jagódka

***

      Геральт скорее всего сказал это не со злости. Что, впрочем, не делает ситуацию ни на грамм лучше. Злость — чувство прямое, почти честное. Она приходит, бьёт и уходит, оставляя после себя только усталость да разбитые костяшки пальцев.       Но то, что выплеснулось тогда у скал — холодное, тугое, словно смола из расщелины векового дерева — было хуже. Это было облегчение. Именно оно разъедает всё вокруг, потому что на него не обижаются. Его принимают как данность.       Лютик принял. Он не помнил, как молча кивнул, как развернулся. Ноги несли сами — механически, словно заводную куклу, у которой оборвали нить и теперь она мотается по инерции, пока не рассыплется.       Лютня за спиной билась о поясницу в такт шагам, и каждый удар деревянного корпуса о позвоночник — отдавался болью в зубах. Хорошо. Пусть так. Боль хоть как-то занимает голову, не давая ей наполниться тем, что сказал этот человек.

Или не человек. Ведьмак.

      Лютик не знал, сколько прошёл. Ноги стёрлись в кровь ещё на первой миле — дешёвые сапоги — подарок какого-то мецената, не приспособлены для дорог без экипажа. Но он шёл. Шёл, пока небо не начало темнеть с такой поспешностью, словно кому-то наверху надоело смотреть на эту жалкую сцену и он решил пошутить масляные светильники.       Дождь начался внезапно. Всегда так — сначала ни намёка, а потом будто кто-то опрокинул ведро за шиворот. Лютик даже не ускорил шаг. Зачем? Мокрый он или сухой — какая разница, если внутри всё залито такой водой, что наружняя уже не имеет значения.       Таверна возникла из ниоткуда. Просто вдруг — запах дыма, потом свет в щелях ставен, потом и сама, корявая, покосившаяся, но живая. «Пьяный кабан» гласила вывеска, подстать строению. Лютик толкнул дверь плечом, потому что руки его уже не слушались.       Внутри пахло скисшим пивом, луком и тем, что когда-то пыталось быть жареным мясом. Запахи обступили его, тёплые и грубые, как объятия пьяного дядьки. Бард прислонился спиной к косяку, позволив двери захлопнуться за собой. На него не смотрели. Никто не смотрит на вымокшего оборванца без монеты в руке — это закон таких мест, древнее любого кодекса.       Он выступил. Как умел — голос сорвался, пальцы на струнах уже не те, что год назад, когда он пел для герцогов и их перекормленных болонок. Песня была старой, про любовь и разлуку, но в середине куплета он запнулся, потому что понял — любовь и разлука это не два разных слова. Это одно. Растянутое во времени.       В шапку упало несколько медяков. Звон их был оскорбительным — не щедрость, не благодарность, а милостыня.

Держи, убогий, и проваливай.

      Хозяин таверны, жилистый мужик с лицом, похожим на кусок старой кожи, кинул взгляд на монеты, потом на Лютика, потом на лестницу, ведущую наверх. — Похлёбка и угол. Сосед уже там. Не скандаль. Знаю я вас, залётных певичек.       Лютик кивнул. Сил на скандалы не осталось — ни на слова, ни на эмоции, ни даже на то, чтобы обидеться на «певичку». Он просто взял миску с чем-то тёплым и жидким, поднялся по скрипучим ступеням, не чувствуя ног.

***

      Комната оказалась небольшой. В ней пахло старыми тряпками и плесенью. Кровати — три штуки, даже с виду неудобные — будто их спроектировал сумасшедший столяр, который ненавидел человеческие спины. Угловая, как и обещал хозяин, ютилась у стены с трещиной, из которой тянуло сквозняком и псиной.       На табурете сидел мужчина. Лютик сначала заметил только спину — широкую, обтянутую чёрной курткой со следами починки. Работу делал явно не портной, а сам владелец, потому что стежки выходили корявыми и слишком большими. Два меча. Пара ножен. И запах — тот самый металлический, с примесью серы и дыма.

Ведьмак.

— Не надо. — Голос Лютика прозвучал тоньше, чем хотелось бы. Почти по-детски, но не от испуга, а от усталости. — Пожалуйста, не надо. — Чего не надо? — Ведьмак повернулся. Волосы рыжие, как осенний клён перед самым листопадом. Глаза жёлтые — конечно, какие же ещё — но смотрят не сквозь, а на. Эта разница... Геральт всегда смотрел сквозь. А этот… этот разглядывал. Оценивал. И на губах играла усмешка, не злая, скорее любопытная. — Нападений не планировал, если ты об этом. Взять с тебя нечего. — О чём угодно. Просто помолчи, пожалуйста. — Лютик прошаркал к своей койке, поставил миску на тумбу, сел. Похлёбка остыла, но он всё равно ел — глотал не чувствуя вкуса. Только горечь. Скорее всего даже не от еды.       Ведьмак смотрел. Некоторое время просто смотрел, как бард отправляет в рот ложку за ложкой, будто это не ужин, а наказание. Потом потянулся к своей сумке и достал бутылку.       Стекло было тёмным, форма — изящной, не для придорожных кабаков, а для столов с белыми скатертями. Пробка выскочила с мягким, почти неприличным звуком. Запахло вишней и чем-то пряным, что щекочет ноздри. — Не в службу, а в дружбу, — сказал ведьмак, протягивая бутылку. — Ты выглядишь так, будто тебя переехала телега. Два раза. И лошадь потом пнула. — Твой братец позаботился, — вырвалось у Лютика прежде, чем он успел прикусить язык. — Братец — это Геральт? Аль Эскель?— Ведьмак хмыкнул, не отводя руки. — А я Ламберт. Просто рыжий урод, который пытается напоить барда, чтобы тот не рыдал в подушку всю ночь. Завывания спать не дадут.       Лютик нахмурился, но бутылку взял. Не потому, что хотел пить. Потому что отказаться было бы сложнее — пришлось бы объяснять почему. А объяснять он ничего не хотел. Ничего. Никому.       Вино оказалось слишком хорошим для этого места, для этих обстоятельств. Оно текло по горлу сладким огнём, оставляя после себя не жжение, а странное тепло, которое начало расползаться от желудка к кончикам пальцев. Лютик выпил три глотка прежде, чем вернуть бутылку. — Дорогое, — сказал он. — Украл? — Ну-ка. Не украл, а отвоевал. — Ламберт сделал глоток, не вытирая горлышко. — У мертвеца. Который был плохим человеком. Так что по совести — честная добыча.       Повисла пауза. Неловкая, та, в которой можно либо замолчать навсегда, либо сказать что-то такое, что потом не заберёшь назад. Лютик выбрал третье — продолжил есть. Ложка звякала о край миски, и этот звук казался единственным, что удерживало его на земле. — Ты с ним путешествовал, да? — Ламберт произнёс это будто между прочим, но взгляд стал острее. — С Геральтом. Я видел тебя на ярмарке в Вызиме полгода назад. Ты пел ту дурацкую песню про цветы и мечи. — Не дурацкую, — резко огрызнулся Лютик, потом подумал и добавил уже тише, — Хотя сейчас я бы с тобой согласился. — И что случилось? Отвоевал всех его красавиц? — Он сказал, что я ему надоел. Что терпел меня только из-за… — Лютик запнулся. Договаривать не хотелось. Глупость какая — двенадцать месяцев, сотни миль, драки, ночёвки в лесу, кровь, которую он стирал своими рубашками, потому что у Геральта не было чистых повязок. И всё это — из-за борделей, — Из-за связей.       Ламберт свистнул. Негромко, но выразительно. — Жестоко. Даже для него. — Настолько хорошо его знаешь? — Достаточно, чтобы понять, что он мудак. — Ламберт отхлебнул ещё вина, потом вдруг резко наклонился вперёд, поставив локти на колени. — Но ты-то, я смотрю, влип по самые уши, ягодка. — С чего ты взял? — Лютик едва сдержался, заставляя себя не обращать внимание на чужие прозвища. — А ты посмотри на себя. — Ведьмак кивнул на отражение в грязном окне — размытое пятно, в котором угадывался бард. — Сидишь, как побитая собака, жрёшь баланду, пьёшь моё вино и даже не поёшь. Ни один нормальный человек не будет так страдать из-за простого партнёрства.       Лютик хотел возразить. Открыл рот и понял, что сказать действительно нечего. Потому что Ламберт прав — он не просто расстроен. Он раздавлен. И дело не в деньгах, не в дороге, не в том, что сапоги промокли и натерли. Дело в том, что Геральт забрал с собой что-то особенное.

Дружба? Привязанность? Привычка?

      Но сейчас, в этой тесной каморке, пахнущей плесенью и чужим потом, он понял, что всё это время врал себе. — Я любил его, — вздохнул Лютик. Сказал и сам испугался того, как это прозвучало. Обыденно. Почти скучно. Как констатация факта. — А он даже не заметил.       Ламберт молчал. Долго. Так долго, что бард начал жалеть о своей откровенности, но вино уже сделало своё дело — язык стал вялым, а границы между «можно» и «нельзя» стёрлись в пыль. — Знаешь, — наконец произнёс ведьмак, и в его голосе появилось что-то новое, чего Лютик не слышал раньше. Что-то тягучее, почти бархатное. — Это очень по-геральтовски — взять человека, привязать к себе, а потом вышвырнуть, даже не заметив, что переломал ему хребет. Он всегда так. С людьми, с чудовищами, с Йеннифэр этой… Он не умеет иначе. — Я знаю. — И всё равно любишь. — И всё равно, — эхом отозвался Лютик.       Ламберт поднялся. Движение было плавным — ведьмачья грация, которую не скрыть даже в тесной каморке. Он подошёл к кровати барда, сел на край, и койка жалобно скрипнула под двойным весом. Теперь они были близко. Так близко, что Лютик чувствовал тепло чужого тела через до сих пор влажную рубашку. — Надо бы извиться за брата. По ведьмачьим обычаям. — сказал Ламберт, пряча лукавую ухмылку. — Только... По своему. Как умею лишь я. Позволишь?       Лютик поднял голову. Взгляд ведьмака был странным — не насмешливым, не плотоядным, а почти… нежным? Но бард списал это на вино. Вино и усталость делают странные вещи с восприятием. — Ты о чём? — О том, что тебе нужен кому-то, кто умеет смотреть. — Ламберт провёл пальцем по щеке Лютика — от скулы к подбородку, и прикосновение обожгло, хотя рука ведьмака была прохладной. — На тебя, а не сквозь.

***

      Лютик должен был отказаться. В нём всё кричало — нет, нельзя, это неправильно, ты ещё не остыл, ты ещё помнишь, как Геральт смотрел на тебя у костра, когда думал, что ты спишь.       Но тело — предательская штука — уже начало поддаваться. И не потому, что Ламберт был красивым. А потому, что он был первым, кто за долгое время не потребовал от него ничего. Не попросил спеть. Не попросил уйти. Не попросил быть удобным. — Не бойся, я не сделаю больно. — сказал Ламберт, и эти слова — такие простые, такие редкие — сломал последний засов.       Поцелуй вышел не таким, как представлял Лютик в тех редких снах, где кто-то целовал его. Нежным? Нет. Но и не грубым. Ламберт целовал так, будто пробовал новое блюдо — сначала осторожно, потом всё смелее, находя угол, который заставлял барда выгибаться. Губы ведьмака пахли вином и чем-то горьким, вроде полыни. — Раздевайся, — велел Ламберт, отрываясь от его рта. Не спросил. Сказал. И это почему-то не разозлило, а, напротив, развязало внутри узел, который Лютик завязывал годами.       Он стянул рубашку через голову — мокрую, липнущую к телу. Штаны полетели следом. Ламберт смотрел. Не отводя глаз, не стесняясь, изучал каждый дюйм бледной, не приспособленной к ведьмачьим дорогам кожи. У барда было тело музыканта — тощее, с выступающими ключицами и впалым животом. Ничего особенного. Но ведьмак смотрел так, будто видел что-то ценное. — Ложись на живот, — сказал он. И, когда Лютик с заметной неохотой — согласился, ведьмак добавил уже тише, почти в затылок, — Хороший мальчик. Послушный.       Лютик не ожидал того, что случилось дальше. Думал — сейчас войдёт грубо, как это делают все, кому наплевать. Но Ламберт опустился ниже.       Губы ведьмака коснулись его поясницы — сначала просто поцелуй, потом язык, проводящий линию вдоль позвоночника. Лютик вздрогнул. Потом ещё раз — когда язык скользнул ниже, в ту ложбинку, куда никто никогда так не заглядывал. — Что ты… — начал было бард, но закончить не успел.       Потому что Ламберт раздвинул его ягодицы и провёл языком по сжатому входу. Медленно. Так, будто это было самое естественное дело в мире. Лютик вцепился в подушку так, что затряслись пальцы. Рот его открылся, но звук застрял где-то в горле — слишком много, слишком странно, слишком хорошо. Просто слишком.       Ламберт делал это долго. Он не торопился. Он вылизывал барда проводя языком вдоль и поперёк, проникая внутрь, заставляя Лютика выгибаться и скулить в подушку. — Не… нельзя так… — простонал он, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается в такт чужому языку. — Я сейчас… — Нельзя? — Ламберт оторвался на мгновение, и в его голосе слышалась усмешка. — А мне кажется, что можно. И даже нужно. Вон смотри как нравится. Аж дрожишь весь.       Он продолжил, но теперь уже с нажимом — каждое движение языка заставляло тело Лютика жить своей жизнью. Бёдра поднимались сами, без приказа, открываясь ещё больше, ещё доступнее, ещё отчаяннее. И когда бард понял, что стонет в полный голос — громко, неприлично, не стесняясь соседей — ему стало всё равно.       Он отдался. Полностью. Без остатка. Алкоголь, обида и эти руки — умелые, грубые и нежные одновременно — сделали своё дело.       Ламберт смазал пальцы чем-то маслянистым, и Лютик даже не спросил, откуда. Просто зажмурился, когда первый палец вошёл внутрь, но боли не было. Было растяжение — медленное, тщательное, почти любовное. Второй палец присоединился к первому, и бард задышал чаще. — Терпи, ягодка. — сказал Ламберт, хотя ему и не нужно было терпеть — ведьмак делал всё так аккуратно, что казалось — боялся сломать.       А потом палец нашёл простату, и Лютик закричал. Не от боли — от того, как внезапно всё стало ярким, цветным, почти невыносимым. Ламберт надавил ещё раз, и бард уже не кричал — он плакал. Тихо, без звука, просто слёзы текли по щекам и падали на грязную подушку. — Геральт никогда… — прошептал он, не понимая, зачем говорит это сейчас. — Знаю, — ответил Ламберт. И вошёл.       Это было не то, что с пальцами. Это было больше. Глубже. Горячее. Ламберт двигался медленно сначала — давая привыкнуть, растягивая удовольствие, как тянут струну перед тем, как сорвать её в аккорд. Лютик подмахивал ему сам, не осознавая, что делает, просто тело знало лучше разума, что ему нужно. А потом ведьмак ускорился.       Стук кровати о стену. Дыхание, сбившееся в какой-то единый ритм. Ладонь Ламберта на затылке барда, прижимающая его лицом к подушке, а вторая рука — скользнувшая вниз, обхватившая член, двигающаяся в такт.       Лютик кончил первым — от резкого, почти грубого нажатия на простату в тот самый момент, когда Ламберт вошёл до конца. Мир взорвался белыми точками перед глазами, и бард потерял счёт времени.       Ведьмак кончил следом — с глухим рыком, который скорее походил на звериный, чем на человеческий. И рухнул рядом, тяжело дыша.       Некоторое время они лежали молча. Лютик слушал, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко — и чувствовал, как чужое тепло медленно покидает его тело. Ламберт перекатился на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок. — Неплохо, — сказал он наконец. — Для первого раза. — Что? — спросил Лютик, не узнавая свой голос — хриплый, чужой. Первый раз у него был полгода назад под огромным старым дубом где-то в лесу. — Для того раза, когда тебе по-настоящему доставили удовольствие, — поправил себя ведьмак. И усмехнулся той самой усмешкой — ленивой, довольной. Лютик не обиделся. Потому что Ламберт был прав.

***

      Три месяца — срок, за который можно либо забыть человека, либо убедить себя, что забыл. Лютик выбрал другое — научился не вспоминать.       Каждое утро он приводил себя в порядок, брился. Купил новую рубаху — голубую, почти небесного оттенка, с широкими рукавами, которые красиво развевались, когда он играл. Лютню отчистил от дорожной грязи, и дерево засверкало, словно полированное зеркало.       Он больше не пел о Геральте. Вообще. Ни одной баллады, ни строчки. Даже старые песни переделал — убрал оттуда намёки на Белого Волка, заменил на рыцарей, драконов и пьяных мельников. Публика не заметила разницы. Или заметила, но промолчала. Потому что слушать — это не значит слышать.       Таверна «Старый пёс» в Оксенфурте считалась одной из лучших. Не потому, что там была хорошая кухня — кухня была сносной. И не потому, что там наливали честно — наливали как везде. А потому, что там была сцена. Настоящая, с дощатым настилом, красным занавесом и масляными лампами по бокам, которые давали мягкий, льстивый свет.       Лютик вышел на эту сцену в тот самый вечер. Рубаха сияла, волосы были аккуратно уложены, и он чувствовал себя почти красивым — то чувство, которое возникает, когда смотришь в зеркало и не хочешь отвернуться. Он ударил по струнам, зал затих, и полилась мелодия. Но мелодия была новой.

— О рыжем ведьмаке вам спою,

Что взял барда в лихую семью.

Не Белый Волк с его льдом и обидой,

А рыжий — с усмешкой игривой.

      Зал засмеялся. Кто-то захлопал в такт. Лютик пел о том, как ведьмак с рыжими волосами спас его от дракона — выдумка, конечно, но красивая. О том, как они пили вино в придорожных тавернах, и ведьмак платил за обоих — тоже выдумка, потому что Лютик упрямился до последнего желая расплачиваться самостоятельно. И конечно о том, как этот ведьмак оказался лучше всех, кого бард встречал раньше.       Правда? Нет. Не совсем. Но песня — она не обязана быть правдивой. Песня должна быть красивой.       В конце зал аплодировал стоя. Не потому, что Лютик был гением — он был просто хорош. А потому, что люди любят истории про то, как плохое превращается в хорошее. Это даёт надежду.       Бард поклонился, спрыгнул со сцены и направился к столику у камина, где уже сидел Ламберт. Ведьмак не аплодировал — он просто смотрел, и в его жёлтых глазах горело что-то тёплое, почти непривычное. — Ты сделал меня героем баллады, — сказал Ламберт, когда Лютик опустился на стул рядом. — Ты им и был. — Бард улыбнулся, и улыбка вышла настоящей — не той, дежурной, что он раздавал зрителям. — Одну ночь. — Эй! — Ладно, три ночи. — Лютик взял кружку с элем, отхлебнул, поморщился — кисло. — Но не больше. Потому в остальные был пьян.       Они не заметили мужчину у дальней стены. Не заметили — потому что не искали. Тот, кто сидел там, в тени, сжимая кружку так, что та треснула, был одет в чёрную куртку, волосы его были белыми, как первый снег, а глаза — жёлтыми, как у всех ведьмаков. Но эти глаза не светились теплом. Они смотрели. И ждали.

***

      Геральт не планировал приезжать в Оксенфурт. Ноги принесли сами — та же механическая походка, что и у Лютика три месяца назад, только без дождя и без разбитых сапог. Он шёл, потому что не мог не идти. Потому что внутри, там, где он обычно ничего не чувствовал, вдруг завелась какая-то тварь, которая грызла рёбра изнутри.       Он хотел извиниться. Наверное. Или не извиниться, а просто посмотреть. Убедиться, что Лютик жив, цел, и, может быть, даже поёт где-то старые песни о Белом Волке. Геральт был почти уверен, что бард поёт о нём — потому что о ком же ещё? Кто ещё достоин баллад, если не ведьмак, который спас столько жизней, что и счёту нет?

Он ошибся.

      Когда Лютик запел про рыжего — про Ламберта, его брата по Школе Волка, с которым они виделись раз в году на зимовке. Которого Геральт всегда считал просто грубым задирой — внутри что-то оборвалось. Не сердце. Сердце у ведьмаков бьётся ровно, как молот. Оборвалось что-то другое. То, что отвечает за тепло.       Он слушал. Слушал, как зал смеётся, как хлопает, как Лютик кланяется и идёт к столику у камина. И только тогда заметил рыжую голову. Ламберт сидел, откинувшись на спинку стула, с таким видом, будто съел канарейку и теперь облизывается.

Довольный. Грязный ублюдок.

      Геральт не встал. Не подошёл. Не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел, как двое — его бывший бард и его брат — поднимаются наверх, тайком держась за руки. Ламберт что-то шепнул Лютику на ухо, и тот рассмеялся — звонко, беззаботно, так, как не смеялся никогда рядом с Геральтом.       Ведьмак снял комнату. Рядом. Он не знал, зачем. Может быть, чтобы доказать самому себе, что ему всё равно. А может быть — чтобы наказать себя.       Комната оказалась тесной, с одной кроватью, заляпанным зеркалом и тонкой стеной, которая отделяла его от соседей. Геральт лёг, не раздеваясь, уставился в потолок и заставил себя не слушать. Но ведьмачий слух нельзя потушить, как светильник. Это проклятие. И благословение.       Сначала была тишина. Потом — шёпот. Такой тихий, что обычный человек не расслышал бы и на расстоянии вытянутой руки, но Геральт слышал каждое слово. — Ты опять… — голос Лютика, приглушённый, с ноткой усталой нежности. — Мы же только… — А я хочу ещё, — ответил Ламберт, и в его голосе не было вопроса. Только лукавая уверенность. — Ты себя со стороны не видишь. Такой сладкий. Не могу удержаться, ягодка.       Потом — звуки. Геральт мог бы описать их как угодно — как скрип кровати, как приглушённые стоны, как ритмичный стук спинки о стену. Но он не хотел их описывать. Он хотел заткнуть уши, вырвать их, уйти, убежать, сделать что угодно, только бы не слышать.

Но он слышал.

      Стон Лютика — красивый, высокий, почти музыкальный — проходил сквозь стену, словно её не существовало. Бард не кричал, но и не молчал. Он стонал так, как стонут, когда тебе хорошо. Когда тебе настолько хорошо, что ты забываешь, где ты и с кем. Когда тело говорит громче разума.       Геральт вспомнил, как Лютик стонал в их редкие ночи — тихо, почти беззвучно, закусив губу, чтобы не помешать. Как будто извинялся за то, что пытается получить удовольствие. Как будто боялся, что Геральт побрезгует. Передумает и уйдёт.       Сейчас бард не извинялся. Сейчас он говорил «сильнее», «не останавливайся» и ещё кое-что такое, от чего Геральту захотелось разбить стену кулаком. Вместо этого он просто лежал и слушал, как стучит кровать соседей, как Ламберт рычит что-то неразборчивое, а потом — особенно отчётливо — как Лютик выдыхает имя.

Не Геральта. Ламберта.

— Ламберт… пожалуйста… да…       И тишина. Только скрип кровати и прерывистое дыхание.       Геральт не спал до утра. Когда рассвет пробрался сквозь щели в ставнях, он поднялся, нащупал мечи и вышел в коридор. Дверь соседней комнаты была закрыта, но из-за неё доносился храп — тяжёлый, в два голоса. Один низкий, ведьмачий, другой выше, почти детский.       Белый Волк постоял несколько секунд. Потом развернулся и пошёл вниз по лестнице, так и не постучав.

***

      Лютик проснулся от того, что кто-то щекотал его шею. Ламберт — кто же ещё — лежал рядом, наматывая прядь его отросших волос на палец, и улыбался какой-то своей, понятной только ему улыбкой. — Сладко спал? — спросил ведьмак. — Не помню, — честно ответил бард. — Кажется, меня трахали всю ночь. — Кажется? — Ламберт приподнял бровь. — Тебе надо пить меньше вина после выступлений.       Лютик хотел ответить какой-нибудь остротой, но заметил на тумбочке сложенный лист бумаги. Кто-то просунул его под дверь — аккуратно, почти бесшумно. На листе было всего одно слово, выведенное крупным, нервным почерком.

Прости.

      Бард прочитал. Перечитал еще раз. Потом молча смял бумагу и бросил в камин, где догорали последние поленья. — Кто? — спросил Ламберт, хотя, кажется, уже знал ответ. — Никто, — сказал Лютик. И это было правдой. Потому что человек, который написал это слово, перестал для него существовать три месяца назад, в тот самый момент, когда сказал «убирайся».       Он повернулся к Ламберту, положил голову ему на плечо и закрыл глаза. — Спой мне что-нибудь, — попросил ведьмак, нарушая тишину. — Я бард, а не шарманка. — Спой, Юлиан.       И Лютик запел. Тихо, без лютни, одними губами — ту самую новую песню, про рыжего ведьмака, который оказался лучше всех. Ламберт слушал, поглаживая его по спине, и не усмехался.       Где-то внизу, у выхода из таверны, Геральт затягивал ремни на седле Плотвы. Он слышал пение даже отсюда — едва различимое, но до боли знакомое. Он стоял и слушал, пока последний аккорд не растаял в утреннем воздухе.       Потом сел на лошадь и поехал на север. Плотва недовольно фыркнула — ей не нравилось, когда её седлают до завтрака.

Никто не смотрел ему вслед.