Однажды в отделении милиции...

Однажды в отделе милиции №46 Петродворцового района по адресу посёлок Стрельна, улица Фронтовая, дом 8А дознаватель Джамал пил третью кружку чая «Принцесса Нури» с конфетами. — Чёт день сегодня такой, — он задумчиво откусил от «Ромашки», глядя в окно. — Работать вообще не хочется. — Сегодня небо над Питером и его окрестностями было покрыто тучами, и у Джамала, чувствительного к погоде, мозжило голову. Костя, который что-то лениво листал в компьютере, разве что не закинув ноги на стол, сухо хмыкнул. — Да ты и так особо-то не работаешь. — Главный работяга высказался, — Джамал съел оставшуюся половину конфеты и отпил чая. — Если бы тебе платили за то, сколько ты со своей женой по телефону трындишь, ты б в милиции уже не работал. — Джамал был не идиот, он знал, что нет у Костика никакой жены; и что кольцо на безымянном пальце он носит как минимум для прикрытия. Но подыгрывал. Вдруг затрезвонил стационарник. — О. Наверное, Симочка. До тебя не дозвонилась. Костя тут же засуетился, принялся ощупывать себя по карманам, заозирался в поисках своей моторолки. Было забавно наблюдать его панику. Пропустить Симочкин звонок он боялся больше, чем умереть. Костя Симочку любил до безумия, они, в общем-то, оба были одинаково одержимы друг другом, только Симочка ещё и превращалась в Горыныча, стоило Косте вовремя не взять трубку. В участок она, правда, никогда не звонила, хотя Джамал был уверен, что с неё сталось бы. Не звонила, потому что трудно мужику голос женский убедительно спародировать. — Отдел милиции сорок шесть по Петродворцовскому, лейтенант Фахрутдинов, слушаю вас, — проговорил Джамал в трубку. — Зайди ко мне в кабинет, — лениво велели голосом Валентина Ростиславовича — начальника. — Сейчас. — Есть, — проворчал Джамал. Он цокнул, возвращая трубку на место. — Чё ему надо, а… — Джамал, — вдруг осторожно окликнул его Акостин. Петька был у них участковым — велосипеды краденые искал и пьяных соседей утихомиривал. Бабки ему особо не доверяли — молодой дюже, робкий. В целом, их правда: против наглых соседей, особенно, если те до его прихода активно квасили, низкий и щуплый Петька был практически бесполезен, да и с делишками у него не ладилось; но ведь и Москва не сразу строилась. — Чё? — А почему тебя Джамал зовут, а твоего брата — Андрей? — Акостин был малый любознательный — то и дело задавал всякие вопросы и что-то записывал в свой блокнот. Наверное, наблюдения. — Вы ведь оба казахи… Джамал бы мог ответить нормально, но это был бы уже не Джамал. Он тяжело вздохнул и покачал головой, отпивая чай. — Знаешь, Петя, на некоторые вопросы только Аллах ответ знает. Ты вон спроси у Костяна, почему он армянин, а зовут Костян. Петя со сложным лицом повернулся в Косте. — Кость. А почему- У Кости зазвонил сотовый; все в кабинете прекрасно знали, что это означает. «Полковнику никто не пи-и-шет, полковника никто не ждё-ё-ё-т…» Да куда уж там. — Щас, минуточку, — он поднял в воздух указательный палец, нажал «ответить»; минуточка его могла запросто растянуться на полчаса. — Ало, Симочка! — Мартиросян стремительно удалился из кабинета. Петя подумал секунду-другую и записал что-то в свой блокнот. Когда он отлучался куда-то, он всегда наивно оставлял его на столе в самом видном месте, словно искушал Фахрутдинова; но всё-таки Джамал был порядочным человеком. Он стрескал напоследок ещё конфету, запил её чаем и отправился в кабинет начальника.

**

Вообще, участок у них был довольно убогий; хуже, чем шестьдесят четвёртый, где работал заклятый враг Валентина Ростиславовича — Марк Алексеевич. Тот всё же выглядел как-то свежее, опрятнее, — Джамал туда заезжал намедни, — там и дощечки от пола не отставали, и лак со столов не отслаивался, и обои оборваны не были, благодать, короче; хотя, казалось бы, в обоих участках сохранялся ещё советский ремонт. Собственно говоря, кабинет начальника в сорок шестом участке тоже был не ахти. Не лучше остальных и не хуже. Там у него сидел кадровик — Безухов Макар. У него была прича, как у венгерской овчарки, вот этой, у которой шерсть скатывается в дреды; а за спиной висела пробковая доска с кучей стикеров, на которых было что-то написано неразборчивым почерком. Сколько раз Джамал пытался прочитать что-то — без толку. Макар писал как курица лапой. Хуже любого врача в десять раз. — Здравия желаю, товарищ подполковник, — Джамал хотел сунуть руки в карманы, но решил, что это как-то совсем невежливо, поэтому скрестил их перед собой. Валентин Ростиславович медленно кивнул, отправляя в рот ядрышко арахиса и загадочно поглядывая на него снизу вверх. Не нравилось всё это Джамалу. Того и гляди, работать заставит. — Дельце одно есть, — да едрёна кочерыжка. — Надо съездить в село Мартышкино. У них в участке была поговорка: кто в армии служил — тот в отделении милиции №46 не смеётся. Вот Джамал и не засмеялся. — А у нас есть такое в Ленобласти? — спросил он невозмутимо. Деталь нуждалась в уточнении, потому что, зная их начальника, это мог быть и троллинг. У них в участке все троллили друг друга, наверное, только Акостин ещё не приноровился. Возможно, и не приноровится — простодушный он больно. — Ну раз говорю, значит есть, наверное? Там Макар на свет появился, — Валентин Ростиславович кивнул на Безухова. Макар мгновенно продемонстрировал, чему научился, проработав бок о бок с начальником столько времени: — Валентин Ростиславович просто скучает по своей малой родине, — улыбнулся он, выравнивая стопочку документов. — Село Костёнки в Воронежской области. Стоянка древнего человека. — Макар, ты давай не умничай там, — расслабленно улыбнулся Валентин Ростиславович в его сторону. — Подписывай документики. — И что там — в селе Мартышкино? — наконец поинтересовался Джамал. Валентин Ростиславович медленно вернул взгляд к нему. — Там некоторые студенты выращивают продукт, — многозначительно сказал он, вновь погружая в рот ядрышко арахиса. — Горючий. С увеселительным свойством. — Коноплю, что ль? — Бонус за проницательность. — А давайте премию? — А давай ты не будешь умничать? — подмигнул обоими глазами Валентин Ростиславович. — Ты для начала съезди туда, посмотри, что да как, сколько кустиков… — А что за студенты? Какого ВУЗа? — Джамалу вдруг стало интересно, не отличился ли институт братишки. — Я знаю, Джамал? Ты и выяснишь. За точным адресом к Луке Мирославовичу зайдёшь. — Зря вы мне это поручаете, Валентин Ростиславович; я ж упоротым обратно приеду. Если вообще приеду, — попытался отвертеться Джамал. — А ты Костика с собой прихвати. У него уж точно нет столько смелости, чтобы вернуться домой на отходняках. Он тебя проконтролирует, — Валентин Ростиславович вложил между губ орешек. Джамал натянуто улыбнулся. Зараза.

**

Когда Джамал постучался и тут же распахнул дверь в кабинет Луки Мирославовича, Иван Павлович, их тихий оперативник, экстренно спрыгнул с его стола и перебежал за свой. Джамал проводил его удивлённым взглядом, а когда повернулся к Луке Мирославовичу, встретился с его жёстко-предупреждающим. Майор Маринин крайне не любил сплетни; с ним шутки были плохи. В теории, он мог бы запустить ручку, которую сжимал в пальцах, Фахрутдинову прямо в глаз — и не промахнулся бы ни на миллиметр. Он взял с Джамала немую клятву: что тот ни словом не обмолвиться об увиденном в этом кабинете. Иван Павлович скромно уткнулся в свои бумажки. Джамал приплюснул уголки губ. — Мне Валентин Ростиславович сказал ехать в село и накрывать там кружок юных растаманов, — сообщил он. — Я пришёл за адресом. Село называется Мартышкино. Он шутит или серьёзно? — У нас всегда всё серьёзно, — сказал Лука Мирославович, глядя на него своими пронзительными голубыми глазами и медленно выуживая из-под стола дорожную карту. — Здесь отделение МВД, а не шапито. Лука Мирославович говорил крайне убедительно и настойчиво, Фахрутдинов почти поверил. Он стал водить ручкой по карте и объяснять Джамалу маршрут. — Вот здесь осторожнее, — он обвёл кружком участок дороги и поднял на него пронзительный взгляд. — Коллеги из Дорожно-патрульной службы пасут. Могут попасться принципиальные. Джамал ещё не встречал гайца, который бы не извинился после демонстрации ему удостоверения и не пожелал счастливой дороги, но раз Лука Мирославович говорил, что такие бывают, значит, бывают. — Как будете проезжать, стёкла опустите. Армянин без тонировки — как казах без бешбармака. Костян хоть и обрусел ещё при рождении, но традициям следовал. А менты не дремлют. Разве что только у них в отделе. Лука Мирославович написал адрес на бумажке и протянул ему. — В добрый дальний, — сказал он ровно и сложил руки на столе. — Понимаю, что дело опасное, но мы выживем, — попробовал пошутить Джамал. На лице Луки Мирославовича не дрогнул ни один мускул, а льдистые глаза продолжили смотреть ему прямо в душу. — Ладно, я пойду, — неловко сказал Джамал. — До свидания. — До свидания, — только теперь Лука Мирославович переключился на свой компьютер.

**

«Где-то мы расстались — не помню, в каких городах, словно это было в похмелье. Через мои песни идут и идут поезда, исчезая в тёмном тоннеле. Лишь бы мы проснулись в одной постели…» — Ой, млять, — демонстративно громко вздохнул Джамал, придерживая ладонью тяжёлый лоб. Карта лежала у него на коленях, и они встали в пробку на пути к родине Безухова. — И так башка раскалывается, Кость, ещё и ты своё говно унылое крутишь! — Мне нравится, — спокойно ответил Костя. Его левая рука была высунута в окно, он лениво курил, откинувшись на сиденье. — Симочка такое любит. Ну теперь-то всё стало ясно. Что нравилось Симочке — то неизбежно нравилось Косте. — Особенно эту песню. Она под неё стоит на балконе с бокалом белого полусухого и задумчиво смотрит в окно. — И что ж её там за думы одолевают, домохозяйку? — Не знаю… Те, которые мне не постичь, — меланхолично ответил Костя и затянулся. — Симочка у меня очень умная — золотая медаль, красный аттестат, диплом тоже красный. В школе и в университете была круглая отличница. Очень эрудированная. У неё мысли… другие, понимаешь. Сложные. Не как у нас — о котлетах. — Кто она по образованию? — Филолог. Но она знает всё, ахпер, вот мамой клянусь, просто всё! — когда речь заходила о Симочке, Костя всегда начинал распаляться. — На любой вопрос ответит тебе. Она умеет решать судоку! Судоку, ахпер! Да я цифру на цифру умножить иногда в уме не могу, а она судоку решает. — Безухов тоже решает вон. Костя резко махнул рукой, сморщив губы, и затянулся. — Да я ничё не говорю, — поспешил реабилитироваться Джамал. Костя всегда очень остро воспринимал чужое непоклонение его Симочке. — Просто подумал, может, Макар тоже умный. — Где Макар, а где моя Симочка! Нет, брат. Нет. — Любопытно, что вопрос был не в том, умнее ли Макар Симочки, а умный ли он вообще. У Кости всё сводилось к «жене»: он, казалось, и пяти минут не мог продержаться, не говоря о ней. — Так люблю её, брат, — ну, началось. У Кости было такое лиричное выражение лица: смесь нежной привязанности и горечи. — Вот просто… Аж сердце щемит. — Это может быть и инсульт. — Типун те на язык! — Костян, ты ток не плачь, — Джамала, безусловно, искренне трогала такая трепетная любовь Костика к «жене», но было бы славно, если бы он умел разговаривать на другие темы; а то с ним иногда и вправду бывало невыносимо. — У меня вон… голову щемит. Есть анальгин? — Парацетамол. В бардачке. И вода в дверце — запить. Джамал, ни о чём не подозревая, открыл бардачок. В глаза бросились три вещи: смазка, презервативы и скромно замыкающий ряд парацетамол. Джамал глухо хмыкнул. — Костян, это не моё дело, конечно, — но ты трахаешься в десятке? Костя смутился. — Это на всякий случай… — На случай секса в десятке? — Слушай, я тебе что, олигарх, что ли, чтобы просторную иномарку купить? Чем богаты. — Костя слегка поёрзал. — Я на ней на море поеду. — Две тыщи вёрст? На десятке без кондюка? — Ну, я там на форуме чувака нашёл, он с Воронежа. Сказал, на ночь приютит. Поеду, в общем, и расскажу, что да как. — А чё, типа, и так не понятно, что это плохая идея? Ладно бы ещё пробок не было. Но ты давно в М4 Дон-то поверил? А в М10? Они ж дороги начинают чинить, когда вся страна на юг чешет. Смотри, как бы тебе ещё в Москве ночевать не пришлось! — Ну, что теперь делать… В поезде ещё хуже. — Чем? Поезда в пробках не стоят; можно прилечь, когда вздумается, поесть, когда вздумается; можно отлить спокойно, а не оглядываться всё время на фуры, которые опять вперёд уезжают. А кондюка нет ни там, ни тут. Костя нахмурил лоб и сжал губы в линию. — Да Симочка, вообще-то, то же самое говорила… — Мудрая женщина твоя Симочка! Что ж ты в этот раз её не послушал? Ты на платку и на бензин сольёшь бабок больше, чем мог бы на билеты туда-обратно. — Ну… Мужик я, в конце концов, или кто… Джамал покосился на Костю, как на дебила, цокнул и отвернулся. Ситуация — просто анекдот: мужик живёт с мужиком, ведёт себя с ним как с бабой, а потом комплексует, что он не мужик в семье; а может, у Костика правда баба, и Джамал всё придумывает? Да не. Мужик у Костяна. Сто пудово мужик. Джамал положил в рот таблетку и запил её водой из бутылки. — Там эта пробка вплоть до нашего Хуева-Кукуева будет, что ли? — прохрипел он. — Час дня, куда все едут вообще? Вот мы едем людей за плантации шмали прижучивать, а остальные куда? — Да небось опять там впереди какие-нибудь бараны поцеловались, — «ара» в баранах у Кости получилось чисто армянским. — Пока приедем, там уже скурят всё. Джамал захихикал.

**

С божьей помощью доехали до Мартышкино. Пока ползли по просёлочной, полной рытвин, заполненных дождевой водой, все бабки села встречали и провожали их жигули насторожёнными взглядами. — Чё они пялятся так? — локоть Джамала покоился на двери. — У меня в родном ауле так на русских не пялились. Ну-к стопани. Костя резковато остановился напротив дома, где у забора стояла женщина. Не такая уж и старая, как показалось Джамалу, конструктивный диалог вести можно. Он высунулся из окна. — День добрый, бабушка! Скажите, пожалуйста, где здесь улица Куйбышева, тридцать четвёртый дом? Женщина молчала, лишь продолжала смотреть на него как на супостата, прищурив глаза и приоткрыв рот. — Хотя бы где Куйбышева? — ещё раз попытался Джамал. — Мы милиционеры, по важному делу тут! Без толку. Женщина даже не шелохнулась. — Блин горелый, — пробормотал Джамал, опять прислоняясь к спинке сиденья. — Да они тут все под травой походу. Эти курят, и дым по ветру рассеивается. — Слушай, Джамал. Так это и есть Куйбышева 34. Вон табличка висит. — Внатуре. — На старом кирпичном доме рядом с забором висела обшарпанная выцветшая табличка. — Это чё получается, они шмаль выращивают прямо посреди улицы? Я-то думал, где-нибудь на отшибе, как мышки. Вот бездари, — Джамал вышел из машины. — Может, тут ещё и кокаиновый синдикат где-нибудь поблизости? — он дошёл до забора и повернулся к женщине. — Вы хозяйка или просто шли мимо? Та смотрела на него в упор и молчала. — Ну да, чё это я, — он глянул в сторону и прищурился. — Не пристало бабушке марихуанку-то разводить на своём участке. — Может, семена на рынке не те купила? — Костя медленно сложил руки на груди. — Я никогда семена не путаю, — холодно протянула женщина. — Вы разговаривать умеете? — картинно удивился Джамал. — А я с кем попало не разговариваю. — А я кто попало?! — Джамал раскрыл перед ней удостоверение. Он никогда не пресмыкался перед людьми, которые откровенно ему хамили; да, бывало, он перебарщивал, потому что затыкать их интеллигентно, как Лука Мирославович, он не умел, но вот такой он был человек. К тому же, у него по-прежнему ныла голова, и любая мелочь могла заставить вспыхнуть его как спичку. — Знаменитое советское воспитание: я здороваюсь — на меня смотрят и молчат! Я задаю вопрос — смотрят и молчат! У меня соседка такая, с пятого этажа, тварь редкостная. Женщина укоризненно покачала головой. Костя, как истинный армянин, хоть и обрусевший, не мог спокойно смотреть на то, как в его присутствии кто-то костерит женщину, даже если та действительно не права. — Джамал, всё, — он мягко приобнял его за плечи и подтолкнул к калитке. Бабка постояла ещё мгновение и отправилась восвояси, качая головой как болванчик. Странно, что не осталась поглядеть, что ж тут намечается; это вроде как священное правило села — сплетни собирать. Костя нажал на дверной звонок. Прошло где-то с полминуты, прежде чем калитка начала открываться. Джамал ожидал увидеть кого угодно: парня с косячком между пальцев, девчонку, ещё одну бабку, кошку или собаку. Кого угодно, но не своего брата. Очевидно, Андрюша тоже. — Джамал?.. — Фахрутдинов-младший аж побледнел со страху. — Какие люди, — вскинул брови Джамал, — на улице Куйбышева 34. Я смотрю, ты усердно учишься. Андрюша был в его синей зипке, которая, расстёгнутая до середины, спадала с его плеча. В последнее время малой таскал его вещи — футболки, свитера, худаки, недавно в его анораке ушёл из дома. Будучи низким и худеньким, он тонул в них, и Джамал, к своему стыду, заглядывался на это. Иногда он смотрел на младшего брата в своей одежде и думал, что никто не посмеет его коснуться. Никто, только он, Джамал. Все эти мысли были неправильными; больными. Но они сидели в голове у Джамала уже два года. Он научился мириться с ними, как люди мирятся с хроническими болячками. От условной мигрени не помогают таблетки, уколы, лёд; а если Джамал сунет голову под холодный душ, извращённые мысли о брате не утекут в слив ванны вместе с водой. Он пробовал. — А что вы здесь делаете?.. — пролепетал Андрюша. — Мы? Мы здесь расследуем дело о незаконном культивировании растений, содержащих наркотические средства или психотропные вещества либо их прекурсоры, — ответил Джамал спокойно и без запинки. — Ничё се, — пробормотал Костя. — Я, может, в технаре и не был отличником, но Уголовный кодекс наизусть знаю, — поглядел на него Джамал. — Спасибо Галине Викторовне, которая без этого даже трояк не ставила. Ну так вот; теперь вопрос от меня. Вы, Фахрутдинов Андрей Нурланович, что здесь забыли? Джамал и так знал ответ. У Андрея был одногруппник — Максим, с которым он весь первый курс толком не общался, а на втором в конце концов спутался. Джамал был не против, чтобы у Андрея были друзья, но нормальные; брат был наивным и не умел разбираться в людях, но хуже всего было то, что он, добрая душа, легко закрывал глаза на их неблагополучность. Все школьные годы он провёл под влиянием депрессивных ребят, практикующих самоповреждение, среди которых особенно отличился один наркоша. Андрею было жалко его — отец ушёл из семьи, мать к бутылке прикладывается, ещё и судимая, друзей нет, никому он в общем не сдался. И всё бы, может, и ничего: паренёк где-то подрабатывал, пытался сопротивляться судьбе-злодейке, даже в школу ходить успевал, — если б только Андрей однажды не брякнул, что Лёшка его был в клубе и какие-то кристаллы занюхивал; что он так периодически развлекается, но он не зависимый — как ему сам Лёша сказал. Джамала тогда всего пробрало. Андрей у него был неглупый, со своей башкой на плечах, но мягкий; продавить его и заставить что-то принять было делом пяти минут. Джамал заставил его прекратить как-либо контактировать с Лёшей, немедленно; Андрей нехотя послушался. Какое-то время Джамал не отпускал его от себя ни на шаг. Как оказалось, Андрей нуждается в слежке и в свои двадцать. У Кости зазвонил телефон. — Блин, Симочка… Не вовремя как-то… Щас, минуточку. Симочка, любимая, что такое? Джамал раздражённо вздохнул. Костя удалился на приличное расстояние, лишь бы его не было слышно, — зря не в соседний посёлок ушёл, подумал Джамал, — но в целом, он ему сослужил; Джамалу надо было побеседовать с младшим братом. — Курил? Андрюша отрывисто качнул головой. Глаза у него были такие же непроглядно чёрные, как и у Джамала, и чтобы выглядеть в них зрачок, требовался свет; хотя бы солнечные лучи. Но Джамал ему верил — без доказательств. — Джамал… Что теперь будет? — В обезьяннике будешь пятнадцать суток сидеть, за несообщение! — рявкнул Джамал, так что Андрюша аж вздрогнул. — Или в каталажке два года, в зависимости от того, сколько кустов насчитаем. А то ж я тебя не предупреждал насчёт этих твоих «друзей»! Конечно, зачем брата слушать, он же вчера родился, не понимает ничё! — Джамал глянул в сторону, заведённый, потом наклонился и процедил: — Я тебе тогда ещё говорил, что от твоего Максима шмалью за километр пасёт, не водись ты с ним! Нет, блять, пока гром не грянет!.. — Джамал! — Ни хрена не будет тебе! А если бы даже и было, я б, так уж и быть, прикрыл! — Джамал! — Андрей бросился ему на шею, роняя слёзы; Джамал мгновенно почувствовал, как в нём укладывается злость, и обхватил руками тонкую талию. — Прости меня, Джамал! — Андрей, — у Джамала душа обливалась кровью, когда Андрей плакал, в особенности, если он плакал из-за него. — Я за тебя переживаю, Андрей, ну как ты не понимаешь! Пока я думаю, что ты в институте, ты чёрт знает где и чёрт знает с кем! — Прости меня! Я так больше не буду! — Всё. Тихо. — Джамал прижал его к себе крепче, ткнувшись губами ему в плечо. Костя закончил говорить с Симочкой, и Джамал был вынужден разорвать объятия. Он вытер мокрые дорожки на щеках брата большими пальцами и поцеловал его в лоб. — Сейчас со мной рядом будь, — сказал он. Андрюша сжал губы и послушно кивнул.

**

В ходе осмотра земельного участка было установлено: марихуану в объёме тринадцати кустов выращивали в теплице, сушили дома; затем начиняли ей самокрутки. В теплице стоял аромат такой, что можно было обдолбаться только с него; компания из двух пар парней и девчонок в робко-понуром молчании наблюдала за тем, как они собирают вещдоки. Джамал также видел, как все они, в особенности Максим, поглядывали на его Андрюшу с упрёком. Сравнивали их лица, думали, мусорнулся; Джамалу было до фонаря, что они там думали — Андрюша с ними больше и словом не перекинется; уж он проследит за этим. В зале приглушённо играло радио, висели ковры на стенах. Джамал собрал у всех паспорта и, устроившись за столом у окошка, принялся составлять черновик протокола на листе А4. Два самых аккуратных и разборчивых почерка в их отделе принадлежали ему и Ивану Павловичу; Джамал, конечно, этим очень гордился, но в основном воспринимал это как ответственность, поэтому оформлениями на выездах всегда занимался сам. По радио заиграл какой-то смутно знакомый мотив. «На улице людной, средь белого дня, поймал патруль с пакетом ганьджа меня. Привели в отдел, усадили за стол, строгий майор стал составлять протокол…» Джамал оторвал тяжёлый взгляд от листа, посидел несколько секунд под незамысловатый припев и продолжил записывать. Костя неторопливо ходил вдоль стенки, разглядывая её с видом знатока. — Югославская… — пробормотал он. — Что «югославская»? — Стенка. Джамал промолчал. «Зачем курил? Зачем другим давал? Пойми дурак, тебе конец настал». — Дом чей? — спросил он. — Батин… — Кто батя? Чем занимается? — мало ли, кто здесь первоисточник. — Бухает, — нехотя ответил Максим. — Не удивлён. — Обычно такие и были отпрысками людей, которых сломал кризис девяностых. Джамалу уже даже по-человечески было не жалко — профдеформировался. «Мне мама — ганьджа, мне не мама тюрьма. Зачем мне по жизни так много дерьма? Не крал, не грабил, никого не убил, только за то, что я ганьджа курил!». Джамал раздражённо провёл по лицу ладонью. Башка всё ещё раскалывалась. — Выключите радио! — рявкнул он. Одна из девчонок мгновенно прокрутила колёсико громкости в обратную сторону. Джамал крепко сжал губы. — Значит так, — он посмотрел на Максима. — Ты сейчас поедешь с нами в участок, там уже составим фактический протокол. Если мы выясним, что ты банчил, — он выдержал небольшую паузу, — то ты пойдёшь по двести двадцать восьмой. И это касается всех присутствующих. — Твоего брата тоже касается? — холодно уточнил Максим. — Ты моего брата не трогай, — отсёк Джамал. — За свою шкуру лучше переживай. Или ты думаешь, я краски сгущаю? Поверь мне, в суде с барыгами не любезничают, хоть ты десять раз скажешь, что у тебя батя алкаш, хоть двадцать. Всё, Кость, поехали. — Он встал из-за стола, складывая черновик пополам. Костя, по-прежнему очарованный югославской стенкой, еле от неё оторвался. Джамал специально пропустил Андрея вперёд и вышел следом за ним, лишая других возможности к нему прицепиться. — Джамал, — шепнул тот, пока они шагали по коридору. — Я никому не продавал ничего. Ты ведь не веришь ему? — Я знаю, малой, — Джамал поправил на нём свою кофту, так, чтобы не цепляться голодным взглядом за его голое плечо. — Я знаю.

**

Джамал и Константин Арамович ушли куда-то вместе с Максимом, оставив Андрея в их общем кабинете пить чай с конфетами, сушками и зефиром. Андрей развалился на кресле Джамала, как принц. — Андрей, — позвал его Пётр Семёнович. Андрей направил на него робкий взгляд. Он немного стеснялся, когда с ним пытались заговорить другие сотрудники на работе брата. — А почему тебя зовут Андрей, а твоего брата — Джамал? — В смысле?.. — Ну, вы же оба казахи. Андрей немного помолчал, собираясь с мыслями. — Ну… Просто Джамал в Казахстане родился, а я в России, и мама решила, ну… поэксперементировать. Пётр Семёнович приоткрыл рот в немом «а-а» и кивнул. — Вообще-то меня хотели назвать Азиз. — А почему Джамал тут кулич ел на Пасху, он же не православный? Андрей сплюснул губы и снисходительно выдохнул. — Да он всё без разбору ест. Бывает, правда, спохватится и начинает состав читать, как с мармеладом, к примеру. Увидит «агар-агар» вместо желатина — «О, халяль!» — и ест дальше. Пётр Семёнович засмеялся. — Круто. А что такое «халяль»?