Чапаев

Очередной день работы в ЧК принёс новую порцию головной боли и множество неразрешенных задач. В основном проблемы доставляли поезда, что не удивительно, вокзал нынче напоминал живой муравейник. Правда, если верить Жаркому, то получалось, что у муравьёв есть какой-то порядок, некая система передвижения, а люди на платформе никакой системе точно не подчинялись. Они толкались, стремились протиснуться в вагоны, найти приехавших, пробиться куда-то, причем с таким рвением, что Павел не понимал, как они всё ещё не падали под поезда. Ему порой было искренне жаль тех, кто работал на вокзале и был вынужден ежедневно находиться в центре непрерывно движущейся людской массы. Но надо признать, что у него работа была не сильно легче: ежедневно согласовывать расписание поездов, решать куда и кого надо отправить в первую очередь, выслушивать жалобы, брань, а временами и прямые угрозы от тех, кому позарез нужно, чтобы именно их требования выполнили в первую очередь — всё это утомляло, изматывало, и Павлу всё чаще думалось, что на войне было легче. А ведь эти люди в своем упорном стремлении довести его до ручки тоже не виноваты — у каждого был приказ от руководства, каждый выполнял свою работу, и Корчагин, будь у него подобное задание от партии, тоже из кожи вон бы лез, чтобы именно его поезд отправили первым. Но Павел не считал, что его работа хуже, чем у других. Нет, он был твердо убеждён, что плохой работы не бывает, а если она направлена на благо революции, то и вовсе становится одной из самых прекрасных. К тому же, он видел Федора, вот уж чьему положению не позавидуешь. Павел временами видел его только ночью, уже спящим в их квартире, или утром, когда они собирались на работу, а всё это при том, что в основном они работали в одном здании. Иногда, видя, как на Жухрая вешается кто-то с проблемами, даже не дав ему пройти в кабинет, Корчагин искренне хотел накричать на этого человека. А ещё лучше — дать хорошую затрещину. Чтобы сразу стало понятно, почему нельзя лезть на чекиста, даже если брат пропал без вести, а детям нечего одеть. Хотел, но не делал, потому что неправильно это человека бить, когда он с бедой пришёл. Вот и приходилось ограничиваться попытками отцепить несчастного от Фёдора, хотя, справедливости ради, подобное приходилось терпеть не только Жухраю, а почти всем работникам ЧК. Даже самому Павлу иногда перепадало. Так или иначе, жизнь у них была напряжённая, но были и хорошие моменты. Например, часто приходили письма с результатами каких-то работ, продвижением воинских частей, статистикой комсомольцев, пошедших работать и трудящихся на благо народа — такое всегда приятно читать. Намного реже, но всё же и такое случалось, приходили подарки, которые они честно всем отделом делили между собой, если это было возможно. Однако в большинстве случаев мешок яблок, несколько килограмм муки и подобные вещи сразу же передавались нуждающимся, которые в этот момент находились в здании. Совсем уж редко в руки кому-то из работников ЧК попадали книги. Литература сразу же становилась общенародным достоянием и шла по рукам всех желающих прочесть, а желающими зачастую были почти все. Иногда книги сразу передавались Рите Устинович, чей дом в какой-то момент стал своеобразной библиотекой комсомола и местом паломничества всей любознательной молодёжи. Павла устраивала эта система, но иногда он совершенно малодушно скучал по своей собственной маленькой библиотеке, оставленной в Шепетовке. Пусть "Овода" он знал едва ли не наизусть, а сейчас у него и времени бы не хватило на то, чтобы читать художественную литературу, даже на учебу порой времени нет. Всё же он помнил, как хорошо было читать книгу, сидя на берегу озера или у костра. Однако если бы ему предложили снова вернуться в то время, он ни за что на свете не согласился бы, потому что борьба виделась ему намного более важной и ценной вещью, чем возможность иногда читать о чужих приключениях. Последнее время Павел все чаще приходил к мысли, что он сам почти полностью состоит из борьбы. Убрать её, и непонятно, останется ли что-то. Иногда, в редкий выходной день, он брал что-то из книжного шкафа Жухрая, но там по большей части была теория коммунизма, которую он прочитал в первые же несколько ночей и с тех пор успел перечитать не менее трех раз, и поэзия, остававшаяся для Павла чем-то неизученным и непонятным, поэтому он сделал вывод, что ещё не дорос. Фёдор, услышав это умозаключение, сказал, что надо почитать разных авторов, не всем же одно и то же любить, но Корчагину не настолько нужна была эта поэзия, чтобы тратить на неё ночи или редкие свободные дни. Рита бы, конечно, посмотрела на него своим фирменным осуждающим взглядом, но, к счастью, мысли она читать не умеет, а занятий им хватает и без классической литературы. Так или иначе, придя этим вечером, если это время суток ещё можно назвать вечером, домой, Павел мечтал лишь об одном: поспать несколько часов до начала следующего рабочего дня. Правда мечты эти сразу же пропали, стоило ему обнаружить, что в их квартире ещё горит свет, ведь это значило, что Фёдор не спал, следовательно, его ждет выволочка за поздний приход. Собравшись с духом, ведь в самом деле нелепо бояться гнева старшего товарища, если уверен, что всё делал правильно, Корчагин вошёл в комнату и увидел Жухрая, который сидел на диване, напряжённо вглядываясь в какие-то бумаги. Павлу даже стыдно стало, он минуту назад боялся нагоняя, но даже не подумал о том, что могло заставить товарища не спать до поздней ночи. Фёдор оторвался от бумаг и посмотрел на вошедшего: — Я уж думал, что ты на вокзале заначуешь. Хорошо, что пришёл, — он устало провел рукой по лицу, а потом отложил бумаги, лежавшие у него на коленях в сторону. — Ты что-то последнее время совсем бледный. — Ты тоже не очень, — слабо улыбнулся Павел. На его взгляд про всех работников ЧК можно было сказать "не очень", а если выразиться словами Жаркого, то выглядят они, как живые трупы, наредкость активные и полезные трупы, как отметил Токарев, услышавший их разговор. Корчагин направился к вешалке, чтобы поместить снятую шинель на её законное место, и уже спиной услышал следущие слова Фёдора: — Посмотри на столе. Тебе там подарок пришёл. Павел резко обернулся, неужто от матери письмо пришло? Больше некому было ему что-то передать, а если бы кто-то из своих, то вручили бы прямо в руки, а не занесли в квартиру. Он подошёл к столу и удивлённо замер, первая мысль была о том, что от недосыпа у него начались галлюцинации, ведь не может же быть такого, чтобы вот так просто исполнялись желания. Однако видение всё не пропадало, и Корчагин решился взять книгу в руки, по ощущениям она была совсем новой, на обложке красными буквами было выведено "Чапаев", над названием значилось "Д. Фурманов". Эта книга была написана совсем недавно, выходила маленькими тиражами, которые очень быстро раскупали, и их комсомольская ячейка, как на зло, никак не могла достать её. И тут она у него, Павла Корчагина, в руках, совсем ещё новая. Павел поднял глаза на Жухрая, собираясь спросить, кто же передал ему такой бесценный подарок, но, когда он увидел, как старательно Фёдор прячет улыбку, вопрос сам собой отпал.