smile, Haruchiyo

      Что такое любовь? Любовь — это сложное и многогранное чувство, выражающееся в глубокой привязанности, симпатии и заботе. В психологии её часто определяют через три компонента: близость, страсть и обязательства. Но когда любовь перестаёт быть таковой и перерастает в помешательство? Никогда не угадаешь, потому что если эти три компонента выкрутить на максимум, то обычная симпатия и влюблённость перерастает в помешательство.       Помешательство — понятие, означающее потерю рассудка, сумасшествие или тяжёлое психическое расстройство, при котором человек теряет способность адекватно воспринимать реальность и контролировать свои действия.       Как разграничивать эти два чувства? Возможно, кто-то знает. Но не Санзу Харучиё.       После событий из детства он, как ему казалось, испытывает любовь. Но Харучиё упустил момент, когда сложное и многогранное, красивое чувство переросло в помешательство.

Сано Манджиро.

      Тот, к кому Санзу готов упасть в ноги, расцеловать ботинки и вылизать подошву языком только потому, что ему показалось — взглядом Майки поаросил именно это.       Когда это началось? Он смутно помнит. Возможно…

***

1999 год. Лето. Задний двор додзё семьи Сано.

      Воздух стоял такой плотный и влажный, что казалось — его можно резать ножом. Цикады стрекотали с надрывной монотонностью, создавая тот самый летний шум, который обычно кажется вечным, незыблемым, как само течение времени. Солнце стояло в зените, и его лучи проходили сквозь листву старого дерева, оставляя на вытоптанной земле узоры из света и тени. Пахло нагретой древесиной, сухой травой и чем-то сладковатым — возможно, цветами, что росли у забора. Или кровью. Он ещё не знал, что этот запах станет для него запахом дома.       Харучиё стоял на коленях. Его плечи дрожали, но он не плакал. Он не мог плакать. Такеоми говорил, что мужчины не плачут. А Харучиё был мальчиком. Значит, он должен быть сильным. Он должен терпеть. Он должен принимать наказание, даже если не знает, в чём его вина. Так было всегда.       Он слышал, как за его спиной всхлипывает Сенджу. Её слёзы были громкими, истеричными, требовательными — такими, которые всегда привлекали внимание взрослых. Такеоми всегда бежал к ней первой. Такеоми всегда защищал её. Такеоми никогда не спрашивал, что на самом деле произошло. Потому что Сенджу — девочка. Сенджу — слабая. Сенджу — не может быть виновата.       А Харучиё — мальчик. Мальчики всегда виноваты.       Но сейчас, стоя на коленях перед Манджиро Сано, Харучиё впервые подумал: «А может, быть мальчиком — это не так уж и плохо? Потому что если бы я был девочкой, Майки бы не смотрел на меня так...» — Харучиё.       Голос Майки раздался так близко, что Харучиё вздрогнул всем телом. Он поднял голову. Манджиро стоял над ним, и его фигура загораживала солнце, превращая свет в тёмный ореол вокруг его силуэта. Маленький, ростом не удался, но всё равно закрывал лучи. Харизма Сано работала на полную мощь. Санзу слышал о ней, видел её в действии, но сейчас, впервые, он почувствовал её на себе — как физическое давление, как тяжесть, которая оседала на плечи, заставляла горбиться, опускать голову, подчиняться. Харизма, что Шиничиро, что Манджиро — они оба обладали ею в равной степени. И именно эта харизма заставила младшего Акаши молчать. Он слушал, будто бы слугу отчитывал король. Его король.       В глазах Майки не было ни капли привычного тепла. Только холодная, кристально чистая пустота, от которой по позвоночнику пробегали мурашки, а сердце начинало биться с такой силой, что Харучиё слышал его гул в ушах. — Ты сломал мой самолёт, — сказал Майки.       Это не был вопрос. Это был приговор. Манджиро уже тогда решил, кто виноват. И его решение было окончательным. Возможно, одна маленькая сука свалила вину на старшего брата, чтобы спасти свою шкуру. Сенджу испугалась гнева Майки. Конечно, чего ожидать от женского пола? Они всегда такие — сначала ломают, потом плачут, потом врут, чтобы спасти себя. Харучиё знал это лучше всех. Он был её щитом всю свою жизнь.       Санзу открыл рот, чтобы объяснить. Чтобы сказать: «Это не я. Это Сенджу. Я даже не прикасался к нему. Я знаю, что Шиничиро собирал его целый месяц. Я знаю, что он твой. Я никогда бы не посмел...»       Но слова застряли в горле. Потому что он увидел взгляд Майки.       В этом взгляде не было гнева. Не было ярости. Там была только тьма. Такая глубокая, бездонная, древняя, что Харучиё почувствовал, как его собственная душа начинает тонуть в ней. Липко, грязно, как дёготь. Ему показалось, что он слышит, как эта тьма шепчет ему на ухо: «Ты ничтожество. Ты ничего не стоишь. Но я дам тебе шанс стать чем-то. Просто подчинись». — Я… я н-не… — начал он, но Майки уже наклонился.       Его лицо приблизилось к лицу Харучиё так близко, что Санзу видел каждую ресницу, каждый блик в чёрных глазах. От Майки пахло летом, солнцем, чем-то сладким — дораяки, который он ел сегодня утром. И этот запах, такой детский, такой обычный, смешивался с темнотой в его взгляде, создавая невозможный, жуткий диссонанс. — Харучиё.       Тихий голос. Почти ласковый. — Улыбнись мне.       И Харучиё улыбнулся.       Он не мог иначе. Потому что когда Майки просит — он не просит, он приказывает. Харизма, чертова харизма, которая подчиняет себе волю, как удавка подчиняет дыхание. И тело Санзу слушается прежде, чем мозг успевает что-то сообразить. Мышцы лица сокращаются сами собой, растягивая губы в улыбку — робкую, неуверенную, но искреннюю. Потому что Майки попросил. Потому что Майки на него смотрит. Потому что Майки вообще заметил его существование. Это была лучшая секунда в его жизни.       Солнце светило. Цикады пели. Майки смотрел на него, и Харучиё чувствовал себя увиденным. По-настоящему увиденным. Не как тень Такеоми, не как придаток Сенджу, не как пустое место. А как живой человек. Как тот, кто имеет значение.       А потом Майки схватил его за поднятые уголки губ.       Пальцы были тёплыми. Санзу успел подумать об этом — о том, как неожиданно тепло для такого холодного взгляда. А потом пальцы сжались. И мир исчез.       Санзу не успел вскрикнуть — его голова дёрнулась назад, и небо перевернулось с землёй. Солнце ударило в глаза ослепительной болью, а где-то на периферии сознания промелькнула мысль: «Это похоже на тот момент, когда ныряешь в реку и не знаешь, вынырнешь ли».       Он слышал собственное сердце. Оно билось так громко, что заглушало цикад.       Мерзкий, влажный звук, похожий на то, как от кожаного ремня отдирают волокна. Или как рвут сырое мясо. Санзу слышал такой раньше, но теперь — этот звук исходил от него. От его лица. От того места, где пальцы Майки сжимали уголки его губ.       А следом послышалось что-то ещё. Что-то, что не было похоже на знакомое. Что-то, что заставило его внутренности сжаться в холодный узел. Это был звук разрываемой плоти. Мышц. Мимических мышц, которые отвечали за улыбку, за смех, за все эмоции.

Майки рвал его рот.

      Санзу хотел закричать. Его горло сжалось, готовое выпустить наружу тот самый крик, который он сдерживал всю свою жизнь. Но крик не вышел. Потому что вместе с болью пришло понимание: «Если я закричу, он остановится. А я не хочу, чтобы он останавливался. Потому что если он остановится — значит, я ему не нужен. А я хочу быть нужным».       Кровь хлынула почти сразу. Горячая, липкая, она заливала подбородок, шею, воротник его рубашки. Он чувствовал её вкус на языке — солёный, металлический, с привкусом железа и чего-то сладкого, что не должно было быть в крови. Возможно, это был тот самый дораяки, который Майки съел утром. Или просто его собственный страх, который вышел наружу вместе с кровью.       Майки стоял над ним. Его пальцы всё ещё сжимали то, что раньше считалось губами Харучиё. Теперь это больше напоминало кровавое месиво на скотобойне. Кровь стекала по запястьям Майки, капала на землю, смешиваясь с пылью и травой. Но лицо Майки оставалось пустым. Как у бога, который только что сотворил чудо и не понимает, почему люди плачут. Как у ребёнка, который раздавил муравья и удивлён, что тот больше не шевелится.       Пальцы Сано разжались.       Голова Харучиё упала вниз, и он едва не потерял сознание от боли. Но он не упал. Он остался на коленях. Как верный пёс, который ждёт, когда хозяин скажет ему встать. Кровь собиралась в лужицу на земле, тёмно-красная, почти чёрная в тени, отбрасываемой деревом. Он мог бы попытаться остановить кровотечение. Зажать разрыв руками, прижать что-то к лицу, чтобы остановить этот поток. Но он не мог пошевелиться.       Потому что Майки ещё не сказал ему, что можно. — Улыбайся, Харучиё, — сказал Майки. И Харучиё улыбнулся. Он чувствовал, как края ран расходятся шире, как воздух проходит через щели там, где раньше была плоть. Он чувствовал, как мышцы пульсируют на открытом воздухе, сокращаясь в такт сердцебиению. Боль была невыносимой. Слёзы начали течь сами по себе, мозг допёр, что вообще-то телу больно, что вообще-то мальчику порвали рот. Но он улыбался. В слезах, соплях, в крови с ошмётками кожи и мышц. Но улыбался.

Потому что Майки сказал улыбаться.

      Майки развернулся и ушёл. Его шаги были лёгкими, почти танцующими, будто он только что сделал что-то обычное. Будто разорвать лицо другому человеку — это такая же рутина, как почистить зубы или выпить чаю. Дверь додзё закрылась за ним с тихим щелчком. И снова остались только цикады.       И кровь. И тишина. И Харучиё, стоящий на коленях в тёплой, липкой жиже, которая была его собственной плотью.       В тот момент его психика совершила последнюю попытку спасти рассудок. Где-то в глубине мозга сработал защитный механизм — тот самый, что должен был бы отключить боль, заставить его встать и убежать, забыть, похоронить этот день так глубоко, чтобы он никогда не всплыл. Но механизм сработал неправильно. Вместо того чтобы отключить чувства, он переписал реальность. Навсегда.       «Он заметил меня. Он сделал мне больно. Значит, я существую. Значит, я нужен. Значит, я его».       Харучиё поднёс дрожащую руку к лицу. Пальцы встретили влажную, рваную плоть. Боль была острой, но она же была и доказательством. Доказательством того, что он жив. Что он не пустое место. Что в этом мире есть кто-то, кто видит его, кто может коснуться его, даже если это касание — смертельно.       Он посмотрел на свои пальцы. На них была кровь. Его кровь. Кровь, которую пролил Майки.       И он понял.       Впервые в жизни кто-то обратил на него внимание. Впервые его заметили. Не как младшего брата Такеоми, не как брата Сенджу, не как пустое место в семье Аккаши. А как того, с кем можно сделать что-то важное. Как того, чья боль имеет значение. Как того, кто достоин того, чтобы его касались.       Майки разорвал его рот. И это было самым прекрасным, что когда-либо с ним случалось.       Потому что когда Майки делает тебе больно — значит, ты существуешь. Значит, ты не пустое место. Значит, ты нужен.       Он попытался улыбнуться шире. Чтобы почувствовать, как расходятся края ран. Чтобы убедиться, что он всё ещё может это делать. Что он всё ещё может быть тем, кого Майки попросил улыбаться. Боль пронзила его так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна, но он не остановился. Он улыбался. И будет улыбаться. Всегда. Даже если это будет последнее, что он сделает.       Даже если это убьёт его.       Вдалеке послышались шаги — кто-то бежал к нему. Сенджу или Баджи. Голоса. Кто-то кричал его имя. Кто-то пытался поднять его с колен, но он не слышал их. Он смотрел в ту сторону, куда ушёл Майки, и улыбался.       И это была не любовь.       Это было что-то большее. Что-то тёмное и липкое, как та кровь, что застывала на его подбородке. Что-то, что не имело названия на языке людей. Что-то, что росло в груди Харучиё, как сорняк, пуская корни в самые глубокие слои его души.

Это было рождение монстра.

***

      Спустя несколько часов. Больница.       Санзу не помнил, кто отвёз его в больницу. Возможно, Шиничиро. Возможно, Такеоми, что соизволил взять на себя роль старшего брата, а не быть жалкой пародией на него. Возможно, он просто появился там сам, оставляя кровавый след на асфальте. Всё, что он запомнил — это яркий свет операционной, запах антисептика и холодные руки врача в одноразовых перчатках, который накладывал швы. Иголка входила в кожу, и он чувствовал каждый стежок, но не мог закричать. Не мог даже вздохнуть. Потому что каждый раз, когда он открывал рот, он вспоминал: «Улыбайся».       Когда наложили швы и заклеили их бинтами, Санзу сидел в регистратуре. Пластиковые стулья были холодными и неудобными. В воздухе пахло хлоркой и чьей-то чужой болью. Он смотрел на спину Такеоми, который стоял у стойки регистрации, заполняя какие-то бумаги. Плечи старшего брата были напряжены, но не от беспокойства. От того, что он уже двадцать минут не курил. Такеоми злился. На то, что его оторвали от дел. На то, что он тратит своё время на этого неблагодарного брата, который вечно влипает в неприятности.       «Всё из-за тебя», — говорила эта спина. — «Если бы ты не был таким никчёмным, нам не пришлось бы здесь сидеть».       Такеоми не обернулся. Не спросил, как он себя чувствует. Не сказал, что всё будет хорошо. Он просто заполнял бумаги и злился на то, что не может закурить. И Харучиё смотрел на него и знал: «Он никогда не был моим братом. Он просто человек, который живёт в одном доме со мной».       Любой нормальный старший брат снёс бы лицо обидчику своего младшего. Но не Такеоми. Нет. Такеоми не стал разбираться в ситуации. Не пошёл и не избил Манджиро за то, что тот изуродовал лицо младшему Акаши. Не разорвал отношения с семьёй Сано. Такеоми так и остался лучшим другом Шиничиро. Фактически, старший Акаши проигнорировал всю эту ситуацию. Потому что статус, связи, уважение в банде — это было важнее, чем какой-то там мелкий, который вечно всё портит.       Даже до инцидента Такеоми всегда выделял Сенджу и жестко воспитывал Харучиё. Заставлял его нести ответственность за любые проступки девочки. Потому что он — мальчик. Мальчиков воспитывают строже. Конечно. И даже после того, как Санзу пострадал из-за лжи Сенджу, Такеоми снова сделал виноватым его. Он не спросил о том, что было. Не выслушал обе стороны. Он просто поверил Сенджу. Потому что Сенджу — слабая. Сенджу — девочка. А Харучиё должен был быть сильным. Должен был уберечь её от ошибок. Должен был защитить её. Даже от самой себя. Даже ценой своего лица.       Харучиё сидел на холодном пластиковом стуле и смотрел на свои руки. На них ещё была засохшая кровь. Он не смыл её. Потому что это была кровь, которую пролил Майки. И он хотел сохранить её как можно дольше.       Потом появился Шиничиро.       Он выглядел уставшим. В его глазах было столько вины, что Харучиё стало почти жаль его. Шиничиро подошёл и сел рядом. От него пахло бензином и сигаретами — он, наверное, бежал сюда прямо из мастерской, закуривая от стресса на ходу. — Харучиё, — сказал он тихо. — Я... я не знаю, что сказать. Это моя вина. Я должен был следить за Манджиро. Я должен был...       Он замолчал, не находя слов.       А потом он взял Харучиё за руку. Сжал её. Сильно. Почти до боли. — Харучиё, — сказал он. Его голос дрожал. — Я прошу тебя. Позаботься о Майки. Ты должен защитить его. Ты должен быть рядом с ним. Он не плохой. Он просто сломан.       Харучиё смотрел в глаза Шиничиро. И видел в них не просто просьбу. Он видел мольбу. Мольбу человека, который знал что-то, чего не знали другие. Мольбу человека, который боялся за своего брата больше, чем за что-либо на свете. — Ты должен быть рядом с ним, — повторил Шиничиро. — Ты должен заботиться о нём. Это единственное, что я прошу тебя.       Харучиё кивнул.       Он не знал, что слова Шиничиро станут для него священным заветом. Что он будет жить по ним. Что он будет убивать по ним. Что он будет разрушать себя по ним. — Я позабочусь о нём, — прошептал он. — Я буду рядом с ним. Всегда. До конца.       И это была не любовь.       Это было благословение. Благословение Шиничиро. Благословение бога, который сказал: «Ты нужен ему. Ты важен. Ты должен быть рядом».       Слова старшего Сано легли на уже сломанную психику Санзу, как семя в подготовленную почву. Он послушался. Вернулся к Майки. И окончательно превратил свою преданность в безумный культ. Потому что теперь у него была миссия. Миссия, данная самим Шиничиро. Миссия, которая оправдывала всё.

***

      Годы шли. Харучиё и вправду разорвал отношения со своей семьёй. В одну из их многочисленных ссор, тогда ещё, младший Акаши просто порезал ему лицо и ушёл из дома.       Сменил номера, снял в свои пятнадцать себе квартиру, не без помощи взрослых друзей, конечно. И сменил фамилию с Акаши на Санзу.

В тот день умер Харучиё Акаши и родился Харучиё Санзу.

***

      Харучиё стоял в дверях кухни, глядя на спину брата. Прямую, напряжённую, отстранённую. — Такеоми, — сказал он. — Я ухожу.       Брат не обернулся. — Надолго? — равнодушно спросил он. — Неважно.       Такеоми наконец повернулся. Его взгляд скользнул по лицу Харучиё — по шрамам, которые уже стали привычными, по глазам, в которых больше не было надежды. Только раздражение. — Опять твои драмы? Ты думаешь, если уйдёшь, я будет бегать за тобой? Заняться мне больше нечем, в свои то двадцать четыре года.       Харучиё чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. То самое, что родилось во дворе додзё. То самое, что росло в нём все эти годы. — Ты даже не спросишь, почему я ухожу? — спросил он.       Такеоми вздохнул. Устало. Раздражённо. — Потому что ты слабый. Потому что не можешь справиться с тем, что жизнь не даёт тебе того, чего ты хочешь.       Харучиё улыбнулся. Криво. Безумно. — А ты? Ты не слабый? Всю жизнь Вакаса и Бенкей на тебя смотрят с высока.       Такеоми закурил прямо на кухне, ему было плевать, он сам устал, от Санзу, от того, что тот в свои пятнадцать почему-то... Не может быть самостоятельным. — Вещи помочь собрать?       Эта фраза стала спусковым крючком.       Санзу не помнит, как достал нож, не помнит, как с яростью набросился на брата. Он помнил, что в этот момент Такеоми даже не вздрогнул. Он смотрел на лезвие с усталым спокойствием человека, который уже видел всё. Который уже не удивлялся ничему.       Харучиё лишь помнил, как лезвие прошлось вертикально от лба до уголка губ. Старший Акаши успел закрыть глаз и отпихнуть брата. Вертикальный порез, что рассек бровь и проходил сквозь всё лицо. Такеоми не закричал. Не отшатнулся. Он откинул младшего, как ненужную вещь, и стоял, глядя на Харучиё. — Сделал, — сказал он. Голос был ровным. — И что дальше?       Харучиё дрожал. Рука, державшая нож, тряслась. Он хотел, чтобы брат испугался. Чтобы тот понял, какую боль он причинял ему все эти годы. Чтобы тот хоть раз — хоть на секунду — почувствовал то, что чувствовал он.       Но Такеоми просто стоял и смотрел на него. Без страха. Без сожаления. Кровь стекала на ресницы, на подбородок, на фильтр сигареты, что брат так и не отпустил. — Ты закончил? — спросил Такеоми.       Харучиё опустил руку. Нож выпал из пальцев, звякнув о пол. — Ты никогда не был мне братом, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Такеоми. Его голос был спокоен. Почти устал. — Иди. Дверь не заперта.       Харучиё развернулся и пошёл к выходу. На пороге он остановился. Повернул голову. Посмотрел на брата — на его лицо, с которого капала кровь. На его глаза, в которых не было ничего. — Ты воспитал меня плохо, — сказал Харучиё. — Ты сделал меня таким.       Такеоми не ответил.       Он просто стоял и смотрел на распахнутую дверь. Смотрел, как его младший брат уходит.       И он знал: это только начало. Что однажды Санзу вернётся. Что однажды он сделает что-то такое, что уже нельзя будет исправить. И он обязательно позволит Сенджу наказать его. Потому что он, Такеоми, слишком долго закрывал глаза на то, что творится в его семье.       «Ты вырастил монстра», — думал он. — «И теперь он ушёл в мир».       Харучиё вышел. Дверь захлопнулась.       На улице было холодно. Он поднял воротник куртки и пошёл по пустой улице. Его руки дрожали. Но не от холода. Он сделал это. Он порезал лицо брату. Он стал похож на Майки. И это было... приятно. Как будто теперь он король.

***

      Санзу менялся в поведении как по щелчку пальцев. В юные годы, до встречи с Ясухиро Муто, он был дикой лошадью, что постоянно пытается ввязаться осознанно в неприятности. Из-за чего с ним трудно было справиться другим капитанам Тосыф. Чтобы обуздать хоть чуть-чуть этот ураган, его часто не допускали на собрания из-за его «скверного характера».       После того, как Мучо стал капитаном пятого отряда, а Харучиё его заместителем — второй подуспокоился. Заслуга Ясухиро или взросление? Не понятно. Да, в то время Санзу обладал спокойным нравом и редко говорил. Его отмечали как чрезвычайно преданного и доброго к тем, за кем следовал и кого он боготворил. Однако, доказательств нет, что это было от чистого сердца, ведь он также довольно манипулятивен и исключительно хорошо умеет обманывать других.       Несмотря на то, что капитан пятого отряда был... Добр к Санзу? Ведь именно он подарил ему маску, чтобы тот скрывал уродство на лице. Именно Мучо купил своему заместителю его любимый чизкейк. А Санзу соврал, что не любит сыр. После этого разговоров не последовало.       Но всё это — ничто перед любовью и обожанием по отношению к Сано Манджиро.       Харучиё настолько был поглощён этим всем, что стремился защитить Майки или его образ всеми способами, что в одиночку напал на банду, когда они плохо отзывались о Тосве. Но защищал ли он честь банды? Нет. Он защищал честь лидера и основателя. Сказав что-то о Дракене или упаси, господь, Баджи, которого Санзу хотел убить — он бы и пальцем не пошевелил. Но задеть лидера — это другое.       Но тогда ещё были остатки рассудка, он был предан и Мучо, который проявил к нему искаженную доброту. И Санзу ответил по своему, как умел, криво, неприятно — притащив на день рождения своего капитана в качестве подарка волосы избитых людей, которым не нравился Ясухиро. Муто не оценил подарок, но Санзу не придал значения: «Капитана фиг поймёшь».       Но верность Сано — выше любого капитана пятого отряда. Потому он последовал за Ясухиро Муто в ряды «Поднебесья», чтобы шпионить. Внедрился в стан врага, чтобы пресечь предательство, контролировать ситуацию изнутри и в нужный момент устранить Муто.       Уход в другую группировку в качестве «предателя» был частью скрытой игры, необходимой для того, чтобы нейтрализовать угрозы для Томан и лично для Майки.       Собственно поэтому Санзу и убил Мучо, как только тот вышел из под ареста. Убил и расчленил так, чтобы никогда не нашли ни одного фрагмента останков. Да и кто его будет искать? Изана? Мертв. Хайтани? Они зациклены только на себе. Какучо? В больнице. Шион и Моччи? Пф.       Несмотря на доброту к себе — Санзу сознательно выбирал саморазрушение и слепую веру в Майки, своего мучителя.

***

      Собрание Тосвы. Поздний вечер.

             Харучиё стоял в толпе, глядя на Майки. Тот стоял на ступенях, разговаривая с кем-то. С Такемичи.       Санзу ненавидел Такемичи. Ненавидел каждой клеткой своего тела.       Но он молчал. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Через маску. Через свои холодные глаза.       Майки улыбнулся Такемичи. Настоящей улыбкой. Тёплой. Искренней. Той, которую он никогда не дарил Санзу. Той самой инфантильной, светлой, будто бы черного импульса в его теле никогда не было.       Он смотрел на это. И внутри него что-то переворачивалось.       «Почему ему? Почему не мне? Я был рядом с тобой всё это время. Я убивал за тебя. Я умирал за тебя. А ты улыбаешься ему».       Он молчал. Не двигался. Не показывал эмоций.       Только глаза — голубые, уставшие, безумные — сверлили Такемичи.       Когда встреча закончилась, Санзу вышел прочь с территории парка. Спокойно. Медленно. Никто не заметил, что его руки дрожат. Никто не заметил, что его дыхание стало прерывистым.       Он пошёл домой.

***

Квартира Санзу. Вечер.

      Он вошёл в гостиную. Снял маску. И посмотрел на стену.       Ту самую стену, на которой висел телевизор.       Он ударил по ней кулаком. Один раз. Второй. Третий.       Стена была твёрдой. Костяшки разбились почти сразу. Кровь выступила на пальцах, размазываясь по белой краске.       Он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость. — Почему он улыбается тебе? — крикнул он в пустоту. — Почему ты, а не я? Я был рядом. Я делал всё. Я заботился о нём. Я!       Он ударил снова. Стена треснула. Гипсокартон поддался, оставляя вмятину.       Он ударил ещё раз. И ещё. И ещё.       Стена была покрыта кровью. Костяшки были разбиты в мясо. Но он не останавливался. — Ты не заслужил его, — прошептал он. — Ты не заслужил его улыбку. Ты не заслужил ничего.       Он упал на колени. Перед стеной. Перед кровавым месивом, которое он создал. — Я убью тебя, Такемичи, — сказал он тихо. — Я убью тебя. Я убью всех, кто встанет между нами.       Он поднёс разбитые руки к лицу. Посмотрел на них. На кровь.       Это была его кровь. И он улыбнулся. — Я забочусь о тебе, — прошептал он. — Я всегда забочусь о тебе.

***

2008 год.

      Дом. Квартира Санзу. Поздний вечер.       Дверь захлопнулась за спиной с глухим звуком, от которого по позвоночнику пробежала знакомая дрожь. Не от страха. От облегчения.       Он был дома. В своей крепости. Квартира, что он снял благодаря парочке своих взрослых людей, встречала уже на протяжении двух лет. И она его встречала — всё лежало так, как нужно ему. Нет табачного запаха от сигарет Такеоми, нет бардака от Сенджу, которая каждый день что-то раскидывала, а потом не могла найти.

Это его квартира.

      Двенадцать часов. Шестьсот шестьдесят минут. Тридцать девять тысяч шестьсот секунд — вне этой квартиры. Вне его территории. Вне его контроля.

Отвратительно.

      Он выпрямился. Провёл рукой по лицу. Пусто. Маску он перестал носить после того, как избавился от Мучо и избежал ареста, в отличие от других членов Поднебесья.       Пальцы коснулись шрамов — грубых, застарелых, давно заживших, но всё ещё болезненных. Кожа натягивалась при любой попытке проявить эмоцию, но он научился жить с этой болью, игнорировать как назойливую муху.       Он аккуратно снял обувь. Бережно, почти нежно. Потому что задник ботинок не должен деформироваться. Потому что если обувь начнёт натирать — появятся красные пятна на лодыжках. А красные пятна — это грязь, его дискомфорт. А дискомфорт — это то, что выводит его из себя.       Ботинки встали на полку ровно. Пара к паре. Как солдаты в строю.       Санзу выпрямился и заглянул в отражающее стекло — большое настенное зеркало у входа, всегда идеально чистое, без единого пятнышка.       В зеркале он видел то же, что и вчера, и позавчера, и в прошлом месяце, и в прошлом году. Розовые волосы — когда-то яркие, но теперь тусклые от дурацкого совета Баджи — торчали в разные стороны. Несколько прядей выбились из хвоста, который он собрал ещё с утра. Хвост держался на честном слове и одной резинке, которая перетягивала волосы, давила на голову.       Голубые глаза. Уставшие. Хотя они всегда были уставшими. Он заметил, что устал, когда ещё был Акаши.       Шрамы. Давно заросшие, уже не кровоточащие, уже почти белые на фоне бледной кожи. Но всё ещё здесь. Для кого-то уродство, а для Санзу — символ его помешательства. Символ того, что когда-то Шиничиро разрешил ему дальше дружить с Манджиро.       Санзу провёл пальцами по шрамам. Коснулся уголков губ — тех самых, где когда-то Майки разорвал ему рот. Он помнил этот день. Помнил каждую секунду. Помнил вкус крови. Помнил, как Майки сказал: «Улыбайся».       Он улыбнулся. Криво, но по-своему, как умел.       Он отвернулся от зеркала. Достал влажную салфетку — но достались две. Ну и ладно, одна для рук, вторая — для лица. Руки были чистыми. Удивительно. Обычно после «работы» на них была кровь, чужая, что попала из разбитого носа или челюсти, и его собственная, костяшки постоянно были разбиты, то ли о стену, то ли о лицо оппонента.       Он вытер руки. Потом — лицо. Аккуратно, как будто это было лицо любимого человека. Прошёлся по шрамам, по щекам, по подбородку. Салфетка осталась чистой. Но он всё равно каждый раз протирал лицо, убрать пот, грязь.       И двинулся в гостиную.       Квартира встретила его тишиной и приглушённым, мягким светом.       Он прошёл мимо дивана. Мимо шахматной доски, которая ждала его хода. Мимо стопки автомобильных журналов, которые он перечитал уже сто раз. Мимо стереосистемы, которая пылилась без дела.       В мини-холодильнике, что стоял прямо в гостиной, чтобы не ходить на кухню, лежали остатки вчерашнего ужина.       Чизкейк. Половина. От той самой сладкой, идеально ровной дольки, которую он купил вчера в кондитерской неподалёку.       Санзу достал коробку. Открыл. Запах — сладкий, сливочный — ударил в ноздри. Но вместе с ним пришёл запах заветренности. Чизкейк уже не был таким нежным. Края подсохли, а начинка слегка обветрилась. — Не вкусный, бля, — сказал он вслух. Голос звучал глухо в пустой квартире. — Идти в магазин — лень.       Он всё равно сел на диван. Опустил ноги на пол, чувствуя, как ковёр касается ступней — мягкий, ворсистый, напоминающий о том, что он дома. Взял ложку. Отломил кусочек.       Ел он медленно. Наслаждаясь каждым кусочком. Вкус сливочного сыра, смешанного с сахаром, таял на языке. Сахарное печенье, на котором возвышалась основа, всё ещё хрустело — не так, как вчера, но достаточно, чтобы почувствовать текстуру.       Он закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он снова там — с Мучо. С человеком, который купил ему этот чизкейк. Который дал ему маску. Который был по-своему добр к нему.

А потом он убил его.

      Санзу открыл глаза. Посмотрел на пустую коробку. На крошки на дне. — Ты был добр ко мне, — прошептал он. — Но ты предал короля. Ты заслужил смерть.       Он закрыл коробку и отправил её в одно из многочисленных мусорных ведёр, что стояло у него возле дивана.

***

      Санзу стоял под душем, позволяя горячей воде стекать по плечам, по спине, по торсу, на котором виднелось очертание мышц, но не так, как хотелось бы, недостаточно массы, по шрамам на лице, которые никуда не уходили.       Рука потянулась за шампунем. На банке красовалась надпись: «Для сухих и повреждённых волос».

Баджи, сука.

      «Какой у тебя шампунь, Баджи?» — спросил он тогда. Ему было интересно. Санзу хотел знать, чем этот придурок пользуется, что его грива выглядит так хорошо. Баджи посмотрел на него как на идиота и сказал: «Ты всё такой же странный. Это просто мыло».       Харучиё его ещё тогда поблагодарил и попробовал. И волосы превратились в солому. Сухие, ломкие, безжизненные. Он ненавидел Баджи за это. Ненавидел так сильно, что пообещал себе: если они когда-нибудь встретятся снова, он убьёт его.       Он налил шампунь на ладонь. Запах — мятный, резкий — ударил в нос. Он начал намыливать волосы, массируя кожу головы. Густые, длинные, розовые — теперь уже сухие и ломкие. — Спасибо, Баджи, — пробормотал он, растирая пену по корням. — Совет с мылом — ахуенен. Благодаря тебе мои волосы — солома.       Он говорил это вслух, в пустоту. Потому что Баджи не мог слышать. Баджи был мёртв. Баджи себя убил. Но Санзу хотел сделать это лично сам. Хотел перерезать ему глотку. Хотел посмотреть, как кровь хлынет из его шеи, а заодно заполнит его лёгкие и начнётся аспирация. Кейске захрипит, ведь Харучиё обязательно бы задел трахею.       Он представлял этот момент снова и снова. Каждую ночь. Каждый раз, когда мыл голову. — Жаль, что ты умер, — продолжил он, смывая пену. — Не успел тебе перерезать глотку, ублюдок.       Вода стекала по лицу, смешиваясь с пеной, и Санзу закрыл глаза. Он представил эту сцену. Как он держит нож. Как он подходит к Баджи. Как тот улыбается ему — своей дурацкой, самоуверенной улыбкой, оголяя свои ублюдские клыки. Как он говорит: «Ты всё такой же странный».       А потом Санзу наносит удар. Как лезвие проходится по шее, кадыку, как сантиметр за сантиметром начинает сочиться кровь. Смотрит, как он падает. Как умирает. Как его чёрные волосы падают на пол, смешиваясь с кровью. И он, Санзу, стоит над ним и не испытывает никакой жалости. — Сам ты странный, Баджи. Я хотя бы живой.       Вода затихла. Наступила тишина — только капли воды стекали с его тела, падая на кафельный пол.       Он стоял в душевой, мокрый, голый. И смотрел на запотевшее зеркало. В нём отражался размытый силуэт — не его, ничей. — Я убью тебя, — сказал он тихо. — Я убью тебя в следующей жизни. Если она у нас будет. Если я не умру раньше. Я убью тебя за мыло, Баджи. За то, что мои волосы теперь — солома.       Санзу вышел из душа. Взял полотенце — белое, идеально чистое, пахнущее кондиционером. Начал вытираться. Медленно. Аккуратно.       На низ были накинуты домашние штаны. Выйдя из ванной, он заметил, что запотевшее стекло начинает проясняться. И там, в отражении, он снова увидел своё лицо. Шрамы. Клеймо. Доказательство того, что он принадлежит Майки.       Он улыбнулся. — Видишь, Майки, я всё ещё улыбаюсь.

***

Санзу лёг на кровать. Смотрел в потолок. На полке над кроватью лежал телефон. Он проверил его. Ни одного сообщения. Ни одного звонка.

Конечно.

      Манджиро не разделял фанатизма Харучиё. У Майки всегда были правильные люди, что не давали ему полностью погрузиться во тьму и проявить свой чёрный импульс в полной мере. Дракен, Эмма, Тосва...

Такемичи.

      Чертов Такемичи, как же Санзу его ненавидит.       Он перевернулся на бок, поджал колени к груди — поза, в которой он чувствовал себя защищённым. В детстве он спал так, когда Такеоми орал на него. Когда Сенджу сваливала на него свою вину. Когда он просыпался ночью от того, что ему снился тот день во дворе додзё.       Санзу был с Майки с детства. Он знал его ещё совсем маленьким, когда им было по девять лет. И ни разу не подорвал его доверия. Он всегда рядом. Всегда на подхвате. Всегда готов умереть. Всегда готов убить.       Но пришёл Ханагаки. Слабак. Нытик. Бесполезный кусок мяса, который пинают все, кому не лень. Собачка для битья.       И даже он пользуется доверием у Майки больше — чем преданная псина в лице Харучиё.       Санзу сжал зубы так сильно, что челюсть заболела. Он закрыл глаза, но перед ними всё равно стоял образ Такемичи. Его глупое лицо. Его дурацкие слёзы. Его идиотская улыбка, которая заставляла всех вокруг улыбаться в ответ.

В Ханагаки бесило всё.

      Его запах. От него воняло протухшими носками и дешёвыми чипсами, так, что Санзу отшатывался на метр и позволял себе высказаться о том, что Такемичи — вонючка. Как можно приближаться к королю с таким запахом? Как можно стоять рядом с ним и дышать на него этим смрадом?       Бесило его нытьё. Он постоянно чуть что — сразу в слёзы. Харучиё нельзя было плакать. Даже когда ему порвали рот — он улыбался, потому что Майки так сказал. А этот слабак ревёт каждый раз, когда кто-то повышает на него голос. Как можно быть таким жалким?       Бесила его слабость. Он слабый. Он даже удар нанести не может. Почему он капитан первого отряда? Почему не Санзу? Он был в Томане дольше. Он был вернее. Он убивал ради Майки. А этот сопляк просто стоял рядом и плакал.

И эта его... харизма.

      Все сравнивают его с Шиничиро. Черт, Шиничиро на голову выше Такемичи. Нет в них схожести. Нет! Шиничиро был сильным. Он мог ударить. Он мог быть жёстким, когда это было нужно. А Ханагаки просто... существует. И каким-то образом притягивает к себе людей. Как мотыльков на свет.       Санзу ненавидел его. Ненавидел так сильно, что готов был убить. Но он не мог. Потому что Майки любил его. Потому что Майки смотрел на него с теплом, которого у него никогда не было для Санзу.

Бесит. Бесит. Бесит.

      Он перевернулся на спину. Посмотрел в потолок. Глаза привыкли к темноте, и он различал трещины на старой штукатурке. Они напоминали ему шрамы. Такие же неровные, такие же уродливые, такие же вечные.       Одно радовало: Манджиро распустил Токийскую свастику. Его ребята, что не оказались особо верными, разбежались кто куда. Такемичи сбежал в Брахман, конечно. Там и сестрёнка-неудачница, и брат-уебище. Тебе там самое место, Ханагаки, среди отбросов общества, рядом с Сенджу и Такеоми.       Санзу улыбнулся. Криво. Злорадно. — Сдохни там, — прошептал он. — Сдохни, и я буду смеяться над твоей могилой.       Он снова поднёс руку к лицу. Пальцы коснулись шрамов. Он поглаживал их — медленно, почти нежно, как будто это были не увечья, а татуировки. Как будто это были следы поцелуев.       Он вспоминал, как Майки тогда, без особых усилий, разорвал кожу и слой мышц, наградив девятилетнего мальчика изуродованным лицом.       Нет. Не изуродованным.       Он наградил клеймом. И причиной быть верным до конца.       И эта верность исполнила его мечту. Теперь он — заместитель главы Свастики Канто. Не Токийской, какая разница? Всё равно, он заместитель непобедимого Майки. Его мечта сбылась.

Но этого... мало.

      Чангу хотелось, чтобы всё внимание Манджиро было приковано к нему, Харучиё. Не как к члену банды. Не как к заместителю. Не как к верному псу. А как...       Он не мог подобрать описание.       Как к тому, кого Майки заметил. По-настоящему заметил. Как в тот день, когда он стоял на коленях в луже собственной крови, а Майки смотрел на него. В тот момент никого не существовало. Только он и Майки.       Харучиё давно ловил себя на мысли, что хочет, чтобы Манджиро ударил его вновь. Снова сделал больно — так же, как сделал в 1999 году. Снова выплеснул ярость, пустоту и тьму на него.       Потому что тогда всё внимание Майки будет принадлежать ему.       Он закрыл глаза. Представил, как это могло бы быть.       Майки стоит над ним. В его глазах — та самая пустота. Та самая тьма, которую Санзу так любил. Он хватает его за волосы. Рвёт. Бьёт. Кричит. А Санзу улыбается. Потому что Майки видит его. Потому что Майки делает ему больно. Потому что он снова становится тем единственным, кто существует для Майки. — Сделай мне больно, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста. Сделай мне больно. Я готов. Я всегда готов.       Он сжал одеяло в кулаках. Его тело дрожало — не от страха, а от желания. От того, как сильно он хотел, чтобы Майки снова коснулся его. — Ты не знаешь, как я тебя люблю, — сказал он. — Ты никогда не узнаешь. Потому что ты не смотришь на меня. Ты смотришь на них. На Дракена. На Такемичи. На всех, кто не достоин тебя.       Он улыбнулся в темноте. Криво. Безумно. Так, как умел только он. — Но я подожду. Я всегда буду ждать. Потому что однажды ты посмотришь на меня. И когда ты посмотришь — я буду там. Я всегда буду там.       Он закрыл глаза. И в темноте ему показалось, что он слышит голос Майки. Шёпот. Тихий, почти невесомый:

«Улыбайся, Санзу».

      И он улыбнулся.       В темноте. Один. В своей пустой квартире. Будто бы Майки видит его. — Я улыбаюсь, — прошептал он. — Я всегда улыбаюсь. Для тебя.       Фантазии пошли не в то русло. Он упустил момент, когда воображение перестало рисовать сцену убийства Кейске и начало выстраивать его идеальное взаимодействие с Сано.       Но Санзу не остановил их. Он никогда не останавливал их. Потому что это было единственное место, где он мог получить то, что хотел.       Он лежал на кровати, глядя в потолок, и перед его глазами разворачивалась картина. Такая знакомая. Такая болезненная. Такая родная.       Майки стоял над ним. Его фигура загораживала солнце — как в тот день, в 1999 году. Но сейчас он был не мальчиком. Он был королём. А Санзу был его подданным. Его псом. Его вещью. — Ты слишком много говорил, Санзу, — сказал Майки. Его голос был ровным, почти скучающим. Как будто он обсуждал погоду.       Санзу открыл рот, чтобы ответить. Чтобы сказать: «Я больше не буду, прости меня, я всё исправлю, я сделаю всё, что ты скажешь». Но Майки уже поднял ногу.       Фирменный удар. Тот самый, которым он вырубал своих врагов.       Нога врезалась в его лицо, и Харучиё почувствовал, как его голова дёрнулась назад, ударилась о землю. Зубы — те самые, которые ещё оставались во рту — хрустнули. Осколки пронзили губы, язык, дёсны.       Он не закричал. Он не мог закричать. Потому что Майки приказал ему улыбаться.       Санзу сплюнул. На землю упали осколки эмали, смешанные с кровью и слюной. Красное на сером. Грязное. Но он не обратил на это внимания.       Потому что следом пришёл ботинок.       Тяжёлый. Грязный. Подошва вдавила его лицо в землю, прижала щёку к холодной, влажной грязи. Санзу ненавидел грязь. Ненавидел всем своим существом. Он мог убить человека за то, что тот испачкал его дорогую обувь. Но сейчас он не чувствовал отвращения.       Потому что это был ботинок Майки.       Отпечаток подошвы красовался бы на его скуле, на щеке. Синяк в виде рисунка протектора. Доказательство того, что Майки коснулся его. — Не вижу улыбки, Санзу, — услышал он голос. Спокойный. Почти будничный. Слегка усталый. Холодный.       Санзу попытался улыбнуться. Мышцы лица — те самые, что были повреждены много лет назад — напряглись. Он чувствовал, как они сокращаются, как тянутся рубцы, как боль пронзает каждый сантиметр изуродованной кожи.

Но он улыбался.

      Не фальшиво. Не потому что надо было. А потому что он хотел. Потому что ему было искренне хорошо от того, что Майки обратил на него внимание. — Недостаточно радостно, Санзу, — сказал Майки.       И снова пинок.       В область губ. Туда, где были шрамы. Туда, где когда-то Майки разорвал ему рот. Теперь он добивал то, что начал много лет назад.       Остатки зубов вылетели вместе со сгустками крови и ошмётками дёсен. Санзу почувствовал, как его собственные зубы впиваются в его язык, разрывая его. Как кровь заливает горло. Как он едва не захлёбывается ею.

Но он улыбался.

      Следом ещё удар. Ещё. Ещё. И ещё.       Весь нос ботинка Майки был в крови. В слюне. В маленьких фрагментах эмали и дёсен. Красное на чёрном. Грязное на чистом.       А Санзу лежал на земле и улыбался.       Сквозь боль. Сквозь кровь. Сквозь осколки зубов, которые застревали в его горле.

Потому что Майки смотрел на него.

Майки видел его.

Майки был с ним.

      В тот момент никого не существовало. Только он и Майки. Только король и его пёс. Только бог и его жертва.

И Санзу был счастлив.

      Счастлив, как никогда в жизни. Счастлив, как в тот день, когда ему разорвали рот. Счастлив, как в тот день, когда он понял: его заметили. Его коснулись. Он существует. — Всё, что ты делаешь, — правильно, — прошептал он сквозь кровь. — Всё, что ты делаешь... я принимаю...       Майки стоял над ним. Его лицо было пустым. Как у бога. Как у ребёнка, который раздавил муравья и удивлён, что он больше не шевелится. — Ты всегда принимаешь, Санзу, — сказал он. — Ты всегда принимаешь. Это твоя проблема.       Он хотел ответить. Хотел сказать: «Это не проблема. Это любовь. Это всё, что у меня есть».       Но он не мог говорить. Его рот был разорван. Его зубы были выбиты. Его язык был в лоскуты.

Поэтому он просто улыбался.

      Улыбался и смотрел в глаза своему королю.              Он представил, как Майки схватил его за розовую копну волос. Не нежно. Не осторожно. А так, как хватают вещь. Длинные локоны были намотаны на кулак — раз, два, три оборота, пока корни не натянулись до предела. Пока несколько прядей не вырвались вместе с луковицами.       Санзу почувствовал, как его голова дёрнулась вверх. Майки поднял его на уровень своих колен без особых усилий. Как будто тот ничего не весил. Как будто он был пустым.       Корни тянуло. Несколько прядей были вырваны вместе с луковицами — он чувствовал, как они отделяются от кожи, как маленькие капельки крови выступают на месте разрыва. Но он не чувствовал боли. Не настоящей боли.       Всё его внимание было приковано к чёрным глазам Манджиро.       Он сходил с ума. От пустоты в этих глазах. От тьмы, которая скрывалась за ней. От жестокости, которая никогда не была направлена на кого-то другого. Только на него. Всегда только на него.       В этих глазах не было ничего. Абсолютная пустота. Та самая, которую Санзу видел в тот день, в 1999 году. Та самая, которую он искал всю свою жизнь. — Санзу, — сказал Майки. Голос сверху. Холодный. Усталый. — Ты жалкий.       Санзу кивнул. Он согласился. Он не смел отрицать это. Он был жалким. Он был ничтожеством. Он был псом, который лижет руку, которая его бьёт.       Но он был его жалким псом. И это делало его сильным.       Следом пришёлся удар коленом в область кадыка. Воздух ушёл из лёгких. Харучиё почувствовал, как начался отёк мягких тканей. Он не разбирался. Он не медик. Он знал только, что дышать стало тяжело. Почти невозможно.       Он пытался ловить воздух ртом. Разбитым. Без зубов. Жадно. Отчаянно. Судорожно.       Но он не пытался убежать. Не пытался защититься. Не пытался ничего.       Он просто стоял на коленях, задыхаясь, и смотрел в глаза Майки.       И внутри его домашних штанов начало жать. Горячо. Туго. Будто что-то хотело вырваться наружу. Будто его тело решило, что боль — это не боль, а ласка. Что удар — это не удар, а прикосновение. Что страдание — это не страдание, а любовь. — Ещё, — прошептал он. Голос был хриплым, почти неслышным. — Ещё... сделай мне больнее... пожалуйста...       Майки смотрел на него сверху. Его глаза были пустыми. Холодными. Безразличными. — Ты улыбаешься, — сказал он.       И Санзу знал: он улыбается. Криво. Страшно. С разорванными губами и выбитыми зубами.       Он улыбался. Потому что Майки смотрел на него.       Как же хотелось, чтобы Майки прямо сейчас его убил.       Не просто избил. Не просто покалечил. А убил. По-настоящему. Окончательно.       Санзу представил это с медицинской точностью. Как осколки рёбер пробивают лёгкие. Как кровь заполняет альвеолы. Как микрочастицы костей попадают в сосуды. Как блокируется крупный ствол лёгочной артерии. Как резко возрастает нагрузка на правый желудочек сердца. Острая сердечная недостаточность.       Медицинский термин. Холодный. Точный. Красивый в своей окончательности.       Он представил, как его сердце замедляется. Как каждый удар становится последним. Как мир начинает сужаться до точки — до лица Майки, которое склоняется над ним.

«Улыбайся, Санзу».

      И он улыбается. Даже сейчас. Даже когда его лёгкие заполнены кровью. Даже когда его сердце бьётся в последний раз.       Он улыбается. Потому что Майки смотрит на него.       Рука, что трогала правый шрам, опустилась к краю домашних штанов. Резинка аккуратно приспустилась. Взору голубых глаз попал эрогированный член.       Он был твёрдым. Напряжённым. Головка покраснела от прилива крови. На кончике блестела капля смазки.       Санзу сжал член в ладони. Сильнее. До боли. Он хотел почувствовать что-то реальное. — Ты сделал это со мной, — прошептал он. — Даже когда тебя нет рядом. Ты всё равно делаешь это со мной.       Он начал двигать рукой. Медленно. Ритмично. Каждое движение было как удар. Как пинок. Как то, что делал с ним Майки.       Он закрыл глаза. И снова увидел лицо Майки. Пустые глаза. Холодный голос.

«Улыбайся, Санзу».

      Он кончил. С резким, почти болезненным выдохом. С дрожью, которая прошла по всему телу.       Санзу лежал неподвижно, глядя в потолок. Его дыхание было тяжёлым. Его сердце билось так сильно, что он слышал его в ушах. Он поднёс руку к лицу. Посмотрел на пальцы — липкие, мокрые. Облизал их. Медленно. Смакуя вкус собственного возбуждения. Отвратительный вкус, возможно… Последствия того, что он уже начал баловаться запрещенкой? — Я не могу жить без тебя, — сказал он. — Я не хочу жить без тебя.       Он перевернулся на бок. Свернулся калачиком. Как в детстве. Как тогда, когда его никто не любил.       Но теперь он знал: его любит Майки. По-своему. Через боль. Через шрамы. Через разорванный рот.

И это было лучше, чем ничего.

***

2017 год.

      В Бонтене помешательство Санзу достигло апогея.       Наркотики. Бессонница. Постоянное напряжение. Всё это смешалось в его голове в коктейль, который назывался «любовь».       Он больше не прятал своё безумие. Он принял его и не стеснялся показывать. А какая разница? Он номер два. Он правая рука. Все эти жалкие: Хайтани, Какучо, Коконой — никто. Он. Только он. Он довёл Майки до того самого образа, что рисовало его больное воображение. Жестокий садист. Холодный. Отстранённый. С пустыми глазами, которые смотрели сквозь людей.       Санзу смотрел на него и видел идеал.       Король, которого он заслужил своей преданностью. — Ты наконец стал самим собой, — шептал Санзу, глядя на Майки, сидящего на троне в пустом зале. — Ты наконец стал тем, кого я всегда в тебе видел.       Майки не отвечал. Он просто сидел, уставившись в одну точку. Его глаза были пустыми. И Санзу улыбался. Потому что это была его тьма.       Это был самый ужасный сценарий.       Пока Санзу разрушал Майки окончательно, Такемичи всеми силами пытался спасти того, кто летел в пропасть. И быть может, если бы Такемичи не сумел, всё было бы именно так.       Санзу стоял бы над троном, глядя на короля, которого он создал. Короля, который больше не мог улыбаться. Короля, который больше не мог любить. Короля, который стал просто пустой оболочкой, заполненной тьмой.

И Харучиё был бы счастлив.

      Но Такемичи сумел. И возможно только благодаря этому все это не дошло до критической точки, которую уже ничем невозможно бы было исправить.