Нигилизм

— О чем ты думаешь, когда лежишь?  — Ни о чем… мне не о чем думать… — Тогда о чем ты думаешь, когда смотришь на ночное небо?  — Ни о чем… я не знаю, о чем можно думать — Ты что, даже не думаешь ни о чем, когда гуляешь по улице?  — …нет — Даже когда сидишь в тишине? — Я же сказал, что нет… — Ты книжек не читаешь? Почему ты ни о чем не думаешь?  — Я читаю… но их я обдумываю сразу, а потом мне не о чем думать…  — Ты что, идиот?  — Нет… я не знаю  — Не знаешь чего? Что ты идиот? Так я тебя заверяю — ты идиот!  — …нет — … — Я просто гений, а идиот здесь только ты.  Так он проводил круглые сутки. Как? Да как же, непонятно что ли до сих пор! Так и проводил!  Ведь это были его единственные мысли, когда он лежал, когда смотрел на ночное небо, когда гулял, когда сидел в тишине, когда после прочтения книги задумывался ровным счетом ни о чем!  А как же он решил назвать себя гением, если он ни о чем не думает?  Однажды утром ему пришло простое озарение: он единственный достойный.  Это озарение было похоже на щелчок выключателя в тёмной комнате: всё встало на свои места: весь мир, вся эта суета, все эти люди, которые бегают, судорожно ищут смысл, влюбляются, ссорятся, строят карьеры, рожают детей, пишут стихи и умирают в муках, — все они просто копошатся, как муравьи в разорённом муравейнике. А он один стоит над этой суетой. Потому что он не думает. Он не засоряет голову этой бессмыслицей. Он читает книги, усваивает их, как пищу, и переваривает мгновенно; у него нет сомнений, нет терзаний, нет рефлексии. Он чистый сосуд — потому он достоин. Но странное дело: с того самого утра внутренний голос, тот самый, что задавал дурацкие вопросы, — замолчал. В голове воцарилась такая тишина, что стало слышно, как пульсирует кровь в висках. Сначала он обрадовался. Наконец-то этот назойливый собеседник, который окрестил его идиотом, признал своё поражение. Теперь не нужно никому доказывать свою гениальность. Она есть, она сияет в нём холодным светом, не требующим подтверждений. Однако тишина оказалась тяжелее, чем любые слова: раньше он хотя бы отбивался от вопросов, спорил, отрицал. Это создавало иллюзию движения, иллюзию жизни,а теперь он просто существовал — как камень, как пустой стакан. Через три дня он заметил, что перестал дышать в полную силу. Вдохи стали поверхностными, словно организм экономил воздух. Он подошёл к зеркалу в прихожей, чтобы увидеть себя. Оттуда глянуло бледное, осунувшееся лицо с провалившимися глазами. Взгляд был пустым, как небо в безлунную ночь. — Кто ты? — спросил он у отражения. Отражение не ответило. Оно лишь повторило движение его губ. — Я — ты, — сказал он сам себе и вздрогнул. Голос был чужим, скрипучим. Отражение в зеркале ухмыльнулось. Или ему показалось? Он провёл пальцем по стеклу, чертя линию. Пальцы были холодными. Он вдруг осознал, что уже много дней не чувствует температуры. Зимой ему было не холодно, летом — не жарко. Он шёл по городу в дождь и не замечал, как намокала одежда.  — Если ты гений, — вдруг сказало отражение, и голос прозвучал отчётливо, но не снаружи, а внутри его головы, — докажи. Сердце пропустило удар. Он отшатнулся, но зеркало осталось на месте. В отражении он видел себя, но рот у отражения двигался быстрее, чем у него. — Докажи, что смысл существует. Назови хоть одну причину, чтобы проснуться завтра. Он попытался сказать «я не обязан ничего тебе доказывать», но язык не слушался. Он растерянно уставился на двойника. — Ну же, гений, — продолжало отражение. — Ты же единственный достойный. Твой ум выше всего этого. Так скажи мне, чего стоит жить? Он перевёл дух. Это был вызов. И он, гордый, не мог его проигнорировать. Он начал перебирать в голове варианты, как экзаменационные билеты. — Еда, — выдавил он. — Вкусная еда. Стейк, шоколад, вино. Отражение насмешливо приподняло бровь. — А что потом? Ты съешь, и на следующий день снова будешь голоден. Ты будешь есть всю жизнь, чтобы в итоге превратить это в удобрения для червей. Это смысл? — Любовь, — попытался он. — Чувства, привязанность, секс, в конце концов.  — Ты никого не любишь и не хочешь, — оборвало его отражение. — Ты даже родителей не помнишь. Ты избегаешь людей. Ты сам сказал, что все вокруг — муравьи. Зачем муравью любовь? Он замолчал. Действительно, зачем? Он никогда не испытывал этого тягучего тепла в груди, не сох по кому-то, не ревновал. Для него любовь была абстракцией из книг — красивой, но чужой. — Знания, — выпалил он. — Я читаю книги, я познаю мир. — Познаёшь, чтобы что? — отражение подало вперёд, и стекло чуть дрогнуло. — Ты уже прочитал сотни томов. Ты знаешь, что все звёзды когда-нибудь погаснут. Все цивилизации исчезнут. Даже само время, если верить некоторым теориям, схлопнется в точку. И тогда все твои знания станут прахом. Ради чего ты их копил? Он открыл рот, но звука не вырвалось. Он перебирал в уме всё, чем люди гордятся: творчество, наука, доброта, подвиги, дети, вера. Но каждое слово разбивалось о зеркальную гладь, не оставляя следа. Ничто не выдерживало этого безжалостного вопроса: «Зачем?» — Искусство, — прошептал он. — Красота. — Красота существует, пока есть глаза, чтобы её видеть. А когда глаз не станет? Ты будешь мёртв, и все закаты мира не будут иметь значения для тебя. Ты — это просто временная комбинация молекул. Уникальная, но такая же случайная, как узор на снежинке. Снежинка тает — узор исчезает. Где тогда её достоинство? Он закрыл глаза. Внутри него разрасталась холодная пустота, но теперь она была не просто отсутствием мыслей, а осознанным отсутствием. Нигилизм, о котором он читал в философских трактатах, вдруг стал его собственной плотью. Он перестал быть просто умозрительной теорией. Он заполнил каждую клетку. — Значит, ничего нет, — выговорил он, не открывая глаз. — Ни смысла, ни цели, ни ценности. Всё это — иллюзия, которую люди выдумали, чтобы не сойти с ума от ужаса. — Именно, — удовлетворённо произнесло отражение. — Ты наконец-то дошёл. Ты — гений, потому что ты единственный, кто осмелился посмотреть на пустоту в упор. Но разве в пустоте есть место для гения? Ведь гений — дар природы, плещущий величием и жизнью, он был рожден, чтоб изменить мир к лучшему. Гений — дитя природы! Он открыл глаза. В зеркале был уже не он. Там стояла тень, такой же силуэт, но без черт лица. Просто чёрная фигура, повторяющая его позу. — Если мир бессмыслен, — тихо сказала тень, — то и твоя гениальность бессмысленна. Ты не лучше и не хуже камня. Камень не думает, ты тоже не думаешь. Камень лежит веками — и ты лежишь. Камень никому не нужен — и ты никому не нужен. Так в чём же твоё преимущество? Герой судорожно сглотнул. Его пальцы вцепились в раковину. Фарфор был ледяным, но он не чувствовал холода. — Я… я не могу быть никем, — прохрипел он. — Я же единственный… — Единственный, кто осознал своё ничтожество? — перебила тень. — Поздравляю. Теперь ты знаешь то же, что знали все великие умы до тебя, — и ничего не изменилось. Знание не добавляет веса. Оно лишь обнажает лёгкость. В зеркале мелькнула улыбка, но не его — у тени не было рта, а улыбка проступила сквозь черноту. — У тебя есть выбор, — продолжила тень. — Ты можешь продолжать существовать, как тот самый камень, — лежать и ждать, пока эрозия сотрёт тебя в песок. Или ты можешь признать, что никакого «тебя» на самом деле не было. Что всё это — игра нейронов, случайный всплеск, который можно погасить. Герой почувствовал, как его рука сама собой сжалась в кулак. Он не хотел ничего делать, но тело слушалось какого-то другого приказа — приказа, исходящего из самой глубокой бездны сознания. — Зачем? — спросил он, и голос дрогнул впервые за всю жизнь. — Затем же, зачем ты искал смысл, — ответило отражение. — Ради завершённости. Ты не можешь вечно висеть в пустоте. Либо ты находишь опору, либо падаешь. Опоры нет. Значит, остаётся только падение. Он поднял кулак. Стекло смотрело на него прозрачными глазами. В последний раз он увидел своё искажённое лицо — бледное, с синими прожилками под глазами, с тонкими губами, которые больше не могли произнести ни слова оправдания. — Я думал, что я гений, — прошептал он. — Я думал, что я достойный. А я просто… никто. И меня нет. Удар пришёлся в центр зеркала. Звук был резким, сухим, как выстрел. Стекло не просто треснуло — оно взорвалось тысячей осколков, брызнув во все стороны. В ту же секунду он почувствовал острую боль в запястье — один из крупных осколков глубоко вошёл в кожу, перерезав вену. Кровь хлынула тёмной струёй, заливая белый кафель. Он не вскрикнул. Он просто опустился на колени, глядя на своё разбитое отражение. В каждом осколке теперь жил свой маленький «он» — сотни его лиц, искажённых, перевёрнутых, обломанных. Он взял самый острый край и, не колеблясь, провёл по второй руке, а потом по горлу. Кровь заливала пол, смешиваясь с битым стеклом, и он слышал, как капли падают с равномерным ритмом — тик-так, тик-так. Сознание угасало не быстро, а плавно. Он больше не чувствовал боли, только странное облегчение. В голове, которая так гордилась своей пустотой, наконец воцарилась настоящая тишина — та, после которой уже не будет ни вопросов, ни ответов, ни отражений. Его последняя мысль была удивительно ясной: «Ничего не было. И не будет». Тело обмякло, голова склонилась набок. В луже крови и стекла лежало то, что когда-то называло себя гением. В зеркальном осколке, зажатом в мёртвой руке, отражался пустой потолок. Больше в этой комнате не было ни одного лица. А на стене, позади того места, где висело зеркало, осталась надпись, которую он вывел дрожащей рукой перед тем, как упасть. Всего два слова, написанные кровью: НИЧЕГО НЕТ. И это была единственная истина, которой он смог научить мир.