Плоть, что любила меня

Город спал под тяжелым, влажным одеялом тумана. Фонари — редкие, масляные — дрожали желтыми пятнами, вырывая из тьмы мокрую брусчатку. Где-то вдалеке скрипели колеса кареты, цокали лошадиные копыта, но здесь, в переулке, было тихо. Тихо и пахло кровью. Я стоял на карнизе трехэтажного дома, сложив руки на груди. Мои копыта — черные, с острым краем, как у горного козла, — едва касались камня. Я не ходил по земле. Я парил, когда хотел, а когда ступал, каждый шаг звучал глухо и тяжело: Ток. Ток. Мои волосы. Я провел по ним рукой, и они скользнули сквозь пальцы, как жидкий шелк. Цвета парного молока, с легким перламутровым отливом в свете луны. Они падали до середины спины, и ветер шевелил их, как водоросли в черной воде. Я смотрел вниз. Там, в луже грязи и конской мочи, лежал человек. Он не был мертв — пока. Его глаза, огромные, безумные, смотрели прямо на меня. Он видел меня. Сквозь туман, сквозь слои реальности. Он был чумазым, грязным, с разодранными в кровь пальцами, которыми он царапал камни. — Ты… — прохрипел он. — Ты не человек. Он не боялся. Он втягивал воздух, как собака, ищущая след, и я чувствовал, как его ноздри трепещут. Я усмехнулся. Медленно, с хрустом, я позволил своей челюсти выдвинуться вперед — ровно на пару дюймов, так, чтобы клыки блеснули в темноте. — Ну и что? — спросил я. Мой голос был бархатным, как мгла. — Ты собираешься меня поймать? — Я хочу тебя съесть, — выдохнул он. Вот тут я замер. Обычно люди кричат. Или молятся. Или бегут. А этот… этот желал. Я спустился к нему. Мои копыта стучали по брусчатке, оставляя мелкие сколы. Я подошел вплотную, наклонился, и мои волосы упали вперед, коснувшись его лица. Он застонал — не от страха. От восторга. — Как тебя зовут? — спросил я. — Макото, — прошептал он. Я взял его за подбородок. Мои когти — длинные, черные, как обсидиан, — оставили тонкие царапины на его коже. Я принюхался. Пахло железом, грязью, потом — и чем-то еще. Сладким. Гнилостным. Он уже был не совсем человек. Он сходил с ума по мне. — Ну что ж, Макото, — сказал я, отпуская его. — Развлеки меня. Я водил его за собой, как щенка. Я показывал ему жертв — пьяных матросов, бездомных, одиноких путешественников. Я садился на ящики или на бочки, закидывал ногу на ногу, и мои копыта мерно постукивали по дереву. Цок-цок-цок. — Ну же, — подбадривал я. — Покажи, как сильно ты голоден. Он привел меня в подвал. Там было темно, сыро и пахло железом и страхом. Его жертва — парень лет двадцати, связанный, с кляпом во рту — дрожал, глядя на нас. Я прислонился к стене, скрестив руки. Мои когти царапали собственную кожу, оставляя тонкие белые полосы, которые тут же затягивались. — Ну же, — повторил я, и мой голос сочился медом и ядом. — Покажи, как сильно ты меня любишь. Макото бросил на меня быстрый взгляд — полный обожания и безумия. А потом он начал. Он разорвал горло жертве, и кровь хлынула фонтаном, заливая его лицо, его руки. Парень захрипел, задергался. Макото жадно припал к ране, вгрызаясь в плоть, отрывая куски зубами, чавкая и давясь. Я наблюдал. Я смаковал это зрелище. Звуки: хруст разрываемых сухожилий, влажное чавканье, бульканье крови в легких умирающего. Запах: свежая кровь, пот, страх, и сладковатый, гнилостный аромат внутренностей, которые Макото начал вытаскивать. — Ты слишком торопишься, — сказал я тихо, приближаясь. Мои когти скользнули по его затылку, ласково. — Сними кожу. Под ней самое вкусное. Сало. Сухожилия. Наслаждайся. Чувствуй, как жизнь уходит между твоих пальцев. Макото застонал — от экстаза, от моей близости — и вгрызся еще глубже. Он сдирал кожу полосами, как чулок, и вгрызался в мясо. Его лицо было покрыто жиром и кровью. Он рычал. Но я видел — он смотрел на меня. Даже когда он жрал, его глаза искали мои. Он смотрел на мои длинные пальцы, на мои когти, на мои клыки, блестящие в темноте. Он хотел не просто людей. Он хотел меня. Однажды, когда он вытирал рот окровавленным рукавом, я подошел к нему сзади. Я прижался грудью к его спине — моя кожа была холодной, почти ледяной — и обвил его руками. Мои когти коснулись его живота, царапая ткань. — Ты думаешь, я не вижу? — прошептал я ему на ухо. — Ты хочешь вот это, да? Я взял его руку и приложил ее к своей груди. Под моей бледной, почти прозрачной кожей билось второе сердце. Оно пульсировало медленно, глубоко, как океанский прибой. Макото задрожал. Он развернулся, встал на колени, вжимаясь лицом в мой живот, обнимая мои бедра. Он целовал мои когти, мои пальцы, он лизал мои ладони. — Съешь меня, — бормотал он. — Пожалуйста. Хотя бы кусочек. Я хочу знать, какой ты на вкус. Я оттолкнул его ногой. Копыто ударило его в плечо, и он отлетел в стену. — Не торопись, — усмехнулся я. — Сначала докажи, что достоин. Я оставлял его. Каждый раз. Он убивал, он жрал, он прятал трупы в колодцах или закапывал в конюшнях. Но я делал так, что его находили. Я подсказывал соседям, я шептал стражникам их сны. И когда Макото, грязный, избитый, в цепях, стоял на коленях перед судьей, я появлялся. Я выходил из тени, где стены плавились от моего присутствия. Мои волосы молочно-белые струились, мои копыта стучали по каменному полу. Стража замирала в ужасе. Судья крестился. — Джей… — шептал Макото. — Джей, спаси. Я подходил к нему. Наклонялся. Мои когти касались его щек, оставляя кровоточащие борозды. — Зачем? — спрашивал я. — Ты разочаровываешь меня. Ты ешь, как свинья. Ты оставляешь следы. Ты не умеешь заметать за собой. Его глаза наполнялись слезами, но он не отводил взгляда. Он смотрел на меня с такой жаждой, с такой больной любовью, что я чувствовал ее как запах. Сладкий, тяжелый, гниющий. — Я сделаю лучше, — умолял он. — Я научусь. Только не бросай меня. Я исчезал. И он оставался. Его пытали, клеймили, но он не выдавал меня. Он принимал боль. Он любил боль, потому что она была единственным доказательством, что я существую. Он сбежал. Он нашел меня в заброшенном храме, где я сидел на алтаре, болтая ногами. Там было темно, сыро, пахло плесенью и ладаном. — Джей, — прошептал он. — Я больше не могу. Я убью любого, кого ты скажешь. Я съем любого. Но, пожалуйста… Он подошел. Он упал на колени, раздвинул мои бедра и прижался губами к моему паху. Я не был человеком — у меня не было пола в человеческом смысле. Но плоть моя была живой, подвижной, она реагировала на его прикосновения. — Ты хочешь этого? — спросил я, запрокидывая голову. Мои волосы струились по спине. Он застонал. Он царапал мои бедра, он вгрызался зубами в мою кожу, оставляя следы. Я позволил ему. Я чувствовал, как он сосет мою кровь, как его язык проводит по шрамам. — Сладкий, — выдохнул он. — Ты пахнешь серой и медом. Ты самый вкусный… Я схватил его за волосы. Я притянул его лицо к своему, впиваясь в его губы. Наши зубы стукались, мои клыки прокололи его язык, и мы пили кровь друг друга. Это было грязно, мерзко. Но я не дал ему большего. Я оттолкнул его, когда он попытался откусить кусок моей груди. — Нет, — сказал я, зализывая рану. — Еще рано. Его поймали снова. Теперь уже точно — толпа разъяренных горожан, вилы, факелы. Его вели к виселице. Он был окровавлен, он был сломан, он полз на коленях по грязной мостовой, оставляя кровавый след. — Джей! — кричал он. — Где ты?! Я сделал все, что ты просил! Я жрал ради тебя! Я убивал ради тебя! Я стоял на крыше таверны, скрестив руки. Мои копыта мерно постукивали по черепице. Ток-ток. Я наблюдал. Толпа ревела. Ему накинули петлю на шею. Он смотрел вверх, в небо, но видел только меня. Его глаза были красными, заплаканными, безумными. — Ты не придешь, — прошептал он, и голос его сорвался. — Ты никогда не придешь. Люк открылся. Он упал. Веревка дернулась. Раздался хруст — но не шейных позвонков. Это мои копыта сломали черепицу. Я спрыгнул. Я прошел сквозь толпу. Они расступались, они кричали, они крестились. Я подошел к виселице. Макото висел, его ноги дергались в агонии. Я смотрел ему в лицо — синее, с выпученными глазами, с языком, вывалившимся наружу. И я улыбнулся. Я взял его за лицо своими когтями. Я провел пальцами по его щекам. — Ну что, маленький каннибал, — сказал я тихо. — Теперь ты понимаешь? Мне не нужны твои жертвы. Мне нужна была твоя отчаянная любовь. И вот она. Вкуснее всего. Я вонзил свои когти ему в горло. Я оторвал его голову от тела — с хрустом, с треском разрываемых позвонков. Кровь хлынула на мои белые волосы, заливая их розовым. Голова была еще теплой. Его глаза смотрели на меня — все еще живые, все еще любящие. — Теперь ты мой, — прошептал я, поднося его голову к губам. Я поцеловал его в лоб, слизывая кровь. — Навсегда. Земля под моими копытами разверзлась. Адское пламя лизнуло мои ноги. Я шагнул вниз, прижимая его голову к груди, и мой смех разнесся над городом, как похоронный колокол. Мои волосы — молочные, розовые от крови — развевались за спиной, когда бездна поглотила нас. Я утащил его в ад. В самое сердце. Туда, где горели огни, и где я наконец-то мог наслаждаться им — кусая, съедая, слизывая каждую слезу с его мертвого лица. __________________________________________ Собачья верность. __________________________________________ В аду не было времени. Только боль, только ожидание — и голод. Всепоглощающий, выжигающий голод, который вгрызался в то немногое, что от меня осталось. Моя голова лежала на каменном алтаре в личных покоях Джея, и я всё чувствовал. Каждую пылинку, каждый отблеск адского пламени на стенах. Он сохранил мне зрение. Сохранил мне нервы. Сохранил мне сознание — специально. Он упивался моим ожиданием. Приходил редко. Садился рядом, забрасывал ногу на ногу, и его копыто мерно постукивало по камню: ток-ток-ток. Проводил когтем по моему лбу, оставляя неглубокую царапину, и слизывал выступившую кровь. — Ещё не время, мой маленький каннибал, — мурлыкал он. — Ты ждал меня там, наверху. Подожди ещё здесь. Я не мог говорить. У меня не было лёгких. Но мои губы всё ещё шевелились, и он читал по ним. «Прошу…» Он смеялся и исчезал. А я оставался — смотреть в багровый потолок и помнить вкус его кожи. Не знаю, сколько прошло времени. Может, месяцы. Может, десятилетия. Но однажды он пришёл не один. За ним, припадая к полу, ползло тело. Собачье тело. Крупный бродячий пёс с впалыми боками и мутными, голодными глазами. С его шеи капала кровь — Джей отсёк ему голову, оставив чистое, ровное основание. — Ты заслужил, — сказал Джей, и его молочные волосы колыхнулись, хотя ветра в аду не было. — Я дарю тебе тело. Не самое изящное, но ты не в том положении, чтобы привередничать. Меня подняли. Мою голову — мои волосы слиплись от запёкшейся крови, мои глаза бешено вращались — поднесли к собачьему туловищу. Я чувствовал запах псины, грязной шерсти, адской серы. Джей работал сам. Его когти протыкали плоть, стягивали сухожилия, сращивали вены и артерии. Боль была адской — в прямом смысле. Я не мог кричать, только беззвучно разевал рот, пока он пришивал мою голову к чужому телу. Когда всё закончилось, я рухнул на пол — на четыре лапы. Мои новые лапы дрожали. Хвост — у меня был хвост — поджался. Я попытался встать, но завалился на бок, ударившись мордой о камень. Джей смотрел сверху вниз, скрестив руки, и улыбался. — Чудно, — сказал он. — Просто чудно. Ты всегда был моей собакой, Макото. Теперь это видно всем. Я попытался ответить. Из моего горла вырвался хрип, переходящий в скулёж. Я хотел сказать «спасибо», хотел сказать «я тебя люблю», хотел сказать «я тебя ненавижу» — но получилось лишь влажное, жалкое поскуливание. — Ладно, — Джей махнул рукой. — Привыкай. Я приду позже. И ушёл. Я остался в его покоях. Учился ходить. Лапы скользили по камню, когти цокали — почти как его копыта, только мельче и глуше. Я пил воду из миски, которую он мне оставил. Я слизывал кровь со своих новых лап. Я был псом. Я был его псом. Но я помнил. Я помнил вкус человеческой плоти. Я помнил вкус его крови. И я ждал. Он пришёл снова — с подарком. Юноша. Молодой, красивый, со светлыми волосами и испуганными голубыми глазами. Он был жив. Он дрожал, когда Джей толкнул его на пол передо мной. — Ты хорошо себя вёл, — сказал Джей, опускаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. Его копыта застучали по подлокотнику. — Я решил, что ты заслужил повышение. Новое тело. Лучше прежнего. Юноша заплакал. Он смотрел на меня — на собачье тело с человеческой головой — и не мог понять, что видит. Я понимал. Я видел своё отражение в его расширенных зрачках: чудовище, химера, тварь. — Ну же, — голос Джея сочился мёдом и скукой. — Убей его. Займи его тело. Ты ведь этого хотел всегда — быть красивым, быть человеком? Я даю тебе шанс. Я бросился вперёд. Мои лапы оттолкнулись от камня, моя пасть — собачья пасть с человеческими зубами, которые Джей заботливо заострил, — вцепилась юноше в горло. Кровь хлынула мне в рот. Горячая, сладкая, человеческая. Я рычал, я рвал, я жрал — но этого было мало. Я не хотел его убивать быстро. Я хотел его съесть. Всего. До костей. До хруста. Джей хохотал. — Я же говорил, — сказал он, наблюдая, как я терзаю тело. — Ты всегда будешь псом. Неважно, какое тело я тебе дам. Ты всегда будешь рвать глотки и жрать. Это твоя суть. Я не слушал. Я пировал. Я отрывал куски, глотал, давился и глотал снова. Мои собачьи лапы были по локоть в крови. Мой хвост метался из стороны в сторону. Я был счастлив. Я был голоден. Когда юноша перестал дышать, я поднял морду. Моя пасть была красной. Мои глаза встретились с глазами Джея. — Хороший пёс, — сказал он лениво. — А теперь — переезжай. Ритуал был болезненным. Джей не церемонился. Он оторвал мою голову от собачьего тела — с хрустом, с треском разрываемых позвонков, и я снова погрузился в агонию. Затем он пришил меня к телу юноши, ещё тёплому, ещё хранящему вкус моей собственной пасти. Иглами были его когти. Нитью — мои же сухожилия, вытянутые из собачьей туши. Я очнулся на полу. У меня были руки. Человеческие руки. Я поднял их перед собой и засмеялся — хрипло, безумно. Я провёл языком по зубам — они были человеческими, но острыми по краям. Я ощупал своё лицо. Своё новое лицо. Оно было красивым. Оно было молодым. Оно было моим. Я поднялся на ноги. Голый, окровавленный, я стоял перед Джеем, и слёзы текли по моим щекам. Я сделал шаг к нему. Ещё один. — Спасибо, — прошептал я. Мой голос был хриплым, сорванным, но это был мой голос. — Спасибо, Джей. Он смотрел на меня. Его молочные волосы струились, его когти постукивали по подлокотнику. Ток-ток-ток. — Ты рад, — констатировал он. — Это мило. Я упал перед ним на колени. Я прижался губами к его копыту, целуя холодный, острый край. — Я твой, — сказал я. — Навсегда. Делай со мной что хочешь. Джей наклонился. Его когти скользнули по моему затылку, ласково, почти нежно. — Конечно, мой, — прошептал он. — Но не забывай одну вещь. Он взял моё лицо в свои ладони. Его вертикальные зрачки впились в мои. Его улыбка обнажила слишком острые клыки. — Ты можешь выглядеть как человек. Ты можешь ходить как человек. Ты можешь снова убивать и жрать, как человек. Но ты навсегда останешься собакой. Моей собакой. Он провёл когтем по моей щеке — тонкая полоска крови выступила и тут же затянулась. — А собака не сидит за столом с хозяином. Собака ждёт под столом. Пока хозяин не бросит кость. Я смотрел на него снизу вверх. Мои глаза наполнились слезами — не от боли, не от обиды. От восхищения. От осознания, что я именно там, где и должен быть. — Да, хозяин, — прошептал я. Джей откинулся в кресле. Его копыта снова застучали по подлокотнику. Ток-ток-ток. — А теперь, — сказал он, — расскажи мне. Каково это было — сожрать своё собственное новое тело прежде, чем в него вселиться? Каков ты на вкус? Я облизнул губы. На них всё ещё оставалась кровь юноши. Моя кровь. Наша кровь. — Сладкий, — ответил я. — Но не такой сладкий, как ты. Джей рассмеялся. Его смех разнёсся по покоям, отражаясь от каменных стен, и адское пламя за его спиной вспыхнуло ярче. — Вот теперь ты начинаешь меня развлекать, — сказал он. — Продолжай. И я продолжил.