Тридцать первое декабря. Снег падал крупными хлопьями, укутывая загородный дом белым одеялом, а внутри горел камин, пахло хвоей и мандаринами. Чимин стоял у окна, прижимая к груди телефон, и смотрел на фотографию родителей, которую мама прислала утром: они с отцом сидели за праздничным столом, рядом — Сонхо, вернувшийся из столицы на каникулы. Все трое улыбались и махали в камеру. Подпись гласила: «Ждём тебя, сынок!» — Я хочу к ним, — сказал Чимин, не оборачиваясь. Чонгук сидел в кресле у камина, лениво перебирая струны гитары, которую купил месяц назад, но так и не научился настраивать. На нём был дурацкий красный колпак Санты, который Чимин надел на него шутки ради утром. Колпак он не снял. Гитару не настроил. Но ответил сразу: — Нет. — Чонгук, это Новый год, — Чимин обернулся, и в его глазах стояла та самая смесь мольбы и гнева, которая стала привычной за последние месяцы. — Семейный праздник. Все встречают его с близкими. — Твои близкие — я, — Чонгук отложил гитару и посмотрел на него. — Мы встречаем его вместе. Здесь. Вдвоём. — Ты не можешь вечно держать меня взаперти! — Могу. — Чонгук... — Чимин-а, — альфа встал и подошёл к нему. Его ладони легли на плечи омеги, горячие, тяжёлые, непреклонные. — Ты должен научиться выживать без них. Ты взрослый. Ты омега. У тебя есть альфа. Я — твоя семья. Не они. Я. — Это не одно и то же! — Чимин сбросил его руки. — Ты не можешь просто так взять и заменить мне родителей! Брата! Всех, кого я знал до тебя! — Уже заменил, — спокойно сказал Чонгук. — Просто ты ещё не привык. Чимин задохнулся от бессилия. Он ненавидел его в этот момент — люто, отчаянно, до дрожи в пальцах. Но где-то под этой ненавистью, в самой глубине, всё ещё горела любовь. Больная, изломанная, но живая. Он любил его. И от этого было только хуже. — Я никогда тебя не прощу, — прошептал он. — Простишь, — Чонгук улыбнулся уголками губ и поправил дурацкий колпак на голове. — А теперь иди сюда. У нас праздник. Стол был накрыт так, будто они ждали десятерых: запечённая утка, мандарины, шампанское в серебряном ведёрке, тарталетки с икрой, шоколадный торт — Чонгук заказал всё из лучшего ресторана. Горели свечи, отражаясь в бокалах, и на мгновение Чимин позволил себе забыться. Они ели, смеялись над чем-то глупым, и Чонгук был снова тем мальчишкой, которого он полюбил когда-то — нежным, неуклюжим в своём желании сделать Чимина счастливым. — Подожди, — сказал Чонгук вдруг, вставая. — У меня есть кое-что. Он вышел и вернулся через минуту в костюме Санта-Клауса — красный с белой опушкой, с накладным животом и мешком за спиной. Выглядело это настолько нелепо, что Чимин расхохотался в голос, впервые за долгое время по-настоящему. — Ты... ты что... — Я Дед Мороз, — объявил Чонгук с серьёзным лицом. — А ты где костюм? — Какой костюм? — Вот, — и он бросил ему свёрток. Чимин развернул. Внутри лежал костюм Снегурочки: красное платье с меховой оторочкой, короткое, откровенное, почти игрушечное. Он покраснел, но переоделся — потому что Новый год, потому что Чонгук так старался, потому что хотелось хоть на миг почувствовать себя не пленником, а просто любимым омегой. Они сидели за столом в этих дурацких костюмах, пили шампанское, и Чимин почти забыл о родителях. Почти. А потом Чонгук посмотрел на него тем самым взглядом, от которого у Чимина всё внутри переворачивалось. — Ты такой красивый, — сказал он низким голосом и отставил бокал. — Иди ко мне. — Мы же за столом... — Плевать. Он поднял Чимина и усадил на край стола — прямо между блюдом с мандаринами и недопитым шампанским. Посуда звякнула, свеча покачнулась, но устояла. Чонгук стянул дурацкий красный колпак с головы, отбросил в сторону и впился в губы Чимина поцелуем — глубоким, голодным, пьяным без вина. Костюм Санты полетел на пол. Чимин стянул с себя платье Снегурочки, оставшись только в меховой накидке на плечах. Чонгук навис над ним, прижимая к столу, и его пальцы скользнули по обнажённой груди Чимина, по животу, по бёдрам. — Ты мой, — прошептал он, целуя шею, плечи, ключицы. — Мой Новый год. Мой подарок. Моя вечность. Чимин застонал, выгибая спину, и его пальцы коснулись татуировки на груди Чонгука — своего имени, выбитого над сердцем. Он гладил буквы, обводил их кончиками пальцев, пока альфа двигался внутри него, и стол скрипел в такт, и мандарины раскатились по скатерти, и шампанское выдыхалось в бокалах, и весь мир сузился до этого момента — до жара, до трения, до голоса Чонгука, который шептал его имя как молитву. — Глубже... — выдохнул Чимин, сам не веря своим словам. — Прошу... ещё глубже... И Чонгук дал. Грубо, сильно, до всхлипов, до слёз, до дрожи в коленях. Чимин цеплялся за его плечи, за край стола, за что угодно — и тонул. Тонул в этой одержимости, в этой любви, в этом безумии, которое они создавали вдвоём. Когда всё закончилось, они лежали на полу у камина, завёрнутые в сдёрнутую скатерть. Чонгук прижимал Чимина к себе и гладил по волосам. Чимин молчал, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри борются два человека: тот, что любит этого альфу до потери себя, и тот, что мечтает сбежать. — С Новым годом, ангелочек, — прошептал Чонгук. — С Новым годом, — ответил Чимин, и его голос был тихим, как падающий за окном снег. Позже, когда Чонгук уснул, Чимин сел у окна с дневником. Смотрел на снег и писал — медленно, с паузами, будто каждое слово давалось с трудом: «Сегодня я хотел к родителям. Он не отпустил. Сказал: учись выживать без них. Я злился, я кричал, я почти ненавидел его. А потом он надел дурацкий колпак Санты и принёс мне костюм Снегурочки. И мы занимались любовью на столе, где стояло шампанское. Это безумие. Я знаю, что это безумие. Но когда он касается меня, когда шепчет моё имя, когда смотрит так, будто я — центр вселенной, я забываю обо всём. Я сам тянусь к нему. Я сам прошу глубже. Я сам тону. Я мучаюсь между любовью и ненавистью, между желанием сбежать и желанием остаться. И самое страшное: я уже не знаю, какая часть меня настоящая. Та, что хочет свободы? Или та, что стонет под ним и гладит татуировку с моим именем? Он говорит: моя вечность. И иногда мне кажется, что он прав. Что эта вечность — всё, что у меня осталось.» Он закрыл дневник и долго сидел в темноте, слушая, как за окнами падает снег и как Чонгук дышит во сне — ровно, мирно, будто не было ничего: ни криков, ни ревности, ни стола, заваленного мандаринами. «Я люблю его, — подумал Чимин. — Господи, помоги мне. Я люблю его».

***

Весна пришла в Сеул робко, словно извиняясь за долгую зиму. Воздух пах талым снегом и первой зеленью, а небо наконец-то стало голубым, а не серым. Чимин возвращался в танцевальную студию с осторожной радостью: Чонгук нехотя разрешил ему посещать тренировки, но с условием — закрытая одежда, никаких открытых костюмов, и сразу домой после занятий. — Ты должна быть благодарна, что я вообще разрешил, — сказал он утром, застёгивая рубашку. Чимин тогда промолчал. Он ненавидел слово «разрешил». Но спорить не было сил. В зале пахло деревом и цветочным освежителем — тем самым, который Чимин покупал ещё на первом курсе. Он встал к станку и начал разминку, чувствуя, как тело постепенно оживает после долгого перерыва. Мышцы гудели, суставы поскрипывали, но он был счастлив. По-настоящему счастлив — впервые за долгое время. — Чимин-а, не форсируй, — окликнула его госпожа Ли от дверей. — Ты ещё не в форме. — Я в порядке, сонсэнним! Он не был в порядке. Хромота, оставшаяся после того самого дня рождения Чонгука — или после одной из ночей, когда альфа был особенно груб, — давала о себе знать. Чимин пытался не обращать внимания, но тело не обманешь. На третьем пируэте нога подвернулась, и он рухнул на пол — неловко, больно, прикусив губу до крови. — Чимин-а! Минхо оказался рядом мгновенно. Тот самый альфа из параллельной группы, с которым они когда-то сидели в коридоре с кофе. Он присел на корточки и подал руку: — Сильно ушибся? Давай помогу. Чимин взялся за его ладонь, поднимаясь, и в этот момент дверь в студию открылась. Чонгук стоял на пороге. Его лицо было спокойным — тем самым страшным спокойствием, которое Чимин научился распознавать слишком хорошо. Глаза потемнели, челюсть сжалась, костяшки пальцев побелели на дверной ручке. — Чонгук, — Чимин выдернул руку из ладони Минхо и шагнул вперёд, пытаясь заслонить одногруппника. — Это не то, что ты думаешь! Я упал, он просто помог... — Убери руки от моего омеги, — голос Чонгука прозвучал низко и глухо, как дальний гром. Минхо выпрямился, нахмурившись: — Послушай, я просто... Он не успел договорить. Чонгук пересёк зал в три шага и ударил его — не ладонью, кулаком, прямо в лицо. Минхо отлетел на пол, из носа хлынула кровь. Чимин закричал. — Чонгук! Остановись! Но Чонгук не слышал. Он навис над Минхо и бил снова и снова — методично, жестоко, без единого слова. Лицо парня превращалось в кровавое месиво, а Чонгук всё не останавливался. — Ты не трогал его... — рычал он между ударами. — Никто... не трогает... моего омегу... Чимин бросился между ними. Он вцепился в руку Чонгука, повис на ней, пытаясь оттащить, крича сквозь слёзы: — Хватит! Хватит! Ты убьёшь его! Чонгук, не глядя, отмахнулся — просто толкнул плечом, пытаясь сбросить помеху. Но Чимин был лёгким, слишком лёгким для такой силы. Он отлетел в сторону и ударился спиной о зеркальную стену. Зеркало треснуло. Чимин сполз на пол, хватая ртом воздух. — Чимин! — Чонгук замер. Его кулак, занесённый для следующего удара, опустился. Он обернулся и увидел омегу — скорчившегося у стены, бледного, с испуганными, полными слёз глазами. Минхо лежал на полу без сознания. Госпожа Ли уже вызывала скорую. Кто-то из студентов кричал. А Чонгук смотрел только на Чимина. — Ангелочек... — он шагнул к нему, и его голос изменился. Ушла ярость, остался страх. — Я не хотел... ты в порядке? Где болит? Чимин-а, посмотри на меня... Он упал на колени перед ним, протягивая дрожащие руки. Чимин отшатнулся, и это движение — рефлекторное, полное ужаса — ударило Чонгука сильнее любого кулака. — Ты... ты толкнул меня, — прошептал Чимин. — Ты толкнул меня, Чонгук. — Я не специально! Я не видел! Я просто... я не хотел... — Чонгук схватил его за плечи, и Чимин вздрогнул. — Прости. Прости меня. Я не мог смотреть, как он тебя трогает. Я не мог. Прости. — Хватит ревновать, — Чимин заплакал, и слёзы текли по его лицу, капая на разбитое зеркало под ними. — Пожалуйста... давай просто уйдём домой. Пожалуйста, Чонгук. Я хочу домой. — Домой, — повторил Чонгук, будто очнувшись. — Да. Домой. Конечно. Сейчас. Он поднял его на руки — осторожно, как хрустального, — и понёс к выходу, даже не взглянув на Минхо, которого уже переворачивали на носилки. Чимин обнимал его за шею и плакал, уткнувшись лицом в плечо. Плакал всю дорогу до машины. Плакал, пока Чонгук усаживал его на пассажирское сиденье и пристёгивал ремень. Плакал, пока машина катила сквозь весенний вечер к их загородному дому. — Он просто помог мне, — шептал Чимин, глядя в окно. — Я упал. Он подал руку. Просто руку, Чонгук. Он не делал ничего плохого. — Он трогал тебя, — голос Чонгука был глухим, напряжённым. — Он касался твоей кожи. Твоей руки. — Я не твоя игрушка. — Ты не игрушка, — Чонгук резко вывернул руль и затормозил у дома. — Ты моя любовь. Мой омега. Моя жизнь. Чимин закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли. — Я так больше не могу, — прошептал он. — Давай расстанемся. В машине повисла мёртвая тишина. Чонгук не двигался — ни единого мускула. Только костяшки пальцев на руле побелели. — Что ты сказал? — Я сказал: давай расстанемся. Я устал. Я боюсь тебя. Я боюсь за других. Ты сегодня чуть не убил человека, Чонгук. Из-за ревности. — Ты никуда не уйдёшь, — голос Чонгука был ледяным. — Я хочу уйти. — Нет. И тогда Чонгук вышел из машины, обошёл её, открыл дверь Чимина и вытащил его наружу. Не грубо, но настойчиво. Поднял на руки и понёс в дом. — Ты наказан, — сказал он, укладывая Чимина на кровать. — Ты не смеешь думать о расставании. Ты не смеешь. Ты мой. Этой ночью он брал его снова и снова — грубо, без подготовки, до боли, до крови, до хриплых стонов в подушку. Чимин плакал, но не сопротивлялся — сил не было. Чонгук вжимал его в матрас, переворачивал на живот, ставил на колени и трахал, трахал, трахал — в наказание, в назидание, в доказательство того, что Чимин принадлежит только ему. — Ты не уйдёшь, — шептал он между яростными толчками. — Никогда. Ты слышишь? Никогда. — Я слышу... — всхлипывал Чимин. — Повтори. — Я не уйду... — Ещё. — Я не уйду... я твой... И тогда Чонгук кончал — и начинал снова. И так до самого рассвета, пока Чимин не уснул от изнеможения, мокрый от слёз и пота, с синяками на бёдрах и пустотой в груди. Утром, когда солнце залило спальню, Чимин проснулся и не смог встать. Тело болело так, будто его переехало поездом. Чонгук уже не спал — сидел на краю кровати и смотрел на него. В его глазах была странная смесь: вина, обожание, страх и что-то ещё, чему Чимин не мог дать название. — Я приготовил завтрак, — тихо сказал альфа. — И ванну с солью. Тебе нужно отдохнуть. — Чонгук... — Я знаю, — перебил он, опуская глаза. — Я опять был груб. Но ты сам виноват. Не говори о расставании. Никогда. Я без тебя не могу. Чимин отвернулся к стене и закрыл глаза. Слёз больше не было. Осталась только усталость — бесконечная, всепоглощающая. Вечером он достал дневник и написал — медленно, с трудом, потому что запястья болели: «Сегодня он чуть не убил Минхо. Просто за то, что тот подал мне руку. А потом толкнул меня — не специально, но я упал. И вместо того, чтобы извиниться, он наказал меня. В постели. Всю ночь. Я хотел расстаться. Я сказал это вслух. Он ответил: «Ты не уйдёшь». И я не ушёл. Потому что не могу. Потому что боюсь. Потому что люблю. Потому что ненавижу. Потому что уже не знаю, кто я без него. Сегодня я понял: он не остановится. Никогда. Его ревность — это не просто чувство. Это голод. Это жажда. Это болезнь, от которой нет лекарства. И я — единственное, что ему нужно. Его наркотик. Его вечность. Его вещь. Я хочу на свободу. Но свобода — это смерть. Потому что он не отпустит. Он так сказал. И я ему верю.»

***

Весна окончательно вступила в свои права. Загородный дом утопал в зелени, и Чимин, оставшись один, решился на маленькую вылазку — просто пройтись до соседей, просто выпить чаю, просто почувствовать себя человеком среди людей. Чонгук уехал по делам, строго-настрого запретив выходить за пределы участка, но Чимин слишком устал сидеть взаперти. Соседи — пожилая пара Лим, обоим за сорок, — приняли его радушно. В их доме пахло выпечкой и старым деревом, и на мгновение Чимину показалось, что он снова в родительском доме. Но это ощущение быстро разбилось о взгляд их дочери. Зина, девятнадцатилетняя омега с острыми чертами лица и слишком любопытными глазами, сидела на диване и не сводила с него изучающего взгляда. Когда госпожа Лим упомянула, что «у вас там каждый день такой шум, особенно по ночам», Зина подалась вперёд. — Ваш альфа — Чон Чонгук, да? — спросила она, и её голос прозвучал слишком заинтересованно. — Я о нём читала. Его семья владеет половиной Каннама. Он такой... могущественный. И красивый. Высокий, татуированный... Наверное, быть с таким альфой — это как в сказке. Чимин напрягся. Внутри что-то сжалось — что-то тёмное, собственническое, до боли знакомое. Такое же чувство он видел в глазах Чонгука каждый раз, когда кто-то приближался к нему. Теперь оно поднималось в нём самом — горячее, липкое, требовательное. — Он мой альфа, — сказал он тихо, и в его голосе не было обычной мягкости. — Да, конечно, — Зина улыбнулась слишком сладко. — Я просто говорю, что впечатляет. Родители переглянулись. Господин Лим кашлянул в кулак, явно чувствуя напряжение, но прежде чем кто-то успел что-то сказать, дверь открылась. Чонгук стоял на пороге — запыхавшийся, с растрёпанными ветром волосами, в распахнутом пальто. Его глаза быстро обежали комнату, задержались на Зине на долю секунды, а потом нашли Чимина — и смягчились. — Чимин. — Ты вернулся! — Чимин вскочил и в несколько шагов пересёк комнату. Он повис на Чонгуке, обнимая его за шею, и улыбнулся. — Я просто вышел прогуляться. Соседи пригласили на чай. Я приготовил ужин, ждёт дома. — Ты приготовил? — Чонгук обнял его в ответ, и его напряжённые плечи наконец расслабились. — Да. Твоё любимое. Пойдём? Они вышли вместе, и Чимин прижимался к боку альфы так тесно, будто хотел врасти в него. В дверях он обернулся — поймал взгляд Зины и сделал то, чего сам от себя не ожидал. Показал язык. Быстро, дерзко, по-детски. «Даже не думай. Он мой». Зина вспыхнула и отвернулась. Когда дверь закрылась за ними и они пошли по усыпанной гравием дорожке, Чонгук вдруг усмехнулся: — Ты показал ей язык. — Ты видел?! — Чимин замер, краснея до корней волос. — Я всё вижу. Особенно когда дело касается тебя. — Она смотрела на тебя так, будто ты её, — буркнул Чимин, и его пальцы крепче сжали рукав пальто альфы. — А ты не её. Ты мой. Я, может, и не такой собственник, как ты, но я тоже умею защищать своё. Чонгук остановился посреди тропинки. В его чёрных глазах заплясали искры — удивление, удовольствие, что-то более глубокое. — Ревнивый омега намного хуже, чем ревнивый альфа, — сказал он низким голосом. — Я не ревнивый! Я просто... — Чимин осёкся, встретив его взгляд. А потом вздёрнул подбородок и притянул Чонгука за ворот ближе. — Ладно. Может, немного. Но это ты меня таким сделал. Ты — собственник, псих, одержимый. И я стал таким же. Так что это твоя вина. Чонгук смотрел на него — раскрасневшегося, взъерошенного, с горящими глазами, — и чувствовал, как внутри разливается странное, почти болезненное счастье. Его омега ревновал. Его омега защищал. Его омега показывал язык соседской девчонке, как ребёнок, но с чисто взрослой, собственнической яростью. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Я знаю, — Чимин потянул его за ворот и поцеловал — коротко, жёстко, утверждающе. — И я тебя. И никому не отдам. Понял? — Понял. — Вот и хорошо. А теперь ужин. Я правда старался. И он пошёл к дому первым — маленький, светлый, с развевающимися длинными волосами, — а Чонгук смотрел ему вслед и улыбался. Его ревнивый омега. Его совершенное отражение. Его. Вечером в дневнике появилась короткая запись: «Сегодня я показал язык соседской дочке. Она слишком смотрела на моего альфу. А он мой. Я становлюсь таким же, как он. Ревную. Защищаю. Не хочу никому отдавать. Может, это неправильно. Может, это значит, что я тоже болен. Но, кажется, мне это нравится. Мы оба сумасшедшие. И это единственное, что у нас по-настоящему общее».

***

Особняк семьи Чон встретил Чонгука холодом мраморных полов и тишиной, которая давила на уши. Отец вызвал его без объяснений — короткое сообщение: «Приезжай. Есть разговор». Чонгук приехал, потому что хотел закрыть эту главу раз и навсегда. Он вошёл в кабинет, где пахло кожей, виски и старыми деньгами, и увидел отца, сидящего за массивным столом. Рядом стоял незнакомец — немолодой бета в очках, с аккуратным портфелем и профессионально-нейтральным лицом. — Что это? — Чонгук кивнул на бету. — Психолог, — холодно ответил отец. — Лучший в Сеуле. Я попросил его... побеседовать с твоим омегой. Чонгук замер. Воздух в кабинете будто сгустился. — Что ты сделал? — Я хочу, чтобы ты услышал, что твой называемый омега говорит о тебе за твоей спиной, — отец нажал кнопку на диктофоне. — Сейчас ты послушаешь. И поймёшь, кто он на самом деле. Чонгук шагнул вперёд, но запись уже началась. Сначала — шум, шаги, звук открывающейся двери. Голос Чимина — удивлённый, вежливый: «Вы кто? Как вы вошли?» Затем голос психолога — мягкий, вкрадчивый: «Меня прислали поговорить о ваших отношениях. Вы не против?» Чонгук сжал кулаки. Они были в его доме. Без его разрешения. Без него. Дальше — вопросы. Психолог спрашивал осторожно, но настойчиво: не контролирует ли его альфа? Не запрещает ли видеться с близкими? Не был ли груб? И Чимин — его Чимин, которого эти люди застали врасплох, — отвечал. — Мой альфа ревнивый, — услышал Чонгук его голос, и сердце сжалось. — Он собственник. Он запрещает мне многое. Отец торжествующе поднял бровь. Но запись продолжалась. — Но я тоже не лучше его, — голос Чимина дрогнул. — Я безумно люблю его. Так же, как он меня. Вы понимаете? Так же. Может быть, это болезнь. Может быть, мы оба больны. Но я... я без него не смогу. Я всегда выберу его. Всегда. Повисла пауза. Потом — тихий всхлип. Чимин плакал. — Я знаю, что это ненормально, — продолжал он сквозь слёзы. — Знаю, что он слишком меня контролирует. Что ревнует к каждому. Что я не вижу родителей месяцами. Но я тоже одержим им. Я тоже не могу дышать без него. И если вы пришли сказать, чтобы я ушёл — я не уйду. Я не смогу. Он моя вечность. А я его. Запись оборвалась. В кабинете повисла тишина — густая, звенящая. Отец смотрел на Чонгука, ожидая увидеть гнев, разочарование, что угодно. Но Чонгук... улыбался. Страшно, темно, торжествующе. — Ты думал, он скажет другое? — спросил он тихо. — Ты думал, он жалуется на меня? Что он хочет уйти? — Он наверняка знал, что его записывают, — процедил отец. — Нет, — перебил Чонгук, и его голос стал жёстким, как сталь. — Он не знал. Но даже если бы знал — он сказал правду. Мой омега всегда выберет меня. Всегда. Он повернулся к психологу, и бета попятился, встретив его взгляд — чёрный, бездонный, полный такой ярости, что воздух в комнате стал ледяным. — А ты. Ты вошёл в мой дом. Ты говорил с моим омегой. Ты заставил его плакать, — Чонгук шагнул вперёд, и психолог вжался в стену. — Ты посмел его обидеть. Вы все посмели. — Сынок... — начал отец, но осёкся. Чонгук развернулся к нему, и в этом движении было столько силы, что пожилой альфа невольно отступил. — Ты думаешь, у тебя есть власть надо мной? — произнёс Чонгук ледяным тоном. — Ты угрожал наследством, связями, деньгами. Но ты забыл, отец: я умнее тебя. Я богаче тебя. Твои контракты, твои партнёры, твоя чёртова компания — всё держится на мне. Ты ничего не можешь мне сделать. Отец молчал. Желваки ходили на его скулах, но он молчал. — А теперь слушай внимательно, — Чонгук наклонился, упираясь ладонями в стол. — Я уничтожу этого психолога. У него больше не будет лицензии, практики, репутации. Я уничтожу любого, кто приблизится к Чимину без моего разрешения. И если ты ещё раз — ещё хоть раз — попытаешься тронуть его, я уничтожу и тебя. Мне плевать на кровь. Он выпрямился и пошёл к выходу. У двери обернулся. — Мой омега плакал. Из-за вас. Из-за тебя. Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую. И вышел, оставляя за спиной звенящую тишину и двух мужчин, которые только что осознали: они связались не с мальчишкой. Они связались с хищником, который не прощает. В машине Чонгук гнал домой быстрее обычного. В голове крутились слова Чимина — «я без него не смогу», «я всегда выберу его», «он моя вечность». Его омега сказал это. Без принуждения. Без подсказок. Просто сказал то, что чувствовал. — Мой ревнивый омега, — прошептал Чонгук, сжимая руль. — Моя больная, прекрасная любовь. Дома он вошёл тихо и нашёл Чимина в спальне — тот сидел на кровати с опухшими от слёз глазами и дневником в руках. Когда Чонгук переступил порог, Чимин поднял голову и всхлипнул. — Там был какой-то человек... — Я знаю, — Чонгук пересёк комнату и сел рядом, притягивая его к себе. — Я уже всё знаю. И я обо всём позаботился. — Он задавал вопросы... я не знаю, что я говорил... — Ты сказал правду, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты сказал, что любишь меня. Что выберешь меня. Что ты тоже одержим мной. И знаешь что? — Что? — Чимин поднял заплаканное лицо. — Я уничтожу их всех, — прошептал Чонгук, гладя его по волосам. — Всех, кто посмел тебя обидеть. Всех, кто заставил тебя плакать. Ты мой. И никто больше не тронет тебя. Никогда. Чимин уткнулся лицом в его грудь и затих. А Чонгук сидел и думал: они оба больны. Они оба одержимы. И это единственное, что делает их по-настоящему неразрушимыми. Позже, когда Чимин уснул, Чонгук взял телефон и сделал несколько звонков. К утру психолог по имени Ким Минджун был уволен из клиники, лишён лицензии и внесён в чёрный список всех крупных медицинских учреждений Сеула. Отец получил уведомление о том, что несколько ключевых контрактов «Чон Корпорейшн» пересматриваются — и не в его пользу. А соседская дочка Зина, которая, как выяснил Чонгук, поделилась информацией о Чимине с его отцом, получила короткое письмо с одним словом: «Не лезь». Чонгук положил телефон на тумбочку и прижал спящего Чимина к себе. Его омега выбрал его. Его омега плакал, но не предал. И теперь мир узнает: того, кто тронет Пак Чимина, ждёт только одно. Уничтожение.

***

Весеннее солнце заливало уличную веранду кофейни недалеко от университета. Чимин сидел за столиком, обхватив ладонями тёплый стакан с латте, и смотрел на двух своих единственных друзей, которые остались у него после почти года отношений с Чонгуком. Джису сидел напротив, нервно помешивая американо. Тэхён, омега с параллельного потока, сидел рядом и не сводил с Чимина встревоженных глаз. Они не виделись втроём уже несколько месяцев. Чонгук не любил, когда Чимин встречался с друзьями. — Ты изменился, — сказал Джису без предисловий. — Сильно изменился. Мы уже заметили. — Я просто устал на репетициях, — Чимин попытался улыбнуться. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Ты похудел. Ты одеваешься открыто — не так, как раньше. И ты всё время оглядываешься, будто ждёшь, что кто-то войдёт. Чимин опустил глаза. Сегодня на нём была лёгкая блуза с открытыми плечами — Чонгук сам выбрал её утром. «Ты красивый, показывай это», — сказал он. Чимин не стал спорить. Он уже редко спорил. — Это он, да? — Джису подался вперёд и понизил голос. — Чимин-а, мы же видим. Ты как тень стал. Мы почти не видим тебя. Ты пропускаешь пары, ты не приходишь на тусовки, ты даже не отвечаешь на сообщения иногда. — Я занят... — Ты напуган, — перебил Джису. — Я вижу. Ты боишься его. Мы с Тэхёном говорили об этом. Ты должен бросить его, Чимин-а. Пока не поздно. — Скажи своему брату, — добавил Тэхён тихо. — Или Сонуну. Он же следователь, он поможет. Пусть он вытащит тебя из этих отношений. Чимин долго молчал. Ветер шевелил его длинные светлые волосы, играл с выбившимися прядями. Пальцы крепче сжали стакан. А потом он поднял глаза — и в них не было ни страха, ни сомнения. Только странная, спокойная обречённость. — Я люблю его. — Чимин... — Я люблю его, Джису. Я знаю, что это ненормально. Знаю, что он контролирует меня. Что ревнует. Что я потерял друзей, сцену, свободу. Но я люблю его так же, как он меня. Мы не можем друг без друга. — Это не любовь! — Джису почти крикнул, но сдержался, понизив голос до яростного шёпота. — Это зависимость! Болезнь! Ты посмотри на себя! Ты думаешь, любовь — это когда ты вздрагиваешь от каждого шага за спиной?! — Может, и так, — тихо ответил Чимин. — Но я не уйду. Я не хочу. Мы — два psychа, которые дышат друг другом. Я тоже одержим им. Я тоже ревную. Я тоже не могу без него. И если это болезнь... пусть. Я выбрал его. Тэхён опустил глаза. Джису закрыл лицо ладонью. А Чимин сидел и чувствовал, как внутри что-то окончательно затвердело. Он знал: друзья правы. Знал, что отношения с Чонгуком разрушают его. Но правда была и в другом: он не мог без него. Не хотел без него. И сколько бы раз ему ни говорили «беги» — его ноги шли только к одному человеку. — Спасибо вам, — сказал он, вставая. — За то, что волнуетесь. Но со мной всё будет хорошо. Правда. Он оставил на столе деньги за кофе и ушёл, чувствуя на спине их взгляды — полные тревоги, боли и бессилия. Вечером, когда Чонгук вернулся домой, Чимин встретил его в прихожей и молча обнял. Альфа удивлённо замер, а потом прижал его к себе. — Что случилось, ангелочек? — Ничего. Просто я люблю тебя. — Я знаю, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Я тоже тебя люблю. Больше жизни. Ночью Чимин сидел с дневником и писал: «Сегодня Джису и Тэхён сказали мне то, что я уже знаю. Что я изменился. Что я как тень. Что я должен бежать. Они хотели, чтобы я позвал Сонуна или хёна. Но я не могу. Я не хочу. Я люблю его. И в этом моя погибель — или моё спасение. Я уже не знаю. Мы не можем друг без друга. И, наверное, это и есть наша вечность.»

***

Родительский дом встретил Чимина запахом жасминового чая и старого дерева — запахами детства, от которых всегда щемило в груди. Мать суетилась на кухне, раскладывая на тарелке домашнее печенье, отец сидел в кресле с газетой, но смотрел поверх страниц — на сына. На то, как тот похудел, как изменилась его улыбка, как он кутается в шарф, хотя на улице давно тепло. — Ты совсем пропадаешь, — тихо сказала мать, ставя чашку перед ним. — Мы тебя почти не видим. Сонхо звонит каждую неделю, а ты... ты исчезаешь. — Прости, мам, — Чимин обнял ладонями тёплую чашку и опустил глаза. — У меня скоро сессия. Летом я обязательно приеду. И мы уедем куда-нибудь вместе. На море, как раньше. — Правда? — мать оживилась, и в её глазах зажглась та самая надежда, которую Чимин помнил с детства. — Правда. Я обещаю. Отец отложил газету и внимательно посмотрел на сына. — А твой альфа? Он отпустит тебя? Чимин вздрогнул, но улыбнулся — слишком быстро, слишком широко. — Конечно. Почему нет? Мы просто приедем вместе. Или я сам. Я же говорил, он хороший. Просто... занятой очень. Родители переглянулись. Чимин знал этот взгляд — они не верили. Они чувствовали что-то, но не решались спросить. А он не решался рассказать. — Сейчас я ещё работаю, — добавил он, меняя тему. — Подрабатываю в студии, помогаю с младшими группами. Денег почти не платят, но опыт хороший. А летом... летом я буду свободнее. — Ты так много работаешь, — вздохнула мать и погладила его по щеке. — Мой мальчик. Ты всегда был таким ответственным. Но не забывай отдыхать, хорошо? — Хорошо. Он пил чай и улыбался, а внутри что-то медленно разваливалось. Он знал, что не приедет летом. Знал, что сессия — только предлог, а работа — отговорка. Знал, что Чонгук не отпустит его ни на море, ни в гости, ни куда-либо ещё без него. Но родителям этого знать не обязательно. Пусть верят. Пусть надеются. Когда он уходил, мать долго стояла на пороге и махала ему вслед. Отец положил руку ей на плечо и что-то тихо сказал. Чимин не слышал слов, но знал, что они волнуются. Всегда волнуются. Машина Чонгука ждала за углом. Альфа сидел за рулём и смотрел на часы. — Долго, — сказал он, когда Чимин сел. — Мы просто пили чай. — О чём говорили? — О лете. О сессии. О работе. Чонгук помолчал, потом завёл мотор. — Летом мы поедем в наш дом. Будем вдвоём. Никаких морей. Никаких родителей. Чимин закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу. — Да, — сказал он. — Я знаю. Ночью в дневнике появилась короткая запись: «Сегодня я обещал маме, что летом мы уедем на море. Я знаю, что этого не будет. Знал ещё до того, как сказал. Но она так обрадовалась... Пусть лучше верит, чем плачет раньше времени. Я становлюсь мастером лжи. И это пугает меня больше, чем его ревность».

***

Пятое августа. Солнце висело над морем, расплавленным золотом растекаясь по воде, а волны лениво накатывали на белый песок. Пляж был пуст — весь, целиком, до самого горизонта. Чонгук арендовал его на неделю. «Хочу видеть тебя без чужих глаз, — сказал он, когда они только приехали. — Хочу наслаждаться тобой. Только ты, только я, только море». Чимин лежал на шезлонге, закрыв глаза, и слушал шум прибоя. Лёгкий бриз касался обнажённой кожи, солёный воздух оседал на губах. Он был почти счастлив. Почти. Где-то глубоко внутри всё ещё жила боль оттого, что родители снова не смогли приехать — работа, командировка, «мы так заняты, сынок, может быть, осенью». Чимин знал, чьих рук это дело, но уже не спрашивал. — О чём думаешь? — Чонгук лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на него тем самым взглядом, от которого у Чимина до сих пор перехватывало дыхание. — О том, что море красивое. — Ты красивее. Чимин улыбнулся, не открывая глаз. Чонгук наклонился и поцеловал его плечо — то самое, на котором красовалась метка. Телефон завибрировал где-то в сумке. Чимин потянулся, взглянул на экран и ответил, присаживаясь: — Хён! — Чимин-а, — голос Сонхо звучал встревоженно даже сквозь помехи. — Как ты? Ты на море? С ним? — Да, на море. Всё отлично, хён. Погода прекрасная, вода тёплая. Ты бы видел! Сонхо помолчал, будто хотел сказать что-то ещё, но не решился. — Береги себя, ладно? Звони чаще. — Обязательно. Люблю тебя. Он положил трубку и выдохнул. Каждый разговор с братом теперь был похож на экзамен, к которому он не готовился. Врать Сонхо было больнее всего. Через полчаса телефон зазвонил снова. На этот раз — Сонун. — Хён, — Чимин улыбнулся теплее. — Ты тоже решил проверить меня? — Всегда проверяю, — голос Сонуна был спокойным, но в нём слышалось что-то напряжённое. — Как ты, Чимин-а? Выглядишь на фотографиях... похудевшим. — Ты смотришь мои фото? — Сонхо скинул. Ты улыбаешься, но глаза усталые. Что происходит? Чимин сглотнул. Чонгук, лежавший рядом, напрягся и перевернулся на спину. — Ничего не происходит, хён. Правда. — Он мучает тебя? Вопрос ударил как пощёчина. Чимин замер с трубкой у уха, чувствуя, как внутри всё сжимается. Чонгук, кажется, перестал дышать. — Нет, — сказал Чимин твёрдо. — Он не мучает меня. Мы любим друг друга, хён. По-настоящему. Так, что всё остальное неважно. — Чимин-а... — У нас всё нормально, — перебил он, и голос дрогнул. — Мы всегда будем вместе. Я так решил. Пожалуйста, не волнуйся. Сонун долго молчал. Чимин слышал его дыхание и представлял, как хмурится этот добрый, уставший альфа где-то в своём кабинете. — Ладно, — сказал он наконец. — Но если что — ты знаешь. — Знаю. Спасибо. Чимин положил трубку и откинулся обратно на шезлонг. Чонгук подвинулся ближе, заглянул в лицо: — Что он спрашивал? — Правду ли ты меня мучаешь. — И что ты ответил? — Что ты меня любишь. И что мы всегда будем вместе. Чонгук долго смотрел на него. Потом притянул к себе и поцеловал в висок — нежно, почти благоговейно. — Правильно ответил, — прошептал он. — Потому что это правда. Мы всегда будем вместе. До последнего вздоха. Чимин закрыл глаза и прижался к его груди. Где-то вдалеке кричали чайки, волны накатывали на песок, и море пахло солью и вечностью. Он лежал в объятиях своего альфы и думал о том, что сказал Сонуну. «Мы всегда будем вместе». Он не соврал. Он действительно так думал. Просто «всегда» теперь звучало не как обещание, а как приговор. Ночью, когда Чонгук уснул в их домике у пляжа, Чимин сел на веранде с дневником. Луна висела над морем, огромная и белая, и ветер трепал его длинные волосы. Он писал медленно, с паузами: «Сегодня Сонун спросил, мучает ли меня Чонгук. Я ответил — нет. Я ответил, что мы любим друг друга. И это правда. Но правда и то, что я уже не помню, каково это — дышать свободно. Не помню, каково это — принимать решения. Не помню, каково это — быть просто Чимином, а не "омегой Чонгука". Я сказал "мы всегда будем вместе". И это правда. Потому что я не уйду. Потому что не могу. Потому что любовь и зависимость во мне так переплелись, что я уже не различаю их. Море сегодня было прекрасным. Он был прекрасным. И я почти счастлив. Почти. Иногда "почти" — это всё, что у меня осталось.»

***

Месяц пролетел незаметно — август растворился в сентябре, и наступил день рождения Чонгука. Ему исполнился двадцать один год. Они снова уехали из загородного дома — на этот раз в горный отель, спрятанный среди сосен и туманов, где не было ни души. Чонгук арендовал целое крыло. Вечер начался с ужина при свечах, а закончился совсем не за столом. Чонгук прижал Чимина к стене на лестнице между этажами — в полумраке, где их могли услышать только картины и эхо. Чимин стонал громко, не сдерживаясь — здесь некого было стесняться. Чонгук вжимал его в холодный мрамор, брал резко, глубоко, и его низкое рычание смешивалось со всхлипами омеги. — Громче, — требовал он, вбиваясь сильнее. — Хочу, чтобы ты кричал. И Чимин кричал. Спина тёрлась о стену, ноги обвивали талию альфы, а пальцы вцеплялись в его плечи. Сперма текла по бёдрам, капала на ступени — Чонгук кончал в него снова и снова, не останавливаясь, не давая передышки. Им было двадцать одному году, и их тела ещё могли выдерживать эту бесконечную, ненасытную страсть. Позже, когда они лежали на кровати в номере — мокрые, обессиленные, — Чонгук притянул Чимина к себе и начал говорить. Тихо, задумчиво, рисуя узоры на его обнажённой спине. — Я думаю о будущем, — сказал он. — О нашем будущем. — Каком? — Чимин приподнял голову. — Свадьба. Дети. Дом — не тот загородный, а настоящий, большой, у моря. Ты будешь отцом моих детей, Чимин-а. Я хочу сына и дочь. Чтобы они были похожи на тебя — такие же светлые, красивые. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро и засыпать каждую ночь. Всегда. Чимин слушал, и в его груди разливалось странное, горько-сладкое тепло. Он тоже хотел этого. Когда-то хотел. Но сейчас слова Чонгука звучали как обещание, которое никогда не исполнится так, как он мечтал. — А как же остальные? — спросил он тихо. — Мы будем жить открыто? Приглашать гостей? Ты позволишь кому-то видеть меня? Чонгук замер. Его пальцы остановились на спине Чимина. — Нет, — сказал он после паузы. — Свадьба будет. Но она не будет публичной. Никто не увидит тебя в белом. Никто не посмеет смотреть на тебя. Ты — моё. Только моё. Чимин горько усмехнулся, уткнувшись лицом в его грудь. Он ожидал этого. И всё равно внутри что-то сжалось. — Мой альфа такой ревнивый, — прошептал он, и его голос дрогнул где-то между смехом и слезами. — Наверное, ты даже к ребёнку будешь ревновать. Чонгук помолчал. И ответил честно: — Возможно. — Псих, — выдохнул Чимин. — Твой псих. Чонгук перевернул его на спину и навис сверху, глядя в глаза — чёрные, горящие, полные той самой одержимости, которая была их проклятием и их связью. — Ты мой, — сказал он. — Не просто омега. Не просто партнёр. Ты — моя душа. Моя вечность. Моё всё. И я ни с кем тебя не разделю. Даже с ребёнком. Даже с небом. Чимин смотрел на него — на татуировки, на длинные волосы, прилипшие ко лбу, на губы, которые произносили эти страшные, прекрасные, невозможные слова, — и заплакал. Беззвучно, не скрываясь. Слёзы текли по вискам в волосы, а он улыбался. — Я знаю, — прошептал он. — Знаю. Я тоже тебя ни с кем не разделю. Наверное, я тоже больной. — Два psychа, — Чонгук поцеловал его в мокрую щёку. — Идеальная пара. Ночью, когда Чонгук уснул, Чимин выбрался на балкон. Горный воздух был холодным, но он не чувствовал холода. Стоял, завернувшись в плед, и смотрел на звёзды, которые здесь были ярче, чем где-либо. Думал о детях, которые, возможно, никогда не родятся. О свадьбе, которую никто не увидит. О будущем, которое было таким же призрачным, как эти горы в тумане.

***

Осень раскрасила университетский кампус золотом и багрянцем. Чимин сидел на скамейке под старым клёном, кутаясь в мягкий шарф, и смотрел, как ветер кружит листву. День рождения — его собственный, двадцать один год — прошёл две недели назад. Чонгук устроил всё идеально: дорогие подарки, ужин в их загородном доме, ночь, полная страсти, и оргазм за оргазмом, которые альфа дарил ему, будто это было его личное соревнование. «Это твой день, — шептал он, — но ты всё равно мой». Сегодня Чимин был на парах — впервые за долгое время без Чонгука за дверью. Альфа уехал по делам и разрешил ему задержаться. «До пяти. И сразу домой». Чимин кивнул и почти бежал в университет, как заключённый, которому дали час свободы. Джису и Тэхён ждали его у входа в танцевальный корпус. Они не сдавались. Ни разу за все эти месяцы. — Чимин-а, — Джису схватил его за руку и утянул в тихий угол коридора, где их не могли услышать. — Мы должны поговорить. Серьёзно. Тэхён встал рядом, скрестив руки на груди. Его глаза были полны тревоги. — Ты должен бросить его, — сказал он без предисловий. — Мы больше не можем смотреть, как ты исчезаешь. Ты как призрак, Чимин-а. Мы хотим, чтобы ты снова сиял. Чтобы ты был тем мальчиком, который смеялся и танцевал и говорил, что станет великим. — Я всё ещё танцую... — Нет, — перебил Джису. — Ты ходишь на пары как на каторгу. Ты вздрагиваешь от каждого звука. Ты похудел, ты бледный, ты одеваешься так, как он хочет, а не как ты любишь. Это не жизнь. Это тюрьма. Чимин опустил глаза. Он знал, что они правы. Каждое слово было правдой. Но правда была и в другом. — Это невозможно, — прошептал он. — Вы не понимаете. Чонгук... он найдёт меня. Где угодно. У него связи, у него деньги, у него... он чувствует меня. Через метку. Через запах. Через всё. — Тогда ко мне, — Джису шагнул ближе и заговорил быстрее, горячее, отчаяннее. — Завтра. Ты придёшь ко мне, и мы придумаем, как тебя спрятать. У меня есть родственники в Пусане. Мы можем уехать. Можем обратиться к твоему брату, к Сонуну — они помогут. Мы спрячем тебя так, что он никогда не найдёт. Чимин поднял голову и посмотрел на него. Джису был его лучшим другом. Тем, кто позвал его в клуб три года назад. Тем, кто познакомил его с Чонгуком — сам того не желая. Тем, кто теперь пытался его спасти, будто чувствуя свою вину. — Ты правда думаешь, что это возможно? — спросил Чимин, и в его голосе впервые за долгое время мелькнула надежда. — Да, — твёрдо сказал Тэхён. — Мы не оставим тебя. Мы всегда будем с тобой. Но ты должен сделать первый шаг. Джису взял его за плечи и заглянул в глаза: — Ты заслуживаешь самого лучшего, Чимин-а. Не этой... одержимости. Не этих синяков, которые ты прячешь под одеждой. Не этого страха. Ты заслуживаешь быть счастливым. По-настоящему. Чимин закусил губу. В горле стоял ком. Ему хотелось плакать, но слёз уже не было — выплакал всё за эти годы. Он думал о Чонгуке. О том, как тот смотрит на него. Как шепчет «моя вечность». Как обещает убить любого, кто приблизится. И о том, что если он попытается сбежать — Чонгук действительно найдёт. И тогда... — Завтра, — сказал он тихо. — Я подумаю. Дайте мне время. — У тебя нет времени! — Джису почти крикнул. — Завтра, — повторил Чимин. — Я приду к тебе. Обещаю. Тэхён и Джису переглянулись. Они не верили, но выбора не было. — Мы будем ждать, — сказал Тэхён. — В шесть вечера. У Джису. Если ты не придёшь, мы... мы придумаем что-нибудь ещё. Но, пожалуйста, Чимин-а. Приди. Чимин кивнул и ушёл, не оборачиваясь. В спину ему летел ветер и тревожные взгляды друзей, которые отказывались его терять. Дома его встретил Чонгук — уже вернулся, сидел в гостиной с бокалом виски. Увидев Чимина, он улыбнулся и протянул руку: — Иди сюда. Расскажи, как прошёл день. — Нормально, — Чимин сел рядом и позволил себя обнять. — Просто пары. Ничего интересного. Он не рассказал о разговоре. Не рассказал о плане. Но Чонгук, прижимая его к себе, вдруг напрягся. — От тебя пахнет Джису, — сказал он низким голосом. — И Тэхёном. — Мы сидели вместе на паре. — Больше не сиди с ними. — Чонгук... — Я сказал: нет. Чимин замолчал. Внутри что-то оборвалось — та самая тонкая нить надежды, которая появилась в коридоре университета. Ночью он писал в дневнике: «Завтра. Джису сказал: завтра. Я обещал подумать. Но я уже знаю, что не приду. Не потому что не хочу — хочу. Не потому что не верю — верю. А потому что боюсь. Боюсь его. Боюсь за них. Боюсь того, что он сделает, если найдёт. Они говорят, что я заслуживаю лучшего. Может быть. Но я уже не знаю, что такое "лучшее". Я знаю только его руки, его голос, его вечность. И я знаю, что он не отпустит. Никогда. Простите меня, Джису. Прости, Тэхён. Я трус. Я выбрал его. Или он выбрал меня. Теперь это уже неважно.»

***

Прошла неделя. Чонгук уехал в офис рано утром — поцеловал сонного Чимина в лоб, оставил на тумбочке стакан сока и записку: «Вернусь к вечеру. Люблю». Чимин проснулся в пустом доме и долго лежал, глядя в потолок. Тишина давила. Он думал о Джису. О Тэхёне. О плане, который так и не осуществился. В дверь постучали. Чимин вздрогнул, накинул халат и открыл. На пороге стоял Джису — запыхавшийся, с решительным лицом. — Собирайся, — сказал он без предисловий. — Что? — Я сказал: собирайся. Сегодня. Сейчас. Ты идёшь ко мне. Спрячу тебя, а потом придумаем что-нибудь. Тэхён уже ждёт. Чимин замер. Сердце заколотилось где-то в горле, а руки похолодели. Та самая нить надежды, что появилась неделю назад, снова натянулась — тонкая, дрожащая, готовая порваться. — Уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Я остаюсь с Чонгуком. Я не буду уходить. — Чимин-а... — Я всё решил, Джису. Я люблю его. Я не могу. Джису переступил порог и взял его лицо в ладони — осторожно, как хрупкую драгоценность. Его пальцы дрожали, а глаза блестели от непролитых слёз. — Эти отношения тебя убьют, — сказал он тихо, почти умоляюще. — Ты понимаешь? Ты из-за него сюда попал. В эти одержимые, больные отношения, где ты не живёшь, а выживаешь. Я не могу на это смотреть. Я не могу потерять тебя. — Ты не потеряешь... — Уже теряю! — голос Джису сорвался. — Ты таешь. Ты исчезаешь. Ты не танцуешь, не смеёшься, не дышишь. Чимин-а, пожалуйста. Борись. Я прошу тебя. Борись. И Чимин заплакал. Впервые за долгое время — не беззвучно, не прячась. Он плакал громко, навзрыд, уткнувшись в плечо Джису, и его тело сотрясалось от рыданий, которые он сдерживал годами. Что-то внутри треснуло и прорвалось, и вместе со слезами выходил страх, боль, тоска по свободе, о которой он боялся даже думать. — Я боюсь, — всхлипывал он. — Я так боюсь... — Знаю. Но я с тобой. Мы с тобой. Пойдём. И Чимин сдался. Он натянул первое попавшееся, схватил телефон и дневник, и через пятнадцать минут они уже были в квартире Джису — маленькой, захламленной, но такой безопасной. — Здесь никто не знает, — сказал Джису, запирая дверь на все замки. — Тэхён подъедет позже. А пока отдыхай. Ты выглядишь ужасно. Чимин сидел на диване, закутанный в плед, и дрожал. — А вдруг что-то случится? Вдруг он найдёт? — Не найдёт. Я никому не говорил. Тэхён тоже. Мы чисты. Чимин кивнул, но внутри всё сжималось. Он знал Чонгука. Он знал его связи, его чутьё, его одержимость. Но усталость взяла своё. Через час он уснул — впервые за долгое время без тяжёлой руки на талии. Прошло шесть часов. За окнами стемнело, когда дверь с грохотом вылетела из петель. Замок, который Джису считал надёжным, разлетелся щепками. Чимин проснулся от грохота и вскочил, ещё не понимая, где он. А потом увидел. Чонгук стоял на пороге. Его глаза были чёрными, как бездна, дыхание — тяжёлым, а кулаки — сжатыми до побелевших костяшек. Сначала он пытался говорить спокойно, но это спокойствие было страшнее крика. — Ты украл моего омегу, — произнёс он, глядя на Джису. — Ты забрал его. Ты спрятал его от меня. — Чонгук, послушай... Но Чонгук не слушал. Он пересёк комнату в три шага и ударил Джису в лицо — жестоко, без жалости. Джису отлетел на пол, из разбитого носа хлынула кровь. — Нет! — закричал Чимин, бросаясь между ними. — Чонгук, остановись! Пожалуйста! Но Чонгук не слышал. Он бил Джису снова и снова — методично, страшно, не видя ничего перед собой. Его кулаки опускались на лицо друга, на его грудь, на его рёбра, и каждый удар сопровождался словами, похожими на рычание: — Никто... не смеет... забирать... моё... — Чонгук! — Чимин вцепился в его руку, пытаясь повиснуть, утянуть, остановить. — Хватит! Ты убьёшь его! Джису перестал двигаться. Его тело обмякло на полу, лицо превратилось в кровавую маску, и Чимин застыл в ужасе. А Чонгук посмотрел на него — на своего омегу, который посмел сбежать, — и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только ярость. Только голод. Только одержимость, которая не знала границ. Он закрыл дверь. Ту самую, что выбил минуту назад. Подпёр её чем-то тяжёлым. И повернулся к Чимину. — Ты убежал, — сказал он ледяным голосом. — Ты мой, а ты убежал. — Чонгук, пожалуйста... Джису... ему нужна помощь... — Ему уже ничего не нужно. И тогда Чонгук притянул его к себе. Чимин попытался вырваться, но альфа держал крепко — так крепко, что кости затрещали. Он швырнул его на пол, прямо рядом с телом друга, и навалился сверху. — Ты наказан, — прошептал он. — Ты не смеешь убегать. Ты не смеешь. — Чонгук, нет... прошу... остановись... Но он не остановился. Этой ночью Чимина изнасиловали впервые — по-настоящему, безжалостно. Чонгук брал его прямо на полу чужой квартиры, пока Джису лежал без сознания в двух шагах. Чимин плакал, кричал, умолял, но Чонгук был глух. Он трахал его два часа — грубо, без подготовки, кончая в него снова и снова, вырывая всхлипы и хрипы. А когда всё закончилось, Чимин лежал на полу, обессиленный, опустошённый, и не мог даже плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота. Чонгук поднял его на руки, завернул в свой пиджак и понёс в машину. — Домой, — сказал он. — Ты больше никогда не уйдёшь. Чимин не ответил. Он смотрел в окно машины на мелькающие огни и чувствовал, как внутри умирает последнее, что оставалось от него прежнего. Тот светлый мальчик, который когда-то танцевал на сцене и верил в любовь, исчез. Осталась только оболочка. Вещь. Навсегда.

***

Прошло две недели. Две недели, в которых не было ни дня, ни ночи — только бесконечная череда часов, сливающихся в один долгий, мутный кошмар. Загородный дом превратился в тюрьму, из которой Чимин больше не пытался сбежать. Не было сил. Не было надежды. Не было ничего. Чонгук не давал ему передышки. Он брал его каждую ночь — и каждое утро, и каждый вечер, и каждый раз, когда Чимин, казалось, вот-вот забудется сном. Альфа просыпался среди ночи, притягивал его к себе и начинал снова — молча, сосредоточенно, почти ритуально, будто это было не желание, а долг. Обязанность. Доказательство права собственности. Чимин больше не стонал. Не кричал. Не просил остановиться. Он лежал, глядя в потолок, и его тело реагировало само — инстинктами, рефлексами, остатками омежьей природы, — но души в этом уже не было. Он научился отделять себя от того, что происходило с телом. Улетать куда-то далеко, где не было ни боли, ни страха, ни Чонгука. — Сколько уже можно... — прошептал он однажды ночью, когда альфа в очередной раз перевернул его на живот. — Сколько можно трахаться, Чонгук... — Пока ты не усвоишь урок, — ответил тот, входя глубоко и резко. — Я уже всё усвоил... — Нет, — Чонгук наклонился и поцеловал его в плечо — нежно, контрастно тому, что делал ниже. — Ты всё ещё делаешь ошибки. Ты смотришь в окно слишком долго. Ты молчишь, когда я спрашиваю. Ты плачешь без моего разрешения. Чимин закрыл глаза. По щекам текли слёзы — беззвучные, безвольные, бесконечные. Он уже не знал, почему плачет. Может, от усталости. Может, от пустоты. Может, оттого, что где-то там, за этими стенами, всё ещё был мир, в котором он когда-то танцевал. — Я больше не могу, — прошептал он. — Пожалуйста... — Можешь, — Чонгук ускорился, и кровать заскрипела в привычном ритме. — Ты сильный. Ты мой. Ты выдержишь. И Чимин выдерживал. Потому что выбора не было. Ошибки наказывались по-разному. Если Чимин отказывался от еды — Чонгук кормил его с ложки, заставляя глотать. Если Чимин смотрел в окно слишком долго — Чонгук задёргивал шторы и брал его прямо на подоконнике. Если Чимин плакал без спроса — Чонгук вылизывал его слёзы и трахал до тех пор, пока плакать уже не оставалось сил. Это был не просто секс. Это была дрессировка. Методичное, холодное подавление воли, замаскированное под страсть. Однажды утром Чимин стоял в ванной и смотрел на себя в зеркало. На бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. На синяки на бёдрах и запястьях. На засосы, покрывающие шею и ключицы. Он поднял руку и коснулся метки на плече — той самой, которую Чонгук поставил больше года назад. Она уже не болела. Она просто была. Как клеймо. Как напоминание. — Кто ты? — прошептал он своему отражению. Отражение не ответило. Оно смотрело на него пустыми глазами и молчало. Чонгук вошёл бесшумно и обнял его сзади. Прижался грудью к спине, положил подбородок на плечо и тоже посмотрел в зеркало — на них обоих. — Самый красивый омега в мире, — сказал он тихо. — Мой. Чимин не ответил. Он смотрел в зеркало и не видел там ни красоты, ни себя. Только чью-то тень. Чью-то вещь. Вечером он сидел на кровати, подобрав колени к груди, и писал в дневнике — впервые за две недели. Буквы выходили кривыми, рука дрожала. «Прошло две недели. Или месяц. Или вечность. Я больше не считаю дни. Он трахает меня каждый день. Иногда мне кажется, что это единственное, что от меня осталось — тело, которое он использует. Я больше ничего не чувствую. Ни страсти, ни боли, ни злости. Только пустоту. Огромную, звонкую пустоту внутри, где раньше была я. Сегодня я спросил: "Сколько уже можно?" Он ответил: "Пока не усвоишь урок". Но я не знаю, в чём урок. В том, что я его? Я это давно усвоил. В том, что нельзя убегать? Я больше не бегу. Может быть, урок в том, чтобы перестать быть собой. Перестать хотеть. Перестать дышать. Иногда мне кажется, что я уже умер. Просто моё тело ещё не поняло этого. Я не знаю, жив ли Джису. Я не знаю, ищет ли меня Сонун. Я не знаю, думает ли обо мне мама. Я ничего не знаю. Я только лежу, и жду, и позволяю ему делать со мной всё, что он хочет. Сегодня я плакал без разрешения. Он наказал меня. Я больше не буду плакать. Я больше ничего не буду.» Он закрыл дневник и засунул его под подушку. Чонгук уже ждал его в постели — протягивал руки, звал к себе. Чимин лёг и позволил себя обнять. Почувствовал, как альфа возбуждается снова, как его руки скользят по телу, разводя бёдра. Закрыл глаза и улетел. Туда, где не было ничего. Где он был свободен.

***

Ещё неделя. Время в загородном доме текло как вязкий мёд — медленно, тягуче, без деления на будни и выходные. Чимин уже не сопротивлялся. Он научился жить в этом ритме: просыпаться от прикосновений, завтракать с ложки, которую подносил Чонгук, сидеть у окна ровно столько, сколько разрешено, и принимать ласки без эмоций. Тело привыкло. Душа — умерла. Или заснула так глубоко, что её было не добудиться. Этим вечером он скакал на члене Чонгука. Гостиная тонула в полумраке, горел только торшер у дивана. Чимин двигался сверху — размеренно, опытно, с идеально выверенным ритмом, который он освоил за бесчисленные ночи. Его бёдра вздымались и опускались, ладони упирались в татуированную грудь альфы. Длинные светлые волосы, уже отросшие ниже плеч, разметались по обнажённой спине. Чонгук лежал, откинувшись на подушки, и смотрел на него снизу вверх — заворожённо, жадно, с той самой одержимостью, которая была их кислородом. — Мой идеальный омега, — прошептал он, сжимая бёдра Чимина. — Мой. Чимин не ответил — только запрокинул голову и застонал. В этом стоне не было ни боли, ни наслаждения. Одна лишь привычка. И тогда зазвонил телефон. Чимин вздрогнул и остановился. Экран высветил имя: «Сонхо-хён 🖤». Видеозвонок. — Не отвечай, — лениво сказал Чонгук, но Чимин уже смотрел на телефон с ужасом. — Он будет волноваться... если я не отвечу, он приедет... — Тогда ответь, — Чонгук усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Ответь. Покажи брату, какой ты занятой. Чимин сглотнул. Его сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что это ловушка — но выбора не было. Он принял звонок и включил камеру. На экране появилось лицо Сонхо — строгое, усталое, с лёгкой щетиной на подбородке. За его спиной виднелся кабинет прокуратуры. — Чимин-а! Наконец-то! — выдохнул он. — Ты пропал. Родители волнуются. Я звонил три раза. Чимин сидел ровно. Идеально ровно. Его лицо было спокойным, лишь лёгкий румянец на щеках мог выдать что-то неправильное. Но ниже — там, где камера не показывала, — Чонгук всё ещё был внутри него. Глубоко. До предела. — Прости, хён, — голос Чимина прозвучал почти нормально. — Я был занят. Репетиции, работа... сам понимаешь. — Ты не приходишь к родителям уже месяц. Мама плачет. Сонун говорит, ты пропадаешь у Чонгука. Это правда? Чимин почувствовал, как альфа внизу едва заметно шевельнулся, и закусил губу, чтобы не застонать. — Я работаю, хён. Чонгук всегда рядом. У нас всё хорошо. Сонхо прищурился. Его прокурорский взгляд сканировал лицо брата, пытаясь уловить ложь. — Ты выглядишь странно. У тебя лицо красное. — Просто душно. Лето же. — Если что-то есть — сразу скажи. Я приеду. Сонун приедет. Если он держит тебя слишком крепко, если там нездоровые отношения... — Нет, — Чимин улыбнулся. Улыбка вышла на удивление спокойной. — У нас всё хорошо. Правда. Я люблю его. Он меня любит. Мы счастливы. Сонхо молчал, вглядываясь в экран. Потом вздохнул и потёр переносицу. — Ладно. Но позвони родителям. Сегодня же. — Обещаю. Пока, хён. — Пока. Береги себя. Экран погас. Чимин выронил телефон на диван и закрыл лицо ладонями. Его трясло. Он только что сидел на члене своего альфы, принимая его глубоко, пока разговаривал с братом. Что с ним стало? Кем он стал? — Умница, — прошептал Чонгук, и его пальцы сжали бёдра Чимина. — Такой послушный. Такой мой. И тогда он начал двигаться. Грубо, резко, без предупреждения. Чимин вскрикнул и вцепился в его плечи, а Чонгук вбивался в него снизу — быстро, глубоко, яростно, — и диван скрипел в такт, и всё тело Чимина сотрясалось. — Стони, — приказал Чонгук, хватая его за волосы и притягивая к себе. — Громко. Так, чтобы никто не усомнился, чей ты. — Чонгук... ах... Чонгук... — Да. Моё имя. Только моё. — Твой... я твой... Чонгук рычал ему в шею, вжимая в себя, и каждое движение было утверждением власти. Он трахал его жёстко, как наказывал когда-то, и Чимин стонал в голос — громко, без стеснения, потому что стены загородного дома были толстыми, а соседей не было. Только лес и темнота за окнами. — Не отдам тебя никому, — шептал Чонгук, выплёскиваясь глубоко. — Ни брату. Ни родителям. Ни Сонуну. Никому. Ты слышишь? Ты мой. Навсегда. — Навсегда, — эхом отозвался Чимин, падая на его грудь. Когда всё закончилось, он лежал, прижавшись ухом к татуировке со своим именем, и слушал, как колотится сердце Чонгука. Бешеное, сильное, живое. Он сам уже не чувствовал своего сердца. Может, оно остановилось. Позже, когда Чонгук уснул, Чимин взял дневник и написал — в последний раз за долгое время: «Сегодня я разговаривал с братом, сидя на члене Чонгука. Я улыбался и говорил, что у нас всё хорошо. Я не застонал. Я справился. И когда звонок закончился, я стонал громко, потому что он так приказал. Я больше не знаю, где заканчивается игра и начинается реальность. Я больше не знаю, кто я. Может быть, я всегда был таким. Может быть, он просто вытащил это наружу. Я его. До конца. До последнего вздоха. И это уже не пугает меня. Пугает только то, что я больше ничего не чувствую. Скоро всё закончится. Я знаю. Я чувствую.»

***

Первый побег. Утро началось с тишины. Чонгук уехал на работу рано, оставив на тумбочке неизменный стакан сока и записку: «Вернусь вечером. Не скучай». Чимин проснулся, сел на кровати и долго смотрел на свои руки — тонкие, бледные, с едва заметными следами от захватов. Что-то внутри него, что-то очень тихое и почти умершее, вдруг произнесло: «Так нельзя». Он оделся за минуту. Взял только телефон и дневник — больше ничего не имело значения. Спустился по лестнице, стараясь не скрипеть половицами, хотя в доме никого не было. Вышел за дверь и побежал — сначала шагом, потом быстрее, потом почти бегом, задыхаясь от воздуха, который вдруг стал слишком острым, слишком свободным. Автобус до Тэгу. Потом перекладные. К вечеру он уже стоял на пороге родительского дома — запыхавшийся, взъерошенный, с глазами, полными надежды. Мать ахнула и прижала его к груди. Отец молча обнял обоих. Чимин плакал, не объясняя, не рассказывая — просто плакал, чувствуя, как их тепло разливается по его измученному телу. — Я останусь? — спросил он, как ребёнок. — Конечно, сынок. Ты дома. На следующий день к вечеру у их дверей остановилась чёрная машина. Чонгук вышел — в идеально отглаженном костюме, с букетом белых пионов и мягкой, почти заботливой улыбкой. Он не выглядел злым. Не выглядел опасным. Он выглядел как идеальный зять из дорогой дорамы. Мать открыла дверь и растерялась. — Чонгук-сси? — Простите, что без предупреждения, — он поклонился. — Я приехал за Чимином. Чимин стоял в коридоре, вцепившись в дверной косяк, и не мог двинуться. Чонгук перевёл на него взгляд — мягкий, тёплый, полный беспокойства. — Ангелочек, ты напугал меня. Ты забыл свои лекарства. И твои сеансы с психотерапевтом... ты же знаешь, их нельзя пропускать. — Какие лекарства? — прошептал Чимин. — От тревожности, — Чонгук повернулся к его матери и доверительно понизил голос. — У Чимина последнее время сильный стресс. Учёба, репетиции, нервы. Мы проходим терапию. Он иногда теряется, забывает, где находится. Я не хотел вас беспокоить. Мать прижала ладони к груди, и её глаза наполнились слезами — уже не от радости, а от страха за сына. — Чимин-а... это правда? — Я... — Чимин открыл рот, но слова застряли. — Он стесняется говорить, — Чонгук мягко улыбнулся. — Но я забочусь о нём. Обещаю. Мать, испуганная и сбитая с толку, сама собрала его вещи. Сложила в сумку футболки, свитер, домашнее печенье в пакете. Поцеловала в лоб и прошептала: — Позаботься о нём, Чонгук-а. — Всегда, — ответил тот и увёз Чимина обратно. В машине он молчал всю дорогу. А дома, закрыв дверь, сказал только одно слово: — Раздевайся. И наказание началось. Второй побег Прошло несколько недель. Чимин больше не пытался к родителям — понял, что их используют как щит. Вместо этого он выбрал другое направление: прочь. Куда угодно. Просто прочь. Автовокзал встретил его шумом и чужими лицами. Билет до Пусана стоил почти все деньги, что у него были. Он сел у окна, прижался лбом к стеклу и смотрел, как исчезает за горизонтом Сеул. Ни плана, ни денег, ни надежды. Только ветер в голове и странное, пьянящее чувство свободы. Пусан встретил его морем. Чимин бродил по незнакомым улицам, ночевал в круглосуточной сауне, пил бесплатный чай и думал, что, может быть — может быть, — на этот раз получится. Через сутки он стоял на том же вокзале, глядя на табло, и думал, куда дальше. И тут его схватили за плечо. — Нагулялся? Чонгук стоял перед ним — без пиджака, в мятой рубашке, с бешеными глазами. Чимин отшатнулся, вжавшись спиной в стену. — Как ты... как ты нашёл меня?! — Метка, — Чонгук коснулся своего плеча в том же месте, где у Чимина красовался след от укуса. — Она ведёт меня как GPS. Ты можешь уехать на край света — я найду тебя. Ты можешь спрятаться на дне океана — я достану тебя. Ты можешь переселиться на другую планету — я полечу за тобой. Мы истинные, Чимин-а. Ты попал в ловушку в тот самый день, когда я поставил тебе метку. А я попал в неё в тот день, когда впервые увидел тебя в клубе. Чимин смотрел на него, и внутри всё рушилось. Не просто свобода — сама идея свободы рассыпалась в прах. Метка. Истинность. Он был привязан к этому человеку на уровне крови, на уровне инстинктов, на уровне судьбы, которую он не выбирал. Обратно они ехали молча. А потом Чонгук остановил машину в лесу и взял его прямо на заднем сиденье — грубо, с рычанием, будто утверждая право собственности. — Ты никогда не сбежишь, — шептал он, вбиваясь в него. — Никогда. Ты слышишь? И Чимин слышал. Третий побег После Пусана что-то сломалось окончательно. Чимин больше не пытался бежать физически — знал, что бесполезно. Вместо этого он попытался достучаться до Чонгука. До того мальчика, которого полюбил когда-то. До того, кто приносил ему американо и смотрел как на восьмое чудо света. Он дождался вечера, когда альфа вернулся с работы, и встал перед ним на колени. Просто опустился на пол в прихожей и заплакал, хватая его за руки, прижимаясь губами к костяшкам. — Пожалуйста... — рыдал он. — Пожалуйста, отпусти меня. Я больше не могу. Я умираю рядом с тобой. Ты же любишь меня — если любишь, отпусти... Чонгук смотрел на него сверху вниз. Долго. Молча. А потом поднял его, прижал к себе и прошептал в макушку: — Именно потому, что я люблю тебя, я не могу тебя отпустить. — Тогда убей меня, — прошептал Чимин. — Потому что так я тоже умираю. Просто медленно. — Нет, — Чонгук поцеловал его в лоб и повёл в спальню. — Ты будешь жить. Со мной. Этой ночью он снова наказывал его. И каждое «наказание» заканчивалось одинаково: сексом — в машине, в лесу, в их доме, однажды даже в туалете придорожного кафе, куда они заехали по дороге с очередной «прогулки». Чимин уже не различал, где заканчивается насилие и начинается близость. Всё смешалось в один бесконечный акт обладания. Ночью, когда Чонгук уснул, Чимин сидел у окна с дневником. Луна была тонкой и острой, как лезвие. Он писал медленно, часто останавливаясь: «Трижды. Трижды я пытался. Первый раз — к родителям. Он приехал и сказал, что я болен. Мама сама отдала меня ему. Я не виню её. Она не знает. Второй раз — в Пусан. Он нашёл меня за сутки. Сказал, что метка ведёт его как GPS. Сказал, что найдёт меня везде. И я понял: истинность — это не дар. Это ловушка. Я попал в неё в тот день, когда он поставил мне метку, и теперь выхода нет. Никакого. Третий раз — я просто умолял. Стоял на коленях, целовал его руки, плакал. Он сказал: "Именно потому, что я люблю тебя, я не могу тебя отпустить". И тогда я понял самое страшное. Он не злодей. Он не мучитель. Он просто любит меня так, как умеет. Так, как научился. Так, как позволяет ему его больная, изломанная душа. Но от этого не легче. От этого только хуже. Потому что я тоже его люблю. И это — мой приговор. Три побега. Три возвращения. Три наказания. И с каждым разом я теряю себя всё больше. Теперь я знаю: я не сбегу никогда. Метка — это цепь. Истинность — это тюрьма. И ключа нет. Остаётся только один выход. Тот самый, о котором он говорил. Финал, где мы будем вместе навсегда.»

***

Прошло три дня после третьего побега. Чимин больше не пытался бежать — не было сил, не было надежды, не было смысла. Он просто существовал в загородном доме, переходя из спальни в гостиную, из гостиной на кухню, и обратно. Чонгук не отходил от него ни на шаг, взял отпуск, отменил все встречи. Смотрел на него, когда тот ел. Держал за руку, когда тот сидел у окна. Спал, прижимая к себе так крепко, будто Чимин мог раствориться в воздухе. В тот день Чимин вышел прогуляться. Просто вдохнуть лесного воздуха, просто побыть одному хотя бы на пять минут. Он не собирался убегать. Но Чонгук, вернувшись из душа и не найдя его в доме, застыл, а потом бросился наружу. Он искал его по всему участку, и когда наконец увидел светлую макушку среди папоротников у старой сосны, его захлестнула волна облегчения. А потом — ярости. И страха. Всего сразу. Он догнал его в три шага, схватил за плечи и повалил в траву. Чимин вскрикнул, но Чонгук уже был на нём — прижимал к земле, дышал тяжело, рвано, и его чёрные глаза горели безумием. — Я думал, ты сбежал, — прошептал он. — Я думал, ты опять... — Я просто гулял... — Чимин попытался объяснить, но его губы тут же заткнули поцелуем — грубым, голодным, почти злым. Чонгук стащил с него штаны, рванул свою рубашку и вошёл без подготовки — глубоко, жёстко, с рычанием, от которого у Чимина перехватило дыхание. Трава пахла землёй и соком, ветки сосны покачивались над ними, и где-то пели птицы — а Чонгук трахал его в этом лесу, как дикий зверь, вколачивая в мягкий мох. Чимин стонал — громко, без стеснения. Его пальцы царапали спину Чонгука, оставляя длинные красные полосы, и альфа рычал от этого только громче. Он ставил засосы на шее, на ключицах, на плече — перекрывая старые следы новыми, будто обновляя метку собственности. Его губы сомкнулись на соске Чимина, и омега выгнулся дугой, запрокидывая голову. А потом Чонгук добрался до метки. Коснулся её языком, поцеловал — нежно, почти благоговейно, — и Чимин зарыдал. От контраста. От бессилия. От любви, которая душила. — Ты мой, — шептал Чонгук, целуя старый шрам. — До самого конца. Нет Чимина — нет меня. Ты понимаешь? — Понимаю... — Нет, — он замер и заглянул в его заплаканные глаза. — Ты правда понимаешь? У нашего конца будет только один сценарий, Чимин-а. Либо мы умрём вместе, либо никак. Я убью нас обоих, и мы будем вместе навсегда. Навсегда. Чимин смотрел на него — на его чёрные глаза, на разметавшиеся волосы, на татуировку с его именем на груди, — и внутри что-то окончательно встало на место. Он перестал бояться. Перестал надеяться. Перестал цепляться за жизнь, которой у него всё равно не было. — Я понял, — прошептал он. — Я понял. И тогда Чонгук поцеловал его — глубоко, мокро, с солью слёз на губах, — и продолжил двигаться. Медленнее, но не менее глубоко, доводя их обоих до финала, который пока был только репетицией. В лесу пахло хвоей, землёй и сексом, и солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя золотые пятна на их сплетённых телах. Позже они лежали в траве, и Чимин смотрел в небо. Чонгук прижимал его к себе и гладил по волосам. — Скоро, — сказал он. — Скоро всё закончится. Я купил дом. У леса. Там тихо. Там только ты и я. Чимин не ответил. Он смотрел на облака и думал о том, что «скоро» — это не обещание. Это приговор. И он его принял. Ночью он написал в дневнике последнюю запись перед долгим молчанием: «Сегодня он сказал это снова. У нашего конца будет только один сценарий. Я понял. Я не боюсь. Я устал бояться. Есть только один выход. И я знаю, каким он будет.»

***

Прошло два месяца. Август давно растаял, уступив место октябрю. Лес вокруг загородного дома окрасился золотом и багрянцем, но Чимин почти не замечал этого. Он жил как в тумане — механически, безвольно, выполняя ритуалы, которые требовал Чонгук. Просыпаться от прикосновений. Есть с ложки. Ложиться в постель, когда альфа тянул его за запястье. Открывать рот для поцелуев. Раздвигать ноги, когда требовали. Но тело жило своей жизнью. И однажды утром оно взбунтовалось. Чимин едва успел добежать до ванной. Его вырвало — резко, мучительно, до дрожи в коленях. Он стоял на коленях перед унитазом, вцепившись в холодный фаянс, и тяжело дышал. Голова кружилась, во рту стоял горький привкус, а в груди зарождалось смутное, ещё не оформленное подозрение. Сначала он подумал — отравление. Или стресс. Или что-то съел не то. Но через два дня тошнота вернулась. И через три. Она приходила по утрам, ровно в одно и то же время, и Чимин, прячась в ванной, пока Чонгук ещё спал, начал считать дни. Месячные. Когда были последние? Он не помнил. Давно. Очень давно. Дрожащими пальцами он достал из аптечки тест — старый, забытый кем-то из предыдущих жильцов, — и заперся в ванной. Две минуты ожидания показались вечностью. А потом — две полоски. Чёткие, яркие, неоспоримые. Чимин сполз по стене на пол и уставился на тест. Руки дрожали. В голове звенела пустота, а потом — лавина. Беременность. Три недели. Или четыре. Он не знал точно. Врач сказал бы точнее, но он не мог пойти к врачу. Чонгук следил за его телефоном, за его местоположением, за каждым шагом. Если бы Чимин записался в клинику, альфа узнал бы через час. Сначала его накрыло счастье. Глупое, инстинктивное, омежье. Маленькая жизнь внутри него. Их ребёнок. Его и Чонгука. Чимин прижал ладонь к животу и представил крошечные пальчики, тёмные глаза, как у альфы, и светлые волосы, как у него самого. Из глаз брызнули слёзы — он заплакал от умиления, как дурак. А потом реальность ударила под дых. Этот ребёнок родится в клетке. Чонгук никому его не отдаёт — он не отдаст и малыша. Он будет ревновать даже к собственному ребёнку — Чимин знал это, слышал это из его уст. «Даже к ребёнку буду ревновать». Маленький пленник с его глазами и чонгуковой одержимостью в крови. Ещё одна душа, запертая в золотой тюрьме, которую Чонгук называл любовью. Чимин смотрел на тест и плакал. Слёзы капали на пластик, размывая две полоски. Он думал о том, что никогда не увидит, как этот ребёнок играет на траве. Никогда не отведёт его в школу. Никогда не познакомит с бабушкой и дедушкой. Чонгук не позволит. Чонгук спрячет их обоих от мира, и они будут жить в аквариуме — красивые, сытые, залюбленные до смерти, но лишённые воздуха. — Что же мне делать? — прошептал он своему отражению в кафельной плитке. Отражение молчало. Ответа не было. Позже, когда Чонгук уехал в офис, Чимин сидел в спальне и писал в дневнике. Строчки прыгали, ручка дрожала. «Я беременна. Три или четыре недели. Я не знаю точно. Знаю только, что внутри меня — маленькая жизнь. Его и моя. Сначала я плакал от счастья. А потом — от ужаса. Потому что этот ребёнок никогда не будет свободным. Он родится в той же клетке, в которой живу я. Чонгук будет ревновать даже к нему. Он сам так сказал. Я не могу пойти к врачу. Он следит за всем. Если он узнает — он никогда не выпустит нас. Никогда. Ребёнок станет ещё одной цепью. Ещё одним поводом запереть меня глубже. Я люблю этого малыша. Уже люблю. Но я не знаю, смогу ли я дать ему жизнь. Жизнь, которая будет несвободой с первого вздоха. Господи, помоги мне. Я не знаю, что делать. Я не знаю.» Чимин сидел на полу ванной, прижимая к груди тест с двумя полосками, и понимал. По-настоящему, окончательно, до ледяного спокойствия в сердце. Смерть — единственный выход. Не для Чонгука. Для него. Для малыша. Для них троих. Потому что этот ребёнок никогда не увидит света таким, каким он должен его увидеть. Только золотую клетку. Только одержимость. Только бесконечную ревность отца, который не делится ни с кем. — Прости меня, — прошептал он, гладя плоский живот. — Прости, что я не смогу дать тебе жизнь. Прости, что твой папа — трус. Прости, что твой отец — чудовище, которое слишком сильно любит. Слёзы капали на кафель. Он плакал долго, беззвучно, раскачиваясь из стороны в сторону. А потом встал, умылся и начал собираться. Сначала он поехал к родителям. Мать открыла дверь и ахнула — Чимин стоял на пороге с букетом хризантем, бледный, но улыбающийся. — Решил навестить, — сказал он просто. — Соскучился. Они пили чай, и мама показывала новые фотографии, и отец рассказывал о ремонте на кухне. Чимин смеялся, кивал и думал о том, что видит их в последний раз. Он обнял мать крепче обычного и прошептал: «Я люблю тебя». Она удивилась, но улыбнулась: «Я тоже тебя люблю, сынок». Когда он уходил, отец похлопал его по плечу: — Приходи чаще. Дом без тебя пустой. — Обязательно, — солгал Чимин. Потом он поехал в больницу. Джису лежал в отдельной палате, опутанный проводами и трубками. Кома. Врачи говорили — стабильное состояние, но когда он очнётся, никто не знал. Чимин сел у кровати, взял его безжизненную ладонь в свои и заплакал. — Прости меня, — шептал он, гладя холодные пальцы. — Прости, что ты попал в это. Прости, что я не смог тебя защитить. Ты был прав — эти отношения меня убили. Просто убили не так, как ты думал. Он поцеловал руку друга и встал. — С этим всё кончено, Джису. Скоро всё закончится. Прощай. Вечером он позвонил Чонгуку из больничного холла. Голос альфы был напряжённым — он уже искал его. — Где ты?! — рявкнул он. — Почему не дома?! — Я в больнице. Забери меня, пожалуйста. Чонгук примчался через двадцать минут. В машине он злился, сжимая руль до побелевших костяшек, и говорил сквозь зубы: — Сколько уже можно так? Сколько можно куда-то пропадать? Я с ума схожу, Чимин-а. Я думал, ты снова сбежал. Чимин молчал, глядя в окно. Дома, в прихожей, он остановился и повернулся к Чонгуку. Вдохнул глубоко и произнёс то, что репетировал всю дорогу: — Я выхожу замуж. — Что? — Чонгук замер. — За другого альфу. Он старый друг семьи. Друг моих родителей. Хороший человек. Он не будет меня мучать так, как ты. Я согласился. — Ты... — Чонгук шагнул к нему, и его глаза потемнели. — Что ты несёшь? Ты мой. Ты только мой. До самой смерти. — Я больше не твой, — тихо сказал Чимин. — У нас нет будущего. Отпусти меня. И тогда Чонгук сорвался. Он схватил Чимина и швырнул на лестницу, на холодные деревянные ступени, по которым они столько раз поднимались вместе, держась за руки. Чимин вскрикнул, но Чонгук уже был на нём — разрывал одежду, вжимал в ступени, входил грубо, без подготовки, с рычанием раненого зверя. — Ты мой! — рычал он, вбиваясь в него. — Только мой! Никакой другой альфа! Никакой! Ты слышишь?! Чимин стонал, царапал деревянные ступени и не сопротивлялся. В последний раз. Пусть. В последний раз. Когда всё закончилось, Чонгук поднял его на руки и унёс в спальню. Чимин провалился в тяжёлый сон без сновидений. Утро было серым и тихим. Чимин проснулся один. Медленно сел на кровати, поморщившись от боли в теле. На спинке стула висела рубашка Чонгука — та самая белая, в которой он был вчера. Чимин надел её, вдыхая знакомый запах хвои и мускуса. Рубашка была велика, доходила почти до колен, но ему было всё равно. Он спустился в гостиную. Чонгук стоял у окна спиной к нему, глядя на лес. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Когда он услышал шаги, он обернулся — и замер. Чимин в его рубашке, босой, с растрёпанными светлыми волосами и тихой, печальной улыбкой был самым прекрасным и самым больным зрелищем в его жизни. — Отпусти меня, — прошептал Чимин. — Пожалуйста. У нас нет будущего, Чонгук. Разве ты не видишь? Ты душишь меня своей любовью. Я больше не могу. — У нас есть будущее, — голос Чонгука прозвучал глухо. — Мы будем вместе. Всю жизнь. Я же говорил. — Я не хочу такой жизни. — А другой не будет. И тогда Чимин посмотрел на него — долгим, спокойным взглядом, в котором больше не было ни страха, ни надежды, ни мольбы. Только любовь. И прощание. — Тогда конец будет таким, как ты обещал. Он сам шагнул к нему. Сам взял его руку, в которой Чонгук сжимал нож — тот самый, которым они нарезали фрукты этим утром, — и направил остриё себе в грудь. — Чимин... — выдохнул Чонгук, но его пальцы уже сомкнулись на рукояти. — В другой Вселенной, — прошептал Чимин, и его губы дрогнули в улыбке, — мы будем вместе. Втроём. И там ты не будешь меня ограничивать. Там не будет одержимости. Там будет свобода. И счастье. — Втроём? — Чонгук нахмурился, не понимая. А Чимин улыбнулся — светло, спокойно, так, как не улыбался уже целую вечность, — и кивнул. Нож вошёл в его грудь. Чимин даже не вскрикнул. Его ладонь легла на щёку Чонгука — нежно, любяще, — и он прошептал последние слова: — Я люблю тебя. До дрожи. До конца. И поцеловал его. Его голова упала на грудь Чонгука. Тело обмякло. Чонгук подхватил его, прижал к себе и медленно опустился на пол, баюкая его, как самую драгоценную ношу. — Чимин-а... — прошептал он, гладя его по волосам. — Что ты наделал? Зачем? Зачем... И тут до него дошло. Втроём. Чимин сказал «втроём». Он был беременным. Их ребёнок. Маленькая жизнь, о которой Чонгук мечтал столько раз, которую представлял в своих фантазиях о будущем, — она была внутри Чимина, когда нож вошёл в его сердце. — Ты... ты носила нашего малыша... — выдохнул Чонгук, и слёзы — первые за долгие годы — потекли по его лицу. — А я... я не знал... Он поцеловал Чимина в холодные губы и прошептал: — Конец будет один. Ты же знаешь. Я не оставлю тебя одного. Жди меня. На том свете. В другой Вселенной. Я приду. Он перехватил нож, всё ещё мокрый от крови Чимина, и ударил себя в грудь — туда, где на коже красовалась татуировка с его именем. Боль была острой, но короткой. Чонгук обнял Чимина крепко, прижимая к себе, как делал каждую ночь, и закрыл глаза. Перед ним пронеслись картины — их лучшее время. Первая встреча в клубе, когда Чимин плеснул ему в лицо соджу. Цветы на экзамене. Смех в рамённой. Танец на пилоне в день рождения. Море, где они были одни. Глаза Чимина, его голос, его запах, его тепло. — Ты — лучшее, что со мной было, — прошептал он в светлые волосы. — Я люблю тебя. До дрожи. До смерти. До самого конца. Он прижал Чимина к себе и улыбнулся, чувствуя, как темнота окутывает его. — Жди меня в конце света. Я уже иду. И последний выдох сорвался с его губ. Два тела лежали в центре гостиной, крепко обнимая друг друга. Чимин в белой рубашке Чонгука, с длинными светлыми волосами, разметавшимися по полу. Чонгук в простой майке, с татуировкой на груди, которая теперь была пронзена ножом. Они умерли, глядя друг на друга. Лоб ко лбу. Губы к губам. Как всегда. За окнами шумел лес. Солнце садилось за сосны, и последние лучи золотили пол гостиной. А где-то там, в другой Вселенной, три души наконец обрели свободу.

***

Телефон Сонуна зазвонил в три часа ночи. Он спал, уронив голову на бумаги в своём кабинете, когда трель разорвала тишину. Номер был незнакомым, из больницы Святой Марии. — Пак Сонун, — ответил он хриплым голосом. — Сонун-сси, — голос на том конце был слабым, надтреснутым, но живым. — Это Джису. Я очнулся. Чимин... Чимин был здесь. Он попрощался со мной. С ним что-то случится. Найдите его. Пожалуйста, найдите его прямо сейчас. Сонун уже встал, накидывая куртку. — Когда он был у тебя? — Сегодня. Днём. Он плакал и просил прощения. Сказал, что всё кончено. Я не понял тогда... я только сейчас осознал. Сонун-сси, он прощался. По-настоящему. — Я найду его, — бросил Сонун и выбежал из кабинета. Через пятнадцать минут он уже гнал машину в сторону загородного дома. Мигалки не включал — не хотел шума. Просто летел сквозь ночь, сжимая руль, и молился. Молился впервые за много лет. На полпути зазвонил телефон снова. На этот раз — участок. — Сонун-сси, — голос дежурного был напряжённым. — Поступил звонок от соседей из лесного района. Дом Чон Чонгука. Они говорят, там давно не видно света, но сегодня вечером были слышны крики. И тишина. Слишком долгая тишина. — Я уже еду, — отрезал Сонун и вдавил педаль газа в пол. Загородный дом встретил его тёмными окнами и звенящей тишиной. Сосна скрипела на ветру, где-то ухала сова, и луна висела над лесом — круглая, равнодушная, заливающая всё мертвенным серебром. Сонун вышел из машины и пошёл к двери. Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом и чем-то сладковатым, что опытный следователь узнал бы из тысячи запахов. Кровь. Много крови. Он вошёл и замер на пороге гостиной. В центре комнаты, на светлом деревянном полу, лежали двое. Чимин был в белой рубашке — слишком большой для него, явно чужой, соскользнувшей с одного плеча и обнажавшей старую метку. Его длинные светлые волосы разметались по полу, смешавшись с тёмными прядями Чонгука. Лицо омеги было спокойным — даже умиротворённым. На губах застыла лёгкая улыбка. Чонгук лежал рядом, прижимая его к себе. Его обнажённая грудь с татуировкой «박지민» была пронзена ножом. Вторая рана — точно такая же — зияла в груди Чимина. Нож всё ещё оставался между ними, зажатый в пальцах Чонгука, будто они держали его вместе. Они умерли, глядя друг на друга. Лоб ко лбу. Губы к губам. Пальцы переплетены. Как всегда. Сонун стоял и не мог заставить себя войти. Его люди, прибывшие следом, уже работали: фотограф щёлкал затвором, криминалист помечал улики, врач скорой помощи констатировал смерть. Смерть наступила около восьми часов назад, около полуночи. Сонун записал дату в блокнот механическим движением, но взгляд его был прикован к паре. Он знал их. Знал Чимина — лёгкого, смешливого омегу с голосом, похожим на серебряный колокольчик. Знал Чонгука — альфу с взглядом, который становился мягким только в присутствии своего парня. Они были вместе три года, и весь участок втайне умилялся тому, как яростно этот татуированный парень оберегал своего хрупкого омегу. — Уведите, — тихо скомандовал он, когда тела наконец начали разделять. Это было почти кощунством — разрывать их объятия, — но протокол есть протокол. Когда их поднимали, из складок белой рубашки Чимина выпал кожаный блокнот. Дневник. Сонун поднял его дрожащими пальцами и сунул во внутренний карман. Он ещё не знал, что найдёт внутри. Но уже чувствовал — ответ на вопрос «почему?» лежит на этих страницах. Пак Сонун вышел на крыльцо. Дом стоял на опушке леса, и предрассветный туман цеплялся за верхушки сосен. Деревянный, двухэтажный, с резными наличниками — такие строят для долгой счастливой жизни. Чонгук купил его для них двоих. Чтобы растить детей, сажать яблони, стареть вместе, держась за руки. Теперь это место станет местом преступления. И где-то в глубине души Сонун уже знал: это не просто убийство. Это история, которая сломает его самого, когда он начнёт распутывать этот клубок — от первого поцелуя до последнего удара ножом. Лес молчал. Дом дышал сквозняком. И Пак Сонун, закуривая дрожащими пальцами, чувствовал, как чужая боль уже просачивается под его кожу. Он вспомнил последний разговор с Чимином — тот сидел на шезлонге у моря, улыбался и говорил: «У нас всё нормально, хён. Мы всегда будем вместе». Теперь эти слова звучали иначе. Как пророчество. Как эпитафия. Джису он позвонил сам. Коротко сказал: «Ты был прав. Он прощался. Я опоздал». И повесил трубку, не в силах слушать плач на том конце.

***

Сонун достал дневник и открыл последнюю страницу. Почерк Чимина — мелкий, неровный, с наклоном влево. «В другой Вселенной мы будем вместе. Втроём. И там не будет одержимости. Там будет свобода. Там я буду держать нашего ребёнка на руках, а Чонгук будет смотреть на нас не как собственник, а как любящий альфа. Там всё будет по-другому. Но здесь... здесь наш конец. Мы умрём вместе, обнимая друг друга. Потому что он не может без меня, а я не могу с ним. И в этом наша трагедия. И в этом наша любовь. Сонун-хён, если ты читаешь это — прости меня. Я знаю, ты хотел помочь. Твоя дверь всегда была открыта. Просто я не смог до неё дойти. Я люблю его. До дрожи. До самого конца. И это всё, что имеет значение.» Сонун закрыл дневник и долго стоял, глядя, как солнце поднимается над лесом. Новый день наступал, а двое молодых людей, которые должны были жить, танцевать, растить детей и стареть вместе. — Прости, Чимин-а. Я должен был тебя спасти. «Жди меня в конце света. Я уже иду».

***

На кладбище было тихо. Серое небо висело низко, обещая дождь, и ветер трепал ленточки на венках — белые и бордовые. Две фотографии стояли рядом на одном надгробии: Чимин — с мягкой улыбкой, светлые волосы развеваются на невидимом ветру; Чонгук — с серьёзным взглядом, но тенью той самой усмешки, которую когда-то так ненавидел и любил его омега. Их похоронили вместе, в одной могиле, потому что даже смерть не смогла разжать их объятий. Сонхо стоял перед надгробием, прямой как струна, но плечи дрожали. Он не плакал на похоронах — не мог. Горе застряло где-то внутри, острое, как осколок стекла, и только сейчас, когда чужие ушли, а свои остались, он позволил себе заговорить. — Я плохой брат, — сказал он тихо, и голос сорвался. — Я даже не понимал. Ты умирал, а я звонил тебе раз в неделю и спрашивал, как дела. Ты говорил: «Всё хорошо, хён». А я верил. Он опустился на колени прямо в сырую траву и прижал ладонь к холодному камню. — Я должен был приехать. Должен был вытащить тебя. Я же видел... видел, как ты изменился. Видел эти синяки под глазами, этот шарф на шее летом. Я же прокурор, я должен был понять. А я... я просто работал. Просто жил свою жизнь, пока ты... Голос прервался. Сонхо зажмурился, и слёзы, которые он сдерживал месяцами, наконец пролились — беззвучно, скупо, обжигая щёки. Рядом стояли родители. Мать сидела на скамеечке, прижимая к груди детскую фотографию Чимина — ту самую, где ему тринадцать, рука в гипсе, а он улыбается, сидя на спине у старшего брата. Она не сводила глаз с надгробия и беззвучно плакала. Слёзы текли по её щекам, капали на рамку, и она не вытирала их. Отец стоял за её спиной, положив руки ей на плечи, и смотрел на могилу сына с выражением, какое бывает у людей, потерявших всё. — Чимин-а... — прошептала мать, и её голос был таким тихим, что ветер почти уносил слова. — Прости нас. Мы сами тебя ему отдали. Помнишь? Когда ты прибежал к нам... в тот первый раз... а на следующий день приехал он. Сказал, что ты болен. Сказал, что тебе нужна помощь. И я... я сама собрала твои вещи. Сама попросила его: «Позаботься о нём, Чонгук-а». Она всхлипнула и закрыла лицо ладонями. — Я своими руками отдала тебя. Я не знала... Я думала, он правда заботится. Думала, он тебя лечит. А он... он... — Не вини себя, — тихо сказал Сонун, стоявший поодаль с дневником в руках. — Вы не знали. Никто не знал. Даже я, хотя видел их вместе. — Я должен был знать, — глухо сказал Сонхо, не поднимаясь с колен. — Я брат. Я должен был чувствовать. А я приезжал раз в полгода, хлопал его по плечу и говорил: «Ну, как твой татуированный?» Будто это было нормально. Он поднял голову и посмотрел на фотографию Чимина — на его улыбку, на его ясные глаза, которые даже на снимке светились добротой. — Ты был самым светлым из нас, Чимин-а. Самым добрым. Ты дарил родителям парные толстовки и плакал от счастья на выпускном. Ты говорил, что я — твой герой. А я... я не спас тебя. Какой же я герой? Мать поднялась, подошла к нему и опустилась рядом, обнимая сына за плечи. Они сидели вдвоём у могилы — мать и старший брат, — и ветер трепал их волосы, а небо наконец разверзлось, роняя первые капли дождя. — Мы любим тебя, — сказала мать, глядя на фотографию. — Мы всегда тебя любили. И всегда будем. Там, где ты сейчас... надеюсь, тебе больше не больно. Отец, всё это время молчавший, вдруг шагнул вперёд и опустился рядом с ними — грузно, неловко, как старый человек, хотя ему ещё не было шестидесяти. — Я горжусь тобой, сынок, — сказал он, и его голос дрогнул впервые за много лет. — Ты был лучшим танцором. Лучшим сыном. Ты заслуживал счастья. Прости, что мы не смогли тебе его дать. Сонун стоял поодаль, сжимая в руках дневник, который рассказал ему всё. Он думал о том, что Чимин до самого конца любил их — своих родителей, брата, даже Чонгука. Любил так сильно, что не смог уйти. И любил так сильно, что ушёл навсегда. Дождь усилился. Капли стучали по граниту, по венкам, по плечам тех, кто остался. А на фотографии Чимин всё так же улыбался — вечно двадцатиоднолетний, вечно прекрасный, вечно свободный. — В другой Вселенной, — прошептал Сонун, повторяя слова из дневника, — вы будете вместе. И там всё будет правильно. Сонхо поднял голову и посмотрел на него. — Ты правда веришь в это? — Да, — ответил Сонун, глядя на надгробие. — Чимин верил. И мне этого достаточно. Мать Чонгука пришла одна, когда все уже разошлись. Она не была на церемонии — не смогла заставить себя войти в толпу незнакомых людей, которые шептались за её спиной. Теперь, в опустевшем кладбище, под моросящим дождём, она стояла перед надгробием и смотрела на фотографию сына. Чонгук смотрел с неё серьёзно, почти сурово — таким она помнила его с детства. Запертым в себе. Одиноким даже в полной комнате людей. Он никогда не умел плакать, никогда не просил помощи, никогда не жаловался. Он рос в холодном особняке, где любовь измерялась контрактами, а не объятиями, где отец говорил: «Ты — наследник, а не ребёнок», а мать молчала, потому что боялась мужа. — Прости меня, — прошептала она, касаясь пальцами холодного гранита. — Я должна была вмешаться. Должна была защитить тебя от него. Но я боялась. Всегда боялась. Она опустилась на скамейку — немолодая омега в чёрном платке, с заплаканными глазами и дрожащими руками. — Ты вырос в жестоком доме, Чонгук-а. Ты не знал, какой бывает любовь. Я не смогла тебе показать. А когда ты встретил его... этого мальчика... я видела, как ты изменился. Ты смотрел на него так, как никто в нашей семье никогда ни на кого не смотрел. Ты нашёл то, чего у нас никогда не было. Она всхлипнула и прижала платок к губам. — Но ты не умел любить правильно. Тебя не научили. Ты думал, что любовь — это власть. Что держать — значит любить. Что отпустить — значит предать. И ты не смог его отпустить. Дождь усилился, капли барабанили по листьям венков, стекали по фотографиям. Мать Чонгука подняла голову и посмотрела на второе фото — на Чимина. Светлый мальчик с мягкой улыбкой. Тот, кого её сын любил до дрожи, до смерти, до самого конца. — Ты, наверное, был единственным, кто видел в нём не чудовище, — сказала она, обращаясь к Чимину. — Единственным, кто пробился сквозь эту броню. И единственным, кто заплатил за это жизнью. Прости меня. За то, что я родила его таким. За то, что не смогла сделать его другим. За то, что он сломал тебя и сломался сам. Она встала и поклонилась — низко, по-старомодному, не как госпожа из богатого дома, а как женщина, потерявшая всё. — Он ушёл, ничего не оставив, — прошептала она. — Ни потомка, ни наследника, ни прощения. Только эту могилу и твоё имя у себя на груди. Я не знаю, есть ли другая Вселенная, о которой вы говорили. Но если есть... пожалуйста, будьте там счастливы. Втроём. Без страха. Без боли. Без этой проклятой одержимости, которой мы его научили. Она положила на надгробие одну белую хризантему — такую же, какие когда-то дарила Чонгуку на дни рождения, — и ушла, не оборачиваясь. Чёрная фигурка медленно таяла в пелене дождя, пока кладбище снова не опустело. Только ветер шумел в кронах деревьев, и две фотографии смотрели с гранита — вечно молодые, вечно вместе, вечно свободные.

***

Прошёл год. Сонун снова стоял на кладбище — один, без людей, без протоколов. В руках он держал потрёпанный кожаный дневник, который перечитал столько раз, что знал каждую строчку наизусть. За этот год он постарел на десять лет: седина тронула виски, морщины залегли глубже, но в глазах больше не было той рваной, кровоточащей боли. Осталась тихая, застарелая грусть. И покой. Он положил дневник на надгробие — туда, где две фотографии смотрели в вечность. — Я закончил дело, — сказал он тихо. — Официально: убийство и самоубийство на почве психического расстройства. Неофициально: любовь. Такая, какой она не должна быть. Но всё-таки любовь. Ветер шевелил страницы дневника, и Сонун не стал их удерживать. Пусть читает небо. Пусть знает лес. — Ты спрашивал когда-то, спасёт ли тебя кто-нибудь ещё, — прошептал он, глядя на фото Чимина. — Я не спас. Но я рассказал твою историю. Теперь её знают. И, может быть, это кого-то спасёт. Он постоял ещё минуту, а потом ушёл — не оглядываясь, потому что знал: Чимин больше не здесь. Он там, куда не долетает боль. За день до этого Сонхо пришёл на кладбище с маленькой девочкой на руках. Своей дочери, родившейся две недели назад, он дал имя Чиа — «свет». Такое же светлое, как его брат. Он стоял перед могилой и говорил: — Я расскажу ей о тебе. О том, каким ты был. О том, как танцевал. О том, как смеялся. О том, что любовь — это не клетка. Что свобода — это не побег. Что жизнь — это выбор, который нужно делать каждый день. Я расскажу ей всё, Чимин-а. Обещаю. Девочка улыбнулась во сне, и Сонхо показалось, что с фотографии ему улыбнулись в ответ. Родители Чимина приходили каждое воскресенье. Мать сажала цветы у могилы — белые пионы, те самые, что когда-то подарил Чонгук. Отец молча убирал сорняки, поправлял ленточки. Они больше не винили себя — Сонун показал им дневник, и они поняли: их сын сделал выбор. Страшный, мучительный, но свой. — Он теперь не один, — сказала однажды мать, глядя на фотографию Чонгука. — У него есть тот, кто никогда его не оставит. — И малыш, — добавил отец. — У них теперь трое. Они больше не плакали. Только улыбались — грустно, но светло. Джису выписался из больницы через полгода. Он вернулся в университет, но танцевать больше не мог — травмы давали о себе знать. Вместо этого он стал преподавать. И каждый раз, заходя в студию, он смотрел на зеркало, с которого так и не стёрли трещину — ту самую, что осталась после того дня. — Это был лучший танцор курса, — говорил он своим студентам. — Он научил меня, что свобода — это не место. Это состояние души. И за него стоит бороться. Он больше не винил себя. Чимин сам попрощался с ним в тот день. И Джису решил жить — за себя и за него. Мать Чонгука уехала из Сеула. Развелась с мужем — впервые в жизни осмелилась. Поселилась в маленьком доме у моря и каждый вечер смотрела на закат, думая о сыне. Она поставила на камин две фотографии: Чонгука и Чимина. И третью, пустую рамку — для того, кто так и не родился. — Ты был бы хорошим отцом, — сказала она однажды, глядя на фото сына. — Может быть, не идеальным. Но любящим. Таким, каким тебя не научили быть. Она не плакала. Она просто смотрела на море и верила, что где-то там, за горизонтом, он нашёл свой покой.

***

А в другой Вселенной был май. Солнце заливало зелёный холм, на котором стоял дом — не загородный, не особняк, а простой уютный дом с голубыми ставнями и садом. Чимин сидел на веранде и смеялся. Его светлые волосы развевались на ветру, и морщинок у глаз стало чуть больше, но глаза сияли так же ярко, как в девятнадцать. Чонгук сидел рядом и смотрел на него — не с голодом, не с одержимостью, а с теплом. Просто смотрел и улыбался. Его татуировка «박지민» всё ещё была на груди, но теперь она не напоминала о боли. Она была просто признанием в любви. — Папа! — закричал кто-то с лужайки. Маленькая девочка с тёмными глазами и светлыми волосами бежала к ним, размахивая букетом ромашек. Чонгук подхватил её на руки и закружил, а Чимин смеялся, глядя на них. — Я люблю вас, — сказал он. — Мы знаем, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни капли собственничества. Только нежность. Только покой. В этой Вселенной они научились любить правильно. Без клеток. Без боли. Без страха. В этой Вселенной они были вместе — втроём. И это было навсегда. На Земле ветер перевернул последнюю страницу дневника, оставленного на могиле. Там, под датой, которой уже не существовало, Чимин написал когда-то: «Смерть — это не конец. Это только дверь. И я знаю: он войдёт в неё за мной. Мы встретимся там, где нас не найдут. Где не будет ревности. Где любовь — это свобода. Где мы наконец будем счастливы. Жди меня. Я уже иду». Дождь смыл чернила, но слова остались в сердце каждого, кто прочитал эту историю. Историю о любви, которая убила — и о любви, которая воскресла.