На случай, если ты вернешься

Верил ли я в судьбу? Верил ли в то, что одна встреча положит начало цепочке событий, которая перевернет мою жизнь с ног на голову? Я совру, если скажу «нет». На самом деле, о своей судьбе я задумывался значительно чаще, чем о ней думает среднестатистический человек. Пытался понять, как так напортачил в прошлой жизни и чем не угодил Вселенной или кому-то наверху, что вынужден за это отдуваться каждую минуту каждого дня на протяжении восемнадцати лет. Мне не по душе ныть и жаловаться на жизнь — это не поможет сделать ее лучше или что-то исправить, но даже дураку будет ясно, что понятие «несчастливое детство» это лишь деликатное описание того, через что я прошел с момента рождения по текущий день. Начну с того, что мое появление на свет стало причиной смерти моей матери. Как я узнал позднее, винить за это собственного ребенка — не совсем здоровое поведение. И тем не менее, большую часть своего детства и юности я провел с грузом вины, которую не мог объяснить, но постоянно чувствовал на подкорке. В каждом разговоре с отцом, в каждой его реакции, интонации, взгляде — все в нем пропиталось глубочайшим презрением ко мне.  Я не знал, какой была мама, — отец говорил о ней редко — так что я сам сконструировал ее образ по крупицам, собранным из обрывков разговоров, фотографий и вещей, от которых он так и не нашел сил избавиться. Похоже, это была удивительно терпеливая женщина, раз смогла жить с человеком вроде моего отца. Не думаю, что она хорошо разбиралась в людях, хотя, справедливости ради, я не знаю, каким он был до ее смерти. Мой отец Герман — наполовину немец, наполовину англичанин — объединил в себе все стереотипные качества обеих наций. Дисциплинированный, консервативный, сдержанный, прямолинейный, закрытый, скупой на эмоции. Однако особое чувство юмора, свойственное британцам, обошло его стороной.  По правде говоря, я так до конца и не понял, чем именно он занимается. Владеет парой коммерческих зданий в Лондоне и Нью-Йорке, но все остальные его дела окутаны такой загадочностью, словно он член тайного общества или, на худой конец, ведет бизнес на черном рынке. Сами судите, какой из двух вариантов интереснее. Окружающие поражались нашему внешнему сходству, что мне не льстило, но отрицать очевидное даже я не могу. Очень высокий, волосы смоляно-черные, с легким проблеском седины, миндалевидные каре-зеленые глаза, вытянутое лицо с острыми скулами. Объективная привлекательность немного сглаживала дерьмовый характер (не теряю попыток понять, что моя мать в нем нашла). До семи лет меня воспитывали няни, имен которых уже не вспомню, а потом я оказался в интернате для проблемных отпрысков богачей, которые не знали, что с ними делать. Да и не пытались. Возвращался домой я только на Рождество и летние каникулы, но так и не понял, что было хуже — находиться среди обозленных детей или в безразличной и гнетущей атмосфере собственного дома. В интернате я быстро понял, что лучше держаться особняком и не вступать в «касты», которые собирали некоторые ребята, чтобы унижать тех, кто слабее. Так что друзей я не завел и прошел весь путь взросления в вынужденном одиночестве. Тогда я не понимал, почему оказался в подобном месте. Рос замкнутым ребенком, но спокойным, внимательным и довольно способным. Не был склонен к агрессии, издевательствам над окружающими, и прочим патологиям развития личности, благодаря которым дети и попадали в тот интернат. Отец бы со мной не согласился: непреднамеренное убийство матери, на его взгляд, весомая причина для того, чтобы запереть меня в этой дыре. Прерву рассказ о замечательном детстве и вернусь к судьбоносным встречам. Не то чтобы я верил в такие, лишь спустя много лет я понял, что это была именно такая встреча.  Был декабрь, холодный и снежный, я сел на поезд из Кардиффа в Лондон, чтобы отправиться на Рождество домой. Мне уже исполнилось восемнадцать, оставалось доучиться в интернате последний семестр. Представлял очередную вспышку разочарования в глазах отца после моей новости о том, что планирую поступать на ветеринарное дело. Я всегда любил животных, мне было проще найти контакт с ними, нежели с людьми, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Не знаю, чем, по мнению отца, я должен был заниматься, но он явно не считал возню с домашними питомцами достойным занятием. Почему-то мне казалось, что это бы пришлось по душе матери — в моей голове она всегда уравновешивала отца и была если не святой, то ей, по крайней мере, не чужды были неведомые ему чувства вроде эмпатии и сострадания. Я закутался в пальто и уткнулся в роман Дугласа Адамса и так провел часть пути, пока на остановке в Суиндоне напротив меня не сел парень. Самому неловко от подобного сравнения, но выглядел он как ангел, который спустился с небес. Безупречная фарфоровая кожа с родинкой под глазом и на щеке, лазурного цвета глаза, высокие скулы и мягкие, чувственные губы алого цвета. Волосы, слегка взъерошенные от ветра, были платинового цвета, а пряди слегка спадали на лоб. Одет он был в длинное серое пальто, а под ним была только белая рубашка и темные брюки — опрометчивый выбор наряда для промозглой английской зимы. Впрочем, он не выглядел так, будто испытывал дискомфорт. Наоборот, он казался настолько спокойным и уверенным, вроде людей, считающих, что весь мир должен подстраиваться под них, и никак не наоборот. Притворяясь, что читаю, я украдкой кидал на него взгляды, но он продолжал смотреть в окно. Мне хотелось с ним познакомиться, но я бы не решился, потому что не считал себя настолько привлекательным, чтобы такой парень обратил на меня внимание.  На щеке, от уголка губы до скулы у меня был большой шрам, который я получил от ребят из интерната. Я всегда чувствовал себя лишним, отличным от других. Это чувство только усугубилось, когда лет в четырнадцать я начал понимать, что на девочек я толком не смотрел, зато стал часто задерживать взгляд на парнях в общей душевой и раздевалке. Это не ушло от внимания одного из них, так что спустя пару дней трое парней поймали меня в коридоре: один удерживал меня, второй зажимал рот, а третий подарил мне этот шрам как напоминание о том, что такой как я не должен существовать. Конечно, тогда я думал, что заслужил это — влечение к мужчинам в то время порицалось сильнее, чем сейчас. Отец, когда узнал об этом, ничего не сказал, но с того момента я каждый раз замечаю, с каким отвращением он смотрит на мой шрам, напоминающий о том, кто я такой. Спустя минут десять я услышал, что он стал странно дышать, резко вдыхая и медленно выдыхая воздух через рот. Поднял на него глаза и увидел, что мой невероятной красоты попутчик стал бледнее собственной рубашки.  — Вам плохо? — поинтересовался я. Он только кивнул, не отрывая взгляд от окна. Поезд был старый и вагон часто трясло — неудивительно, что беднягу укачало. У меня с собой были мятные леденцы и бутылка воды, которую я купил на вокзале, так что я достал все это из рюкзака и протянул ему. Мне было стыдно за то, что я использовал плохое самочувствие этого парня как повод заговорить, но отогнал голос совести.  Парень мотнул головой, отказываясь от моей помощи.  — Вам же плохо, вода и леденцы немного помогут. — Не беру ничего у незнакомцев. — отрезал он, тяжело сглатывая слюну. Ну и кретин. — Не уверен, что у вас есть выбор. Да и ехать еще минут тридцать, не меньше. Возьмите хотя бы воду, она закрыта.  Подумав немного, парень оторвал взгляд от окна и взял протянутую мной бутылку. Кивнув, открутил крышку и начал пить осторожными глотками. Я откинулся на сиденье и вернулся к чтению.  — Спасибо. — услышал я. Я вновь посмотрел на него. Он стал выглядеть уже не так плачевно, а теперь внимательно разглядывал меня и мой шрам. Я привык к тому, что шрам привлекает нежелательное внимание, которое люди не считают нужным скрывать, но все же было неприятно. Особенно когда на тебя смотрит самый красивый парень из всех, что я когда-либо видел. Я стушевался, неловко кивнул и уперся в книгу, текст которой уже утратил смысл, потому что все, о чем я думал, это прожигающий взгляд парня напротив. Наконец поезд прибыл в Паддингтон. Я схватил рюкзак и, на автомате снова взглянув на него, поймал его взгляд, но я тут же его отвел и устремился к выходу. Мне показалось, что парень улыбнулся мне, но не уверен на сто процентов, что это я не нафантазировал себе это. Следующие недели мой мозг усердно работал, моделируя разнообразные сценарии, при которых я и ангельски красивый незнакомец познакомились, влюбились, разговаривали, смеялись, страстно целовались и занимались сексом. Какие-то из них выглядели вполне реалистично, вроде знакомства в поезде, если бы путь занимал больше двух часов, а я был бы более уверен в себе. Другие доходили до абсурда: мы бы встретились в апокалипсисе, уничтожившем почти все население, но по какой-то причине оставившем на планете только нас двоих. В любом из этих сценариев неизменным было одно — две потерянные непонятые души наконец встретились и больше никогда не расставались.