Тише, Малфой

К следующему вечеру Драко уже почти успел убедить себя, что разговор с Панси был неприятной, но в целом полезной процедурой, вроде визита к целителю, который сначала ставит тебе диагноз, потом оскорбляет твою родословную, а в конце ещё требует благодарности за профессионализм. Он не собирался признавать, что какие-то её слова задержались в голове дольше, чем следовало, хотя с самого утра ловил себя на том, что вспоминает не общий диагноз, не язвительные комментарии про ревность и даже не угрозу ампутации общения, а одну конкретную фразу: Тео вчера порезался. Фраза оказалась мерзкой именно из-за своей живучести. Её невозможно было положить рядом с учебниками, спрятать под расписанием, заглушить разговорами, заесть завтраком или утопить в обычной малфоевской злости. Она всплывала всякий раз, когда Тео проходил мимо за слизеринским столом, отвечал Слагхорну на зельях или сидел у окна в общей комнате с книгой и делал вид, что шум его не цепляет, хотя большой палец давил на корешок слишком сильно. Драко видел этот палец. Разумеется, видел. В последние дни он вообще видел слишком много Нотта, и это уже становилось отдельной дисциплиной, которую ему следовало бы провалить из принципа. После ужина в слизеринской гостиной снова собрались люди, потому что конец недели в Хогвартсе, по мнению чистокровных наследников, требовал свечей, карт, споров, чужих секретов и хотя бы одного повода испортить кому-нибудь настроение. На столиках стояли чайники, графины с тыквенным соком, подносы с пирожками, миска с яблоками и какая-то подозрительная сладкая настойка, которую Миллисент уверяла считать сиропом от кашля, хотя кашляющих рядом почему-то становилось всё веселее. У камина Блейз раскладывал карты, Панси сидела рядом с видом женщины, уже пожалевшей о своём присутствии, а Тео занял кресло чуть в стороне, то самое другое кресло, выбранное вчера после их странного лестничного перемирия, и читал с таким лицом, будто книга была единственным участником вечера, достойным хотя бы минимального уважения. Драко сидел напротив, держал в руке чашку чая и притворялся, что его устраивает собственное местоположение. Получалось почти убедительно, если закрыть глаза на то, что Тео находился в пределах взгляда, Панси — в пределах диагноза, Блейз — в пределах любой беды, а сам Драко — в пределах себя, что уже осложняло вечер. Ставка продолжалась, только после вчерашнего разговора на лестнице она как будто сменила материал: вчера это ещё была пьяная бумажка с идиотскими условиями, сегодня — вещь, которая лежала между ними даже в тишине и цеплялась за рукава, чашки, случайные взгляды и выбор места у камина. — Малфой, ты сегодня подозрительно не угрожаешь никому позвоночником, — сказал Блейз, тасуя колоду с ленивым изяществом человека, который умел превращать даже бытовую магию в преступление против чужого спокойствия. — Панси, ты уверена, что диагноз был правильный? Может, мы случайно вылечили его, и теперь придётся знакомиться заново с более скучной версией. Панси посмотрела на Драко поверх чашки. — Не льсти себе. Драко не лечится, он временно затихает перед новой попыткой испортить жизнь всем вокруг с более дорогим выражением лица. — Я всё ещё здесь, — заметил Драко. — Да, дорогой, именно это мы и обсуждаем как коллективную проблему. Тео даже не поднял глаз от книги, но угол его рта сделал эту маленькую раздражающую вещь, от которой Драко почти физически почувствовал желание сказать что-нибудь грубое. Он сдержался. Из собственного величия, воспитания и общей усталости от того, что каждое слово рядом с Ноттом теперь могло оказаться оскорблением, признанием или, к несчастью, сразу обоими вариантами. — Нотт, — сказал Драко, выбирая самый безопасный способ быть невыносимым, — если ты собираешься читать весь вечер, можешь хотя бы делать это с меньшим выражением лица человека, которого насильно привели на похороны чужого интеллекта. Тео перевернул страницу. — Я как раз на них и присутствую. Ты просто ещё дышишь, поэтому церемония затянулась. Блейз довольно поднял палец. — Вот. Я скучал по этому обмену культурными ценностями. Драко сразу выглядит живее, когда ему напоминают о перспективе интеллектуальной смерти. — Забини, твоя радость от чужого конфликта уже перешла стадию хобби и стала неприятной чертой характера, — сказала Панси, отбирая у него одну карту и рассматривая рубашку. — Хотя, будем честны, остальные черты у тебя тоже неприятные, так что общий ансамбль выдержан. — Панси, ты сегодня почти ласковая. — Я сегодня сытая. Не путай. В комнате было тепло от камина, зелёный огонь ложился на лица неровными отсветами, и всё на несколько минут даже выглядело почти терпимо: карты, чай, чужие подколы, Тео с книгой, Драко с чашкой, Панси, которая делала вид, что не следит за каждым движением этих двух идиотов, и Блейз, который следил совершенно открыто, потому что стыда у него хватало только на декоративные цели. Драко поймал себя на мысли, что мог бы просидеть так весь вечер, если никто не начнёт трогать Нотта, Нотт не начнёт специально позволять себя трогать, Панси не произнесёт слово «ревность», а Блейз не решит, что тишина нуждается в художественном поджоге. Разумеется, именно тогда к камину подошёл Ричард Эйвери. Он не был близким другом их компании, но появлялся рядом достаточно часто, чтобы считать себя своим, а таких людей Драко особенно не любил: они пользовались чужим пространством, чужими шутками, чужими связями и потом удивлялись, когда кто-нибудь предлагал им выйти в коридор для уточнения статуса. Эйвери был из тех чистокровных парней, которые слишком рано начали говорить голосом отцов и слишком поздно поняли, что чужие фамилии не всегда превращают их в значимых людей. Высокий, темноволосый, с гладкой улыбкой, в идеально застёгнутой мантии, он держал в руке стакан с тыквенным соком так, будто даже сок обязан был уважать его происхождение. — Забини, у вас тут принимают новых игроков или стол уже занят пациентами Паркинсон? — спросил он, останавливаясь рядом с креслом Тео. Панси подняла глаза. — Эйвери, если ты пришёл пошутить, предупреждаю: у меня тяжёлый день, низкая терпимость к посредственности и очень хорошая память на лица, которые просили боль. Блейз улыбнулся. — Садись, Ричард. Нам как раз не хватало человека, который произносит фамилии так, будто ждёт, что стены начнут аплодировать. Эйвери засмеялся, явно решив, что его приняли. Драко уже тогда почувствовал неприятный зуд под кожей: слишком самоуверенный смех, слишком свободное место рядом с креслом Тео, слишком много людей в комнате, которые после вчерашнего должны были бы понять, что некоторые темы лучше открывать только при наличии завещания. Тео перелистнул страницу и не посмотрел на Эйвери. — Если ты садишься, постарайся не занять весь воздух. У нас тут и так вечер на грани выживаемости. — Нотт, — Эйвери опёрся ладонью о спинку его кресла, и Драко заметил это движение раньше, чем успел решить, что замечать его нельзя. — Ты всегда такой приветливый или это фамильная черта? Говорят, у Ноттов гостеприимство вообще специфическое: пригласят, улыбнутся, а потом обнаружишь, что подписал что-то неприятное мелким шрифтом. Тео поднял глаза от книги медленно, без резкости. — Эйвери, если ты когда-нибудь подпишешь что-то, кроме поздравительной открытки под диктовку матери, мы обязательно отметим этот шаг в сторону грамотности. Блейз тихо фыркнул. Панси улыбнулась краем губ, и на этом разумный человек мог бы остановиться, сохранив лицо, зубы и остатки вечера. Эйвери, к сожалению, разумным человеком сегодня себя не показал, а компания вокруг, видимо, слишком поощряла людей с плохим чувством края. — Осторожно, Нотт, — сказал он, всё ещё держась за спинку кресла. — У тебя и так семья с репутацией людей, которые слишком красиво говорят, пока кто-нибудь другой не начинает проверять сейфы и родословные. Не хотелось бы, чтобы ты подтверждал старые слухи прямо перед камином. Панси перестала улыбаться. Блейз положил карты на стол. Драко почувствовал, как чашка в его руке стала горячее, хотя чай уже успел остыть. Он посмотрел на пальцы Эйвери на спинке кресла, потом на лицо Тео. Нотт почти никак не изменился. Вот именно это и выбесило сильнее всего. Он только закрыл книгу на пальце, сохранив страницу, и посмотрел на Эйвери так, будто уже прикинул три способа уничтожить его словами и выбирал тот, после которого меньше придётся разговаривать с преподавателями. — Какие именно слухи? — спросил Тео сухо. — Те, где твой отец пытался выпросить у моего консультацию по наследству, а потом три месяца называл это “старым чистокровным сотрудничеством”? Или те, где Эйвери так боятся Ноттов, что всё равно приходят к ним, когда собственных мозгов хватает только на красивый перстень и дурное воспитание? Эйвери чуть побледнел, но быстро вернул себе улыбку. Драко знал эту улыбку. Так улыбались люди, которые уже получили удар, но считали, что отыграться можно грязнее. Ему надо было вмешаться раньше. Встать. Поставить чашку. Сказать что-то до того, как Эйвери продолжит. Он не успел, потому что в следующую секунду Эйвери наклонился ближе к Тео и сказал негромко, но достаточно отчётливо, чтобы у камина услышали все: — Смешно слышать про воспитание от человека, которого в собственной семье, говорят, держат рядом только потому, что Ноттам нужен хоть кто-то с лицом для приличных приёмов. Хотя, может, Малфой поэтому и носится с тобой как с дорогой мебелью: у вас, видимо, привычка переходить из одного тёмного дома в другой вместе с инвентарём. В комнате сразу стало тише. Несколько голосов оборвались, кто-то у карточного стола поднял голову, Миллисент на диване перестала жевать пирожок, Панси медленно поставила чашку на блюдце, а Тео, всё ещё сидящий в кресле, посмотрел на Эйвери так спокойно, что любому разумному человеку следовало бы отступить, уехать из страны и сменить фамилию на менее запоминающуюся. Драко поднялся так быстро, что сам не запомнил движения целиком: чашка оказалась на столе, стул скрипнул по полу, расстояние между ним и Эйвери исчезло, пока остальные ещё решали, можно ли превратить это в шутку. Он остановился почти вплотную, взял Эйвери за ворот мантии и дёрнул от кресла так резко, что тот врезался спиной в край стола, а карты Блейза разлетелись по полу. — Не трогай его, — сказал Драко. Голос вышел тихим, и от этого, кажется, стало хуже. Эйвери моргнул, глупо, растерянно, будто только что понял, что чужие фамилии не работают как щит, если перед тобой стоит Малфой с лицом человека, который уже выбрал часть твоего тела для будущей демонстрации. Панси поднялась следом. — Драко. Он не повернул головы. — Заткнись, Панси. — Вот это, конечно, зрелый этап лечения, — сказала она, но голос у неё стал осторожнее. Блейз тоже встал, уже без улыбки, и медленно обошёл стол сбоку, будто собирался оказаться достаточно близко, чтобы вмешаться, и достаточно далеко, чтобы не стать первой жертвой. — Малфой, — произнёс он, — я ценю драматизм, правда, но если ты сейчас размажешь Эйвери по камину, домовики будут недовольны, а я уже устал переписывать коэффициенты из-за твоей любви к внезапным преступлениям. — Он сам попросил, — сказал Драко, глядя только на Эйвери. Эйвери попытался усмехнуться, но вышло плохо, потому что Драко держал его за ворот слишком крепко, ткань уже перекосилась, а дорогая булавка у горла съехала набок. — Малфой, ты серьёзно? Из-за Нотта? Я просто сказал… — Я слышал, что ты сказал. — Тогда должен понимать, что это шутка. Драко чуть наклонил голову, и Эйвери наконец перестал улыбаться окончательно. — Ричард, у тебя отвратительный вкус в шутках, слабая фантазия, завышенная самооценка и удивительная вера в то, что твоё горло создано исключительно для речи. Не испытывай моё желание расширить его функции. Панси тихо выругалась. Тео всё ещё сидел в кресле. Он не встал сразу, и это почему-то било по Драко почти так же сильно, как чужая фраза. Нотт смотрел на его руку на вороте Эйвери, на сбившуюся булавку, на побелевшие костяшки, и лицо у него было почти пустым. Драко уже слишком хорошо знал это “почти”; под ним что-то двигалось, медленно, опасно, без единого лишнего жеста. — Драко, отпусти его, — сказал Тео. Вот это тоже ударило не туда, куда должно было. Драко повернул голову. — Что? — Отпусти его. Эйвери, явно решив, что ситуация хоть как-то повернулась в его пользу, попытался выпрямиться. — Видишь, даже Нотт понимает, что… Драко толкнул его обратно к столу одним движением. — Ты рот сейчас закроешь сам или мне помочь так, чтобы у тебя потом голос стал семейной легендой? Эйвери сглотнул. В комнате кто-то шепнул что-то слишком громко, Панси бросила туда такой взгляд, что шёпот умер без похорон. Тео поднялся из кресла наконец, медленно, с книгой в руке, и подошёл ближе. Он остановился сбоку от Драко, не касаясь его, хотя расстояние позволяло. Это было в его стиле: подойти достаточно близко, чтобы вмешаться, и оставить между ними ровно столько воздуха, чтобы Драко мог сам решить, станет ли этот воздух пропастью или выходом. — Малфой, — сказал Тео уже тише, — отпусти. Он не стоит твоего письма домой. — Мне плевать на письмо домой. — Я вижу. Поэтому и говорю. Драко снова посмотрел на Эйвери. Тот уже не выглядел наглым. Теперь он выглядел злым, испуганным и униженным одновременно, а это всегда была опасная смесь для человека с родителями, которые учили его гордости раньше грамматики. Драко мог бы ударить. Очень легко. Не кулаком даже, магией — быстрее, чище, привычнее. Проклятие уже стояло где-то на языке, аккуратное, болезненное, достаточно неприятное для больничного крыла и достаточно контролируемое, чтобы потом сказать: “Я всего лишь поставил его на место”. Поставил на место. От этой мысли Драко стало ещё злее. — Извинись, — сказал он. Эйвери посмотрел на него так, будто не сразу понял слово. — Что? — Извинись перед Ноттом. Сейчас. — Ты охренел? — Ричард, если я охренею по-настоящему, ты узнаешь это не по вопросительной интонации. Блейз медленно провёл ладонью по лицу. — Это, конечно, самый неудачный вечер для Эйвери, но как материал для будущих пересказов он уже почти бесценен. Панси ткнула его локтем. — Блейз, заткнись хотя бы из уважения к возможной уголовной перспективе. — Я уважаю. Внутренне. Эйвери перевёл взгляд на Тео, и вот тут Драко увидел в его лице новый приступ глупости. Он, наверное, собирался сказать что-нибудь ещё. Может, короткое, мерзкое, последнее. Может, “сам справится” или “его-то чего спрашивать”. Драко понял это по тому, как Эйвери вдохнул, как чуть дёрнулась его верхняя губа, как взгляд скользнул к Тео с тем самым снисходительным презрением, которое чистокровные мальчики выучивали на семейных приёмах задолго до того, как начинали понимать смысл собственных слов. Драко отпустил ворот Эйвери только для того, чтобы в следующую секунду ударить его плечом в грудь и вжать спиной в стену рядом с камином. Без палочки. Грубо, по-маггловски, так быстро, что несколько человек ахнули, а у Панси наконец сорвалось настоящее: — Драко, блядь! Эйвери ударился затылком о камень, несильно, но достаточно, чтобы лицо у него на секунду потеряло всю дорогую выученную спесь. Драко стоял близко, рукой упираясь в стену рядом с его плечом, и чувствовал не триумф, а злость такой плотности, что она мешала дышать. Чужие слова про Тео и семью стояли в воздухе до сих пор, как запах гари после плохо потушенного огня. — Ты сейчас извинишься, — сказал Драко ровно. — Потом уйдёшь к своим друзьям, если они после этого вечера всё ещё захотят стоять рядом, и до конца недели будешь смотреть на Нотта так, как смотрят на старший курс, открытую дверь и собственный шанс не стать учебным примером. С уважением, Ричард. Хотя я понимаю, что для тебя это слово почти иностранное. — Да пошёл ты, Малфой, — выдавил Эйвери, но голос уже дрожал от злости и страха, что делало фразу куда менее впечатляющей. — Не туда, — ответил Драко. — Повторяю для людей, у которых в семье, видимо, экономили на слухе: извиняйся. Тео подошёл ближе и положил руку Драко на предплечье. Пальцы просто легли поверх рукава, без рывка, без попытки оттащить силой, и это маленькое давление сработало сильнее всех слов в комнате. Драко резко вдохнул, ещё секунду смотрел на Эйвери, потом отступил на полшага. Достаточно, чтобы Эйвери мог дышать без стены в позвоночнике; слишком мало, чтобы кто-то решил, будто ему вернули достоинство. — Извинись, — сказал Тео. Эйвери перевёл на него взгляд. На этот раз без улыбки. Он поправил ворот, дотронулся до затылка, скосил глаза на Панси, Блейза, Драко, на остальных слизеринцев у камина, которые теперь уже делали вид, что случайно стали свидетелями общественного самоубийства. Потом процедил: — Нотт, я перегнул. Тео смотрел на него несколько секунд. — Да, Ричард. Но признание базовых фактов тебе идёт, продолжай развиваться. Блейз тихо сказал: — Ох, вот это я бы вышил на салфетке. Панси схватила его за рукав, потому что Блейз явно был на грани очередного комментария, который мог снова взорвать комнату. Эйвери оттолкнулся от стены, поправил мантию и ушёл к выходу из гостиной с выражением человека, который собирался потом рассказывать, что сам решил уйти. Никто его не остановил. Несколько студентов быстро отвели глаза, Миллисент наконец доела пирожок, кто-то у стола попытался поднять карты, а зелёный огонь в камине продолжал гореть так спокойно, словно в этой комнате только что не прошла маленькая репетиция дуэли. Драко стоял у стены и чувствовал, как запоздалая дрожь проходит по пальцам. Он ненавидел это. Со злостью он как раз умел жить; момент после раздражал гораздо сильнее, потому что тело ещё хотело драки, а мозг уже начинал подсовывать неудобные детали: лицо Панси, рука Тео на его предплечье, слово “инвентарь”, Эйвери, вжатый в стену, и собственный голос, произносящий “не трогай его” так, будто это не реплика, а признание, вырванное с мясом. Панси подошла первой. — Я должна сказать много вещей, — произнесла она, глядя на Драко так, будто выбирала между пощёчиной и лекцией. — Но начну с самой короткой: ты идиот. — Как свежо, — ответил Драко, всё ещё глядя в сторону двери, через которую ушёл Эйвери. — Драко, я серьёзно. Ты чуть не устроил драку в общей комнате. — Он оскорбил Нотта. — Я слышала, у меня уши, к несчастью, до сих пор работают. Я также слышала, как ты угрожал человеку горлом, позвоночником и, кажется, будущим его фамильной линии, хотя последнее могло быть твоим лицом, оно сегодня особенно разговорчивое. Блейз поднял карту с пола и аккуратно положил её на стол. — Справедливости ради, Эйвери выбрал самый быстрый путь к смерти и прошёл его с уверенностью человека, который никогда не читал предупреждающих табличек. — Блейз, — Панси даже не повернулась, — сейчас не время быть обаятельным паразитом. — У меня нет другого режима, но я попробую стоять тихо и портить воздух эстетически. Тео всё это время молчал, и вот это начало раздражать сильнее всего. Драко повернулся к нему, ожидая чего угодно: сухой благодарности, едкой фразы, насмешки, упрёка, может быть, даже того самого спокойного “умница”, от которого у Драко уже появлялось желание совершить что-нибудь отвратительное. Но Тео стоял рядом с креслом, держал закрытую книгу в руке и смотрел на место у стены, где ещё минуту назад был Эйвери. — Нотт, — сказал Драко. Тео поднял глаза. — Что? — Ты, видимо, собираешься молчать до утра? Очень удобно. Почти уважительно к общему уровню идиотизма. — Я собираюсь поговорить с тобой в коридоре. Панси медленно закрыла глаза. — Конечно. Потому что предыдущие разговоры в коридорах у вас проходили так здорово, что грех не развить традицию. Блейз поднял руку. — Я могу пойти как наблюдатель, летописец и, при необходимости, человек, который будет кричать “не в лицо, оно дорогое”. — Забини, — одновременно сказали Драко, Тео и Панси. Блейз улыбнулся. — Вот это уже почти семейное. Драко посмотрел на Тео, потом на дверь, потом снова на Тео и пошёл первым, потому что если остаться в гостиной ещё на минуту, Панси начнёт вторую часть диагноза, Блейз придумает название произошедшему, а Тео продолжит молчать так, будто в этом молчании есть право судить. Коридор встретил их привычным холодом, влажным камнем, слабым светом факелов и редким эхом шагов где-то выше. После общей комнаты здесь было почти пусто, но не спокойно. Драко уже знал, что спокойствие рядом с Ноттом — это просто пауза, в которой кто-то выбирает более точное оружие. Тео закрыл дверь за собой и остановился на расстоянии нескольких шагов. — Ты доволен? — спросил он. Драко резко повернулся. — Прости? — Ты услышал. — Нет, Нотт, я хочу насладиться тем, как ты сейчас собираешься сделать из меня виноватого, хотя Эйвери только что полил грязью твою семью и тебя заодно. — Я спросил, доволен ли ты. — Нет, блядь, я в восторге. Всегда мечтал провести вечер, удерживая чистокровного дегенерата за ворот, пока ты сидишь с лицом человека, который решил позволить всем закончить свою маленькую сцену. Тео чуть прищурился. — То есть проблема в том, что я не вскочил первым? — Проблема в том, что он вообще открыл рот. — И ты решил закрыть его за меня. — Кто-то должен был. Вот тут Тео изменился. Ненамного. Просто лицо стало тише, взгляд — темнее, пальцы на книге сжались крепче. Драко увидел это и почти сразу понял, что сейчас будет плохо, потому что Нотт не выглядел благодарным. Ни капли. Он выглядел так, будто Эйвери сказал одну мерзость, а Драко, сам того не заметив, готовился добавить вторую, только в другой упаковке. — Ты сейчас защищал меня или свою привычку считать меня частью интерьера? — спросил Тео. Драко застыл. Фраза попала слишком точно, куда-то ниже злости. Он почувствовал, как на секунду воздух в коридоре стал плотнее, как пальцы сами сжались, как внутри вспыхнуло желание ответить сразу, громко, так, чтобы Тео отступил, замолчал, пожалел о собственной фразе. Но Тео стоял напротив, с книгой в руке, с усталостью в лице, с этим проклятым знанием о Драко, которое иногда казалось почти незаконным. — Ты серьёзно? — сказал Драко тихо. — Очень. — Я только что чуть не врезал человеку за тебя. — Я заметил. Вся гостиная заметила. Думаю, если повезёт, к завтраку заметит половина школы. — И ты сейчас решил устроить мне допрос? — Да. Удивительно, правда? Человек, из-за которого ты чуть не сорвался, имеет наглость спросить, что именно ты там защищал. Драко рассмеялся, но смех вышел резким и пустым. — Ты невозможен. — Удобное слово. Им можно накрыть всё, что тебе не хочется разбирать. — Я защищал тебя, идиот. — Почему? Драко сделал шаг к нему. — Потому что он сказал мерзость. — Про меня мерзости говорят не первый год, Малфой. Ты просто раньше не всегда считал нужным вжимать людей в стены. — Раньше они не говорили это при мне. Тео долго смотрел на него, и этот взгляд вдруг оказался хуже вопроса. — Вот, — сказал он наконец. — При тебе. Драко почувствовал, как злость вспыхивает снова, уже горячее, потому что Тео взял одну формулировку и вытащил из неё всё самое уродливое. — Не выворачивай. — Я не выворачиваю. Я слушаю. Ты защищал меня, потому что он оскорбил меня, или потому что он сделал это в твоей комнате, рядом с твоим креслом, перед твоими людьми и нарушил твоё представление о том, как должны обращаться с тем, что стоит рядом с тобой? — Ты сейчас хочешь, чтобы я пожалел, что вмешался? — Я хочу понять, вмешался ли ты ради меня или ради себя. — Какая разница, если Эйвери теперь хотя бы заткнётся? — Большая. — Для кого? — Для меня. Эти два слова прозвучали без нажима, и от этого Драко стало хуже, чем от любой насмешки. Он отвернулся к стене, провёл ладонью по волосам, испортил укладку и тут же разозлился ещё сильнее, потому что даже волосы сегодня решили принять участие в общем позоре. Потом повернулся обратно, уже не пытаясь выглядеть спокойным. — Ты хотел, чтобы я сидел и слушал? Чтобы я позволил ему говорить про тебя как про вещь? Про твою семью? Про то, что тебя можно таскать из дома в дом как дорогую мебель? Вот этого ты хотел, Нотт? Чтобы я проявил чёртову зрелость и подождал, пока ты сам красиво отрежешь ему голову одной своей сухой фразой? — Я хотел, чтобы ты хотя бы понимал, почему злишься. — Я злюсь, потому что он тронул тебя. Тео замолчал. Драко понял, что сказал, только когда фраза уже оказалась между ними. Не “оскорбил”. Не “сказал”. Не “перешёл границу”. Тронул. Слово вышло слишком простым и слишком точным, и теперь стояло в коридоре, пахнущем камнем и дымом, как улика, которую нельзя поджечь без свидетелей. Тео посмотрел на него внимательнее. — Тронул меня? — Не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — У тебя лицо человека, который уже написал три варианта ответа, и все три хочется придушить. — Драко. — Что? — Ты понимаешь, как это звучит? — Да, Нотт. Я не идиот. Тео чуть поднял брови. — Смелое заявление после последних четырёх дней. — Господи, ты невыносим. Человека только что почти размазали по стене в твою честь, а ты всё равно умудряешься выглядеть так, будто я неправильно оформил заявление. — В мою честь мне бы хватило меньше угроз и больше понимания, что я не нуждаюсь в хозяине. — Я не твой хозяин. — Тогда перестань звучать так, будто сдаёшь имущество по описи. Драко шагнул ближе, и расстояние между ними снова стало опасным. Он уже почти ненавидел этот коридор за то, что в нём слишком удобно было становиться честным против воли. Тео не двигался. Держал книгу, смотрел на Драко и ждал, как всегда ждал в самые отвратительные моменты, будто знал: если молчать достаточно долго, Малфой сам принесёт нужную слабость в зубах и ещё сделает вид, что это угроза. — Я не считаю тебя имуществом, — сказал Драко. — А чем считаешь? Вопрос был слишком простой и потому опасный. Драко мог бы сказать “другом”, но после Роули, локтя, коридора, ревности и “не трогай его” это слово выглядело дешёвым убежищем, куда уже поздно прятаться. Мог бы сказать “Ноттом”, “проблемой”, “человеком, который слишком много о себе думает”, “проклятием на мою нервную систему”. Все варианты были привычными, удобными, острыми и трусливыми одновременно. — Человеком, которого я не хочу слышать в чужом рту, — сказал он наконец. Тео выдохнул почти неслышно. — Это всё ещё звучит как собственничество. — Тогда у тебя проблемы со слухом. — У меня проблемы с тем, что ты называешь заботу языком захвата территории. — А у меня проблемы с тем, что ты любое движение в твою сторону объявляешь попыткой поставить на тебя фамильную печать. — Потому что у тебя печать в руке с первого курса, Малфой. Ты просто удивляешься каждый раз, когда кто-то отказывается подставлять лоб. Драко хотел вспыхнуть, но усталость вдруг ударила сильнее. Он посмотрел на Тео и увидел, как тот держит плечи слишком ровно, как пальцы всё ещё сжимают книгу, как под спокойствием сидит старое, привычное ожидание чужого присвоения. Тео боялся этого. Не Драко целиком, не его злости, не угроз, не даже почти-драки. Он боялся стать частью чужого порядка, красивой вещью рядом с человеком, который сам не понимает, где заканчивается привязанность и начинается право собственности. Панси, будь она проклята, опять оказалась права. — Я не хотел, чтобы он говорил это о тебе, — сказал Драко уже тише. — И да, возможно, я сказал это так, будто ты мой грёбаный фамильный диван, потому что я, как ты любезно напоминаешь каждые десять минут, эмоционально развит примерно на уровне дорогой чернильницы. Но я не стоял там и не думал: “О, мою мебель оскорбили”. Я услышал, как он сказал про тебя эту грязь, и у меня в голове просто… — Он махнул рукой, не найдя нормального слова, и от этого разозлился на себя ещё сильнее. — Да хрен его знает, что у меня в голове. Там, видимо, Блейз с факелом и Панси с диагнозом. Тео смотрел на него долго. Очень долго. Потом угол его рта дрогнул. — Мрачная картина. Сочувствую твоей голове. — Не надо мне сочувствовать. Это унизительно и, кажется, заразно. — Ты сейчас почти объяснил. — Не привыкай. — Уже боюсь. Драко провёл ладонью по лицу и почувствовал, что злость начала расходиться, оставляя после себя усталость, стыд и какое-то совершенно идиотское облегчение от того, что Тео всё ещё стоит здесь, в коридоре, а не ушёл обратно в гостиную молчать так, чтобы все стены чувствовали себя виноватыми. — Он правда перегнул, — сказал Тео. Драко посмотрел на него. — Эйвери? — Нет, блядь, портрет у лестницы. Конечно Эйвери. — Вот видишь. — Я и без тебя это видел. — Знаю. — Тогда зачем ты полез первым? Драко усмехнулся, но на этот раз без прежней резкости. — Потому что у меня, как выяснилось, проблемы с тем, что тебя трогают. Тео опустил взгляд на его руку, потом снова поднял глаза. — Это звучит опасно. — Всё, что связано с тобой, последние дни звучит опасно. Ты вообще ходячее нарушение техники безопасности с книгой под мышкой. — А ты ходячий протокол о самоуничтожении с фамильным гербом. — Прекрасно. Мы снова вернулись к приятной части разговора, где оба звучим как диагнозы. — Панси будет гордиться. — Панси будет делать ставки. — Блейз уже делает. Драко фыркнул. Тео тоже почти улыбнулся, и напряжение в коридоре на секунду стало другим: всё ещё острым, но уже без желания немедленно вжать кого-нибудь в камень. Драко посмотрел на дверь гостиной, за которой наверняка Блейз уже давал случившемуся название, а Панси собирала материал для второй лекции. — Нам придётся вернуться, — сказал он. — Можешь остаться здесь и написать Эйвери письмо с извинениями за недостаточно качественное запугивание. — Нотт, ещё слово, и я начну думать, что тебе понравилось. Тео посмотрел на него спокойно. — Местами. Драко закрыл глаза. — Я тебя предупреждал насчёт этого слова. — И всё ещё ничего не сделал. — Провоцируешь? — Проверяю, насколько сильно тебя держит сегодняшний приступ самоконтроля. Драко открыл глаза и посмотрел на него уже ближе, чем собирался. Тео не отступил. Между ними оставалось совсем немного места, и этот остаток пространства вдруг стал заметным, как край стола, на который можно наткнуться бедром в темноте. Драко вспомнил руку на предплечье. Вспомнил “отпусти”. Вспомнил, как Тео сказал Эйвери извиняться тем же голосом, которым мог бы заказать чай. Вспомнил “ты сейчас защищал меня или свою привычку считать меня частью интерьера?” и почувствовал, что вопрос всё ещё висит между ними, даже если они уже обложили его сарказмом с обеих сторон. — Я не буду извиняться за то, что сорвался на Эйвери, — сказал он. — Я и не прошу. — И за то, что сказал “не трогай его”, тоже. — Я слышал. — Хорошо. — Просто в следующий раз попробуй не звучать так, будто я стою между твоим креслом и фамильным ковром. Драко сжал зубы, но на этот раз раздражение вышло почти усталым. — Я постараюсь выбрать более современную форму собственнического припадка. — Благодарю за работу над собой. — Не благодари. Она всё равно будет отвратительной. — Я не сомневался. Они вернулись в гостиную через несколько минут, и, конечно, все сделали вид, что не смотрят, что у слизеринцев обычно означало максимально пристальное наблюдение без формального поворота головы. Панси сидела у камина с чашкой, Блейз рядом аккуратно собирал карты в стопку, Миллисент снова ела пирожок, но теперь уже с выражением человека, который пережил чужую драму и заслужил углеводы. Эйвери в комнате не было. Это, пожалуй, было самым разумным его поступком за вечер. — Ну? — спросила Панси, когда Драко сел напротив неё, а Тео занял кресло рядом с камином, снова другое, хотя теперь даже выбор кресла выглядел как небольшая политическая декларация. — Что “ну”? — Драко взял чашку, обнаружил, что чай остыл, и всё равно сделал глоток, потому что рукам надо было чем-то заняться. — Кто-нибудь из вас извинился, признал проблему, сформулировал эмоцию или хотя бы не ухудшил ситуацию до состояния, при котором мне надо доставать лопату? Тео открыл книгу, но смотреть в неё не стал. — Мы обсудили мебель. Панси очень медленно повернула голову к Драко. — Драко. — Не начинай, — сказал он. — Обсуждение было продуктивным. Блейз оживился. — О, мне уже нравится. Ваша продуктивность обычно выглядит как “никто не умер, но несколько человек теперь хотят”. Это был такой формат? — Забини, — сказал Драко, — если ты сейчас полезешь в детали, я расскажу всем, что ты трансфигурируешь огрызки в маленькие сувениры и оставляешь людям на память, как особенно мерзкая фея-крёстная. Тео поднял глаза от книги. — Он оставил мне пуговицу. Панси посмотрела на Блейза. — Ты что сделал? Блейз на секунду выглядел почти оскорблённым. — Это был жест поддержки. — Это было бытовое домогательство к пространству, — сказал Тео. — Поддержка у тебя, Забини, выглядит так, будто ты пометил территорию и назвал это дружбой, — добавил Драко. Блейз приложил руку к груди. — Я поражён. Вас двоих почти размазало об эмоциональную стену, а вы уже объединились против моего искусства. Может, Панси правда хороший врач. — Я не врач, — сказала Панси. — Я человек, который слишком долго живёт рядом с последствиями мужского воспитания. Драко посмотрел на Тео поверх чашки. Тео, разумеется, уже смотрел на него. Не открыто. Не долго. Просто достаточно, чтобы Драко понял: коридор не закончился. Почти-драка с Эйвери тоже. Слова про интерьер, про собственничество, про “тронул тебя” остались между ними, как карта под столом после партии, которую никто не хочет поднимать первым. Панси тихо вздохнула. — Драко, я всё-таки должна спросить, потому что иначе меня разорвёт от профессионального интереса. Ты понимаешь, что фраза “не трогай его” была, мягко говоря, показательной? — Панси. — Нет, правда. Я как диагност обязана отметить резкий прогресс заболевания: вчера у нас были локти, бокалы и угрозы позвоночнику, сегодня уже публичное “не трогай его” и попытка украсить стену Эйвери. К концу недели, такими темпами, ты случайно скажешь “мне неприятно” без угрозы третьим лицам, и я расплачусь прямо в суп. — Мы уже обсуждали, что ты слишком много говоришь. — А я уже отвечала, что ты слишком мало говоришь нужного. Тео перелистнул страницу. — Он сказал достаточно. Драко посмотрел на него сразу. Панси тоже. Блейз вообще застыл с картой в руке, будто жизнь внезапно дала ему сцену, ради которой стоило родиться особенно красивым и особенно бесполезным. — Правда? — спросила Панси. Тео не поднял глаз. — Для сегодняшнего уровня развития. Драко медленно поставил чашку на стол. — Нотт, ты сейчас сделал мне комплимент или оформил как неполноценного ученика? — Я могу делать несколько вещей одновременно. — Да, в основном портить мне настроение и выглядеть довольным. — Значит, я эффективен. Блейз с наслаждением выдохнул: — Вот теперь я спокоен. Романтический кризис пережит, пациенты снова оскорбляют друг друга в обычном режиме. — Забини, ещё одно слово “романтический”, и я всё-таки проверю, насколько ты хорошо помещаешься в камин, — сказал Драко. — Смотри, Панси, он вернулся. — Я заметила. К сожалению. Тео снова опустил взгляд в книгу, но Драко видел, что тот не читает. Держит страницу, смотрит в строчки, а сам остаётся где-то в коридоре, рядом с фразой про интерьер и рукой на предплечье. Драко тоже оставался там, хотя сидел у камина, слушал Блейза, отвечал Панси и делал вид, что вечер постепенно возвращается в обычную слизеринскую мерзость. Всё было почти привычно, если не считать того, что теперь он знал ещё одну вещь: чужие слова о Тео могут вытащить из него такую злость, с которой уже невозможно красиво сидеть в стороне. И Тео это тоже знал. Позже, когда гостиная начала редеть, Панси ушла за новой чашкой чая, Блейз увёл Миллисент в спор о том, можно ли считать угрозы Малфоя отдельной формой языка, а камин стал гореть ниже, Тео поднялся с кресла. Драко заметил это сразу и возненавидел себя за скорость реакции так привычно, что даже не стал внутренне спорить. Нотт подошёл к столу, где Драко всё ещё сидел с остывшим чаем, и положил перед ним серебряную булавку Эйвери, ту самую, которая съехала с ворота во время почти-драки и, видимо, упала на пол. — Трофей, — сказал Тео. Драко посмотрел на булавку, потом на него. — Ты подобрал это? — Блейз хотел оставить себе и назвать “памятник позвоночнику”. Я решил, что тебе будет полезнее. — Как заботливо. — Как практично. В следующий раз, когда решишь защищать меня от чужой мерзости, можешь сначала посмотреть на неё и вспомнить, что стены в гостиной дорогие. Драко взял булавку двумя пальцами, покрутил и усмехнулся. — Ты сейчас просишь меня быть аккуратнее? — Я прошу тебя не делать из меня повод для твоей красивой уголовной биографии. — Слишком поздно. Ты уже в ней отдельная глава. Тео посмотрел на него, и на этот раз в его лице мелькнуло что-то такое, от чего Драко пожалел о собственной фразе ещё до того, как успел решить, была ли она шуткой. Тео, конечно, спас их обоих. — Надеюсь, название приличное. — Не льсти себе. Что-нибудь вроде “Нотт снова испортил вечер, и все почему-то винят Малфоя”. — Длинно. Блейз бы сократил. — Блейз бы добавил подзаголовок и продал билеты. Тео кивнул. — Верно. Они помолчали, и это молчание снова стало тем самым новым, неудобным, но уже не настолько режущим. Драко положил булавку на край стола, рядом с чашкой. Тео посмотрел на неё, потом на руку Драко, потом снова на его лицо. — Малфой. — Что? — Спасибо. Драко замер на долю секунды, совсем чуть-чуть, но Тео, разумеется, увидел. В этом и была вся проклятая проблема с Теодором Ноттом: он видел даже те вещи, которые нормальные люди оставляли бы из уважения к чужой возможности выжить. — Вот теперь точно плохо закончится, — сказал Драко, откидываясь на спинку кресла. — Ты начал благодарить, я начал сдерживаться, Панси ставит диагнозы, Блейз трансфигурирует огрызки. Ещё немного, и Хогвартс провалится в озеро от стыда. — Ты мог бы просто сказать “пожалуйста”. — Мог бы. Но тогда ты испугался бы внезапной нормальности. Тео чуть усмехнулся. — Заботишься о моей нервной системе? Драко посмотрел на него поверх чашки. — Не привыкай. — Поздно, — сказал Тео тихо, и ушёл к своему креслу раньше, чем Драко успел понять, насколько именно это было шуткой. Драко остался за столом, глядя на серебряную булавку Эйвери, на остывший чай, на Тео у камина и на Панси, которая возвращалась с чашкой и уже смотрела так, будто прямо сейчас напишет новый диагноз в воздухе над его головой. Он мог бы спрятать булавку, выбросить, вернуть Эйвери с каким-нибудь особенно мерзким посланием. Вместо этого Драко сжал её в пальцах, почувствовал острый край застёжки и положил в карман мантии, как доказательство того, что вечер действительно случился. Ставка продолжалась, но теперь в ней появилась новая строка, которую никто не записывал на пергаменте: чужим Тео трогать нельзя. Драко, разумеется, всё ещё не собирался признавать, что это правило сформулировал он сам.